г) Антиреализм

Сознание субъекта эпохи постмодерна тяготеет к выходу за пределы реализма. По мнению Ж.-Ф. Лиотара, реальность, относящаяся к постсовременному состоянию мира, уже настолько дестабилизирована, что дает «материал не для опыта, но лишь для зондирования и экспериментирования»[53].

Актуальна проблема: насколько представляемая человеком правовая реальность соответствует реальности как таковой? Есть основания полагать, что в правовой сфере реальность в ее классическом понимании и образ этой реальности (означаемое и означающее) меняются местами. Реальности свободы личности и прав человека существовать не может, поскольку данных явлений в объективности нет. Даже конченный эгоист, отрекшийся от родителей и семьи ради удовольствий, не может быть свободным, потому что связан своими пороками и страстями хуже самого бесправного раба. Применительно к человеку естественную природу имеют не права, а обязанности, ибо именно выполняя обязанности перед ближними человек самореализуется и испытывает подлинное блаженство.

С одной стороны, постмодернисты обращаются к опыту, опыт – основная тема постмодерна. Если нечто не поддается опытной проверке, постмодернист не признает его сущим. Но с другой стороны, такой механистический эмпиризм приводит постмодерниста к зацикленному восприятию исключительно внешних проявлений права. Этим обусловлен антиреалистический характер постмодернизма. Для большого количества ученых-юристов категории «принципы права», «дух права», «правовая доктрина» остаются недоступными по причине абсолютизации формы права.

Глобалисты Нового времени абсолютизировали гносеологическое значение опыта, нынешние – исключают опыт из реальной жизни человечества. Погружая человека в мир телетехнологий и цифровой информации, постмодернисты подменяют реальность виртуальным образом. Знак, изображение, миф в юриспруденции начинают наполнять смыслом наши мысли, становясь единственно для нас существующими. Проживая свою уникальную и неповторимую жизнь, современный человек много времени проводит за созерцанием образов виртуальности, пребывая в состоянии абсолютной пассивности, растворенности в образах, лишенных всякой практической пользы. Однако такие юридические репрезентации как «равенство сторон в договоре», «свобода совести», «конституционализм» сами являются репрезентациями обозначений, а последние – обозначениями обозначений.

В итоге человек имеет лишь искаженное представление о праве, но не знает и не может понять, каково право на самом деле. «Реальностью» права становится игра означающих, отсылающих к другим означающим. Калейдоскоп означающих терминов делает ненужным истинное знание о праве (например, в отечественном правоведении активно используются понятия «пробел в праве», «правовой вакуум», «неполнота правового регулирования» притом, что право в отличие от закона не может быть пробельным в силу своего духовно-ценностного содержания).

В данном случае речь идет об инертности, лени и неразборчивости потребителей техно-культуры ХХI в. Современный человек  готов тратить значительные средства, чтобы наслаждаться образами, не имеющими основы в реальности. Этот новый вид развлечения захватывает большинство членов социума и едва ли не всех представителей молодежи. В качестве отдушины современный человек весь день готов сидеть в Интернете, а вечером часами смотреть телевизор – отсюда растворение человеческого мира в виртуальном.

Виртуальные образы имеют более интенсивную окраску, чем объекты реальной действительности, и человеческая психика их выделяет как все необычное. Однако нетрудно заметить, что среди виртуальных образов явно доминируют образы нечистой силы, тиражируемые в современных компьютерных играх, анимации и т.д. Героями современных «блокбастеров» и компьютерных технологий выступают привидения, гномы, ведьмы и т.п., которые, с одной стороны, разрушают психику людей, а с другой, размывают грань между нормой и патологией. При помощи виртуальных образов производится сверхстимуляция тех чувств и желаний современного человека, которые удобны и выгодны мировым деструктивным силам. Людям эпохи постмодерна знакомо ощущение постоянной неудовлетворенности, питающее поиск новых наслаждений, а, следовательно, новые расходы и чьи-то сверхприбыли. И чем глубже порок, тем сильнее страсть, а значит, выше доходы индустрии порока. Эта доходная схема эффективно работает в условиях, где абсолютизируется свобода под лозунгами прав человека и демократии.

Прототипом постмодернистской юриспруденции может служить компьютерная виртуальная реальность. Программы, файлы, линии, точки, всевозможные знаки и символы – вот мир новой юридической реальности. Из них можно построить все, на что способна фантазия, в которой преобладает не нравственное чувство и здравый смысл, а ассоциации, желания, беспорядочное движение мысли, не знающее границ. Только рамка дисплея способна из этого множества выхватить нечто на какой-то момент цельное или кажущееся таковым.

Постмодернистское сознание отрицает Истину как нечто застывшее, раз и навсегда данное, оно открыто идеям виртуальности, вероятности, идее равноправного и одновременного действия различных интерпретаций права. Поощрение параллельного существования противоположных правовых реальностей свидетельствует о стремлении использовать вместо фундаментальных законов элементы случайности и языковой игры. Отрицание абсолютной истины дает возможность рассматривать право как метафоричное понятие. Эта операция позволяет постмодернистской юриспруденции свести проблему правопонимания к числу оторванных от непосредственных жизненных проблем. В итоге юристы видят только служебные, инструментальные и формальные проявления права, но не замечают его глубинных констант. Такие юристы готовы обслуживать любую нечистоплотную акцию, поскольку религиозно-нравственная основа права не были актуализированы в период их подготовки, не становятся они востребованными и в юридической практике.

Проблематика отечественных юридических исследований 1990-начала 2000-х гг., судя по содержанию публикаций и выносимых на защиты диссертаций, тоже носит виртуальный характер.  О чем, например, чаще всего писали в этот период представители науки конституционного права: о парламентаризме, о многопартийности, о свободе и достоинстве индивида, о местном самоуправлении – то есть апеллировали к виртуальным образам, у которых нет не только в российской, но и в мировой действительности реальных прототипов и эквивалентов.

Постмодернистская юриспруденция изобилует так называемыми симулякрами. Симулякр (от французского «simulacres, simulation» – симуляция) – термин постмодернизма, свойством которого является принципиальная несоотносимость  юридических объектов с реальностью. Принцип реальности правовых явлений утрачивается и заменяется проектом, процессом, фетишем. Генетически понятие симулякра восходит к платоновскому «симулякрум», обозначавшему «копию копии». Симулякр отрицает и оригинал, и копию, и образец.

Законодательство в эпоху постмодерна принимает такой «гиперреалистический» характер, что существует самостоятельно по отношению к обществу как собрание симулякров-мифологем. А постмодернистское общество умеет обходиться без законодательства, предпочитая налаживать жизнь на корпоративных нормах. Гиперреальность в постмодернистском учении включает в себя разнообразные реальности, которые не обязаны соответствовать действительности. Изобретаемая юридизированная, но не правовая реальность оказывается симуляцией реальности, но более необходимой для архитекторов нового мирового порядка, чем сама реальность.

Игры постмодернистов с действительностью направлены на подмену обозначаемого обозначающим, реальности – знаком. В результате депутаты парламентов получили знаки народных представителей, избиратели – знаки прямых и равных выборов.

Процесс виртуализации права творит так называемую гиперреальность, одновременно заявляя о ее относительности. Согласно У. Эко, «гиперреальность – это мир абсолютной, идеальной подделки»[54]. Созданная виртуальная юриспруденция сама, будучи фантомом, порождает другие фантомы. Низменные страсти пытаются прикрыть высокими идеалами. В итоге формируется иллюзия правопорядка на фоне перекошенного правосознания современного человека.

Антиреализм постмодернистов проявляется и в их суждении о том, что для человеческого общества не существует изначальных нормативных правил по поводу того, что допустимо делать в конкретной ситуации, а что недопустимо. Постмодернисты отвергают явление права как эталона Любви, Добра и Красоты, имеющего регулятивную силу даже в отсутствие прямых законодательных предписаний. Люди эпохи постмодерна не желают связывать себя чем бы то ни было, они готовы изменяться и менять все окружающее. Индустрия моды и дизайна наряду с масс-медиа и современной политикой формируют соответствующее настроение в обществе. Жажда перемен как выражение чувства неудовлетворенности реальностью будет сопровождать общество до тех пор, пока в нем не будет духовной основы, состоящей из органического единства права, религиозной веры и нравственности.

Прорыв к иной реальности (выгодной архитекторам глобализации) возможен в разнообразных формах, например, шизофрении, психоделии, наркомании, алкоголизма, аномальных сексуальных проявлениях, но мир пока не созрел к переходу от невротического к шизофреническому типу культуры. Поэтому постмодернистская юриспруденция продолжает превращать мир в хаос, где очертания предметности расплываются, перестают соответствовать сущности. Размывается грань между нормальным и ненормальным, реальным и нереальным. Акцент на свободах человека обеспечивает выход за пределы стабильного упорядоченного традиционного общества. Но данный выход лишь подтверждает болезнь цивилизации, ее неадекватность замыслу Творца и природе человека. Человек в такой цивилизации испытывает дискомфортное состояние, подавленность, страх, но все глубже затягивается в вакханалию страстей, следуя общим правилам игры.

Таким образом, постмодернистская юриспруденция утверждает новые интерактивные стандарты правотворчества и правореализации и стремится создать принципиально новую юридическую среду (виртуальный мир). Играя со смыслами вечных правовых категорий, постмодернизм говорит о реальностях, тем самым отрицая реальность как таковую.