§ 1. Нормативное предписание и норма права - идеальные модели юридических обязанностей

Известно, что особенности, содержание и назначение норм права — это не тождественные понятия. Регулируя поведение субъекта праві, оказавших­ся участниками общественных отношений, по поводу которых государство выразило свою волю, норма права всегда имеет неизменный компонент, со­ставляющий её сущность — наделение субъекта права юридическими права­ми и.

Не отрицая справедливость этой позиции, нам представляется необ­ходимым сделать несколько уточнений общетеоретического (философского) плана, позволяющих расширить границы привычного определения нормы права.

Прежде всего следует определить норму права не только как волю го­сударства, но и как интер субъективно значимую для субъекта права. Интерсубъектнсностъ права — это не процесс интернирования норм права в создание личности, это процесс узнаначаш, ожидания одинакового резуль­тата,.

125 порождается совместной деятельностью, практикой»^[148]. Семантика слова «право»,- пишет Г.Т. Черни б ель, - это «естественная или конвенционально обусловленная (в форме религиозного предписания, народного обычая, го­сударственною закона) возможность поступать, действовать определенным образом»^[149].

Представляется необходимым сделать еще одно уточнение, расширяю­щее границы правовой нормы. Речь идет о свободе как антагонисте права. Мы уже обсуждали эту проблему в предыдущих. параграфах, здесь же речь идет о том, что свобода в правовой системе любого государства может трак­товаться по-разпому и, как правило, крайне абстрактно, но реализовываться она может, как и право, как и обязанность, только посредством согласия в сообществе людей относительно того, что является свободой и, следова­тельно, только как правовая.

126 рациональности, тоже приходит к аналогичному выводу: «свобода идет впе­реди рациональности, но рациональность настигает её, превращая свободную деятельность (кажущуюся нерациональность) отдельных людей в рациональ­ную деятельность для всех»^[151].

Таким образом, норма в своей основе фиксирует элемент самоограни­чения субъектов права, что и делает, в конечном счете, её восприимчивой субъектами права. Государственное принуждение в данном случае выступает не доминантой правовой формы, а выражением общего согласия и применя­ется к нарушителям этого общего рационального согласия. Так, например, Э.Дюркгейм приходит к следующему объяснению тайны нормативной зна­чимости: «нормы обладают внутренне (курсив наш — Р.К.) обязывающей си­лой ввиду их морального авторитета, а мораль, в свою очередь, имеет свя­щенные основания. На это указывает сходство между значимостью мораль­ных правил и аурой священного. Моральные предписания, с одной стороны, требуют от индивида определенной самоотверженности, способности под­няться над своими интересами. Однако это самоограничение воспринимается морально действующим человеком как благо, которого он сам желает* Мо­ральный субъект подчиняется не внешне навязанной силе, а авторитету, пользующемуся уважением.

И ещё одно соображение, вытекающее из наших рассуждений о струк­туре юридической обязанности, рассмотренной в главе 1 настоящего иссле­дования. Вопрос касается интереса, который объективно фиксируется право­вой нормой. Интерес может быть естественным (природным, биологиче­ским) и анLponorcHIIbIM (производным от деятельности человека). Интерес пронизывает правовую норму, наполняет её конкретным содержанием. Без интереса норма права становится бессодержательной, а право в целом теряет

127 спой рациональный смысл. Интерес также,, по нашему мнению, не должен подменять юридическую обязанность. Он является стержнем как гипотезы, так и диспозиции, и санкции. В этой связи мы не можем согласиться с мне­нием А.В.Малько и В.В. Субочсва о том, что «законный интерес, в отличие o^rι юридической обязанности, беднее выглядит по содержанию и структуре: в большинстве своём формально в законодательстве не закреплен и не имеет системы; носит неопределенный характер; связывается в основном с использованием права как формой его реализации; предполагает удовлетво­рение интересов прежде всего самого субъекта, лоеит диспозитивный ха­рактер; в случае его нс исполнения не влечет государственного принужде­ния; выступает не основным, по подчас не менее важным путем удовлетво­рения интересов и потребностей граждан; представляет собой более низ­кий уровень и менее совершенную форму опосредования различного рода интересов; выступает менее четким и юридически обеспеченным, но подчас более глубоким подспособом правового регулирования»³. Авторы явно себе противоречат, далее сами развивают мысль о том, что в правовой статус личности входят, к примеру, не только юридические обязанности, но и юри­дические средства их обеспечения, что делает конкретное обязывающее пра­воотношение более четко определенным по сравнению с другими. А раз так, то интерес — явление всегда фиксируемое нормой права, т.с.

128 юридической прочностью, цельностью, завершенностью»^[154]. Е. А. Лукашева, по сути дела, отстаивает ту же самую позицию, полагая, что «вся система прав и свобод строится таким образом, чтобы обеспечить законные интересы людей и предотвратить возможное ущемление их прав и свобод в результа­те злоупотребления такими правами и свободами со стороны отдельных лиц»^[155].

Таким образом, нам представляется вполне обоснованной такая широ­кая трактовка правовой нормы за счет включения в неё интерсубъективности права, правовой свободы, интереса как стержня её гипотезы, диспозиции и санкции. Для уточнения в целом нашей позиции относительно сущности нормы права необходимо также подчеркнуть, что норма права нетождест­венна C правом. Право - ото источник нормального акта, который одновре­менно является и его критерием. Право, содержащее природный и социаль­ный концепт, не всегда реализуется в норме права системно; чаще всего од­носторонне и в ущерб естссTBCHHOMy компоненту. Это, по мнению Л.Н.Завадской, предполагает «необходимость признания самостоятельности права как источника нормативного акта, а как следствие этого, и признание в дальнейшем необходимости разработки специальных критериев, позво­ляющих соотнести положения, содержащиеся в нормативном акте, с правом определить адекватность отражения права в нормативном акте... К сожале­нию, в сегодняшней правовой доктрине нет разработанных критериев, позво­ляющих соотнести юридическую, официально закрепленную нормативность с правом, позволяющим судить об адекватности отражения права в норма­тивном акте.

129 в нормативный акт, а затем и надлежащий контроль за функционированием исполнительной власти, нормативных актов»¹¹. Е.А.Лукашева рассматрива­ет нормы права как эталон оценки деятельности людей в качестве свое­образной системы оценок объективной реальности, представляя собой син­тез ценности и оценки^{[156][157][158]}, Автор, справедливо полагая, что социальная ответ­ственность присутствует в структуре любых общественных отношений, в том числе, разумеется, и правовых, проявляется как объективная нормирован- UOCTL этих отношений, «.. .Нормативность как единство сущего и должного, как «императив Eioe свойство бытия» неотделима от ответственности. Норма - это не только мера свободы, но и мера ответственности»^[159]. Мы также соли­дарны с мнением Б. А Лукашевой, которая рассматривает юридическую от­ветственность в системе правоотношения, понимаемого в широком смысле — как системы правовых связей, вытекающих из установления прав и обязан­ностей, в то же время справедливо полагая, что «ответственность включена в механизм социального действия права, и её возникновение нельзя связы­вать лишь с нарушением обязанности»¹⁴. В отечественной же юридической литературе в основном присутствует другая точка зрения, когда юридиче­скую отвез’ственносчь рассматривают как явление всегда сопряженное с обязанностью и существующее лишь в силу установления юридической обя­занности. Справедливості, точки зрения Е.А.Лукашевой можно проиллюст­рировать примером конституционной ответственности, о которой часто идет речь безотносительно от исполнения конкретной обязанности. Специфиче­ской чертой конституционной сивої с г вс н и ост и является то, что её наступле­ние может быть связано как с правонарушением, так и с его отсутствием. Например, состава правонарушения нет, но сам факт' задержки принятия должностным лицом важною решения может нанести существенный вред

130 обществу. Как правило, конституционная ответственность в большей мере связана с моральными основаниями, нем с конкретной формой вины, В связи с этим, в отличие от других видов юридической ответственности она не сводится (за небольшими исключениями) к санкциям.

Таким образом, иногда не усматривается необходимая цепочка право­отношения; субъект, не исполнивший юридическую обязанность, несет юридическую ответственность, реализуемую в санкциях. Связано это, как нам представляется, с отсутствием в Конституции РФ (как, впрочем, и во многих других конституциях) детализации нормативных оснований ответст­венности. Но Конституция — Основной закон. Его задачей такая детализация и не является, а вот в отраслевом законодательстве дело должно обстоять иначе. Конкретизация конституционных прав, свобод и обязанностей граж­дан системой их отраслевых прав ни в коей мере не умаляет самостоятельно­сти содержания и тех и других. «Конституционные права и обязанности, бу­дучи определяющими, ведущими для всех других видов нрав и обязанностей, сами могут быть в должной мере реализованы при помощи этих других ви­дов нрав и обязанностей. Поэтому права и обязанности, закрепленные в те­кущем законодательстве, выступают в качестве своеобразного юридическою средства, обеспечивающего ту или иную степень фактической возможности осуществить с помощью юридических средств, нринадлежаттще гражданам конституционные права. В этом состоит значение конкретизации текущим законодательством конституционных норм об основных правах и обязанно­стей граждан»^{1 s}. Прямое действие Российской Конституции не умаляет в на­стоящее время значение конкретизации, но, как нам представляется, очерчи­вает конституционное поле этой конкретизации, показывая, что она не может выходить за рамки основ конституционного строя, принципы которого и вы­ступают правовыми критериями такой конкретизации. Юридическая ответ­ственность нс может возникать не из каких иных оснований, кроме четких,

¹⁵ Конституционные права и обязанности советских граждан. Киев: Наукова Думка, 1985, С.64.

131 когифотно содержательных, основных на праве и чаконе юридических обя­занностей. Проанализируем на ряде примеров, как в конкретных нормах пра­ва моделируются юридические обязанности.

Прецедентное право Европейского Суда, реализуемое на основании части 4 ст. 15 Конституции России, объективно способствует эффективности национальной правовой системы, так как требует толкования норм права на­циональными судами с точки зрения общепризнанных принципов и норм MCMςzλy народи о го права. Инкорпорация в правовую систему России Европей­ской Конвекции о защите прав человека и основных свобод привела к тому, что с 5мая 1998 года и по настоящее время правовая действительность на­шей страны настойчиво поворачивается в сторону прозрачности обязанно­стей как основы осуществления прав. Особенно это касается сферы между­народных обязанностей государства. Так, в декабре 2003 года из Уголовного кодекса РФ был исключен институт конфискации как дополнительный вид наказания. Это практически парализовало возможность выполнения Россией своих международных обязанностей по Конвенции Совета Европы об отмы­вании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельно­сти ог 8 ноября 1998 г.; Международной конвенцией о борьбе с финансиро­ванием терроризма от 9 декабря 1999 гц Конвенции ООН о борьбе против не­законного оборота наркотических средстп и психотропных веществ от 20 де­кабря 1988 г.; Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г., ратифицированных российским парла­ментом. Хотя б Уголовно-процессуальном кодексе РФ сохранен институт конфискации имущества, признанного вещественным доказательством по уголовному делу, по правовая позиция Консгигуционного суда РФ но этому вопросу была предельно четкой по определению природы правовой нормы, закреплявшей соответствующую обязанность. «Конституционный Суд в своём Определении от 8 июля 2004 г. № 251-0 отметил, что в настоящее время институт конфискации имущества в сфере уголовной юстиции регули­рует норма, содержащаяся вп.1 ч.З с.81 УПК Российской Федерации (инсти-

132 тут конфискации имущества, признанного вещественным доказательством по уголовному делу)- Данная норма, будучи но своей природе и сущности нор­мой yj о л овно-процессуального законодательства как самостоятельной отрас­ли в системе российского законодательства, имеет собственный предмет правового регулирования — институт вещественных доказательств в уголов­ном суди производен’не. Как таковая данная норма, обеспечивая выполнение Российской Федерацией принятых на себя международно-правовых обяза­тельств применительно к сфере угоновιiQ-ιιponeccya∏bH0J^,o законодательст­ва, не подменяет и не может подменять собой нормы уголовного закона, ко­торыми и только которыми конфискация устанавливается в качестве уголов­ного наказания, и, соответственно, не исключает урегулирование вопросов конфискации в сфере уголовного законодательства с учётом предписаний на­званных конвенций»^[160]. Таким образом, исполнение международно-правовой обязанности Российского государства возможно только на основе введенно­го у го лови Oi-O институт конфискации, причем, как указывает председатель Конституционного суда РФ В.Д, Зорькин, в ноной редакции, соответствую­щей требованиям названных конвев ций.

Рассмотрим, к примеру, обязывающие нормы на получение квалифици­рованной юридической помощи. Это конституционное право субъектов права, реализуемое посредством обязанности государства предоставить та­кую помощь не только в уголовном процессе, но и в любом другом, где воз­никнет такая необходимость. Конкретизация данной обязанности государст­ва нашла свое выражение в возложении ее на адвоката, «поскольку именно его деятельность, согласно ч.1 ст. 1 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерация» характеризуется как квалифицированная юридическая помощь, которая должна реализоваться в конкретных показателях:

1. Смягчении обвинения, изменение квалификации в сторону смягчения;

133

2, Изменение меры пресечения на более мягкую или отмена меры пре­сечения;

3. Отмена (судом, прокурором) по ходатайствам защитника необосно­ванных действий следователя, дознавателя, ущемляющих, нарушающих права обвиняемого^[161].

В.Л.Кудрявцев полагает, что с точки зрения Конституции РФ, Феде­рального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» и последовательного ряда правовых позиций Конституционно­го Суда РФ, на адвоката возложена государством публичная обязанность (курсив наш — Р.К.) оказывать квалифицированную юридическую помощь^[162]. Это вытекает прежде всего из ч.1 ст.45 и ч.1.ст.48 Конституции РФ, Вместе с тем, автор указал на возникшую трудность по реализации данной публичной обязанности, поскольку в Определении Конституционного Суда РФ от 5 де­кабря 2003 г. № 446-0 установлено, что «поскольку статья 48 (часть 1) Кон­ституции Российской Федерации нс уточняет, кем именно должна быть обес­печена квалифицированная юридическая помощь нуждающемуся в ней гра­жданину, конституционную обязанность государства обеспечить каждому желающему достаточно высокий уровень любого из видов предоставляемой юридической помощи нельзя трактовать, как обязанность пользоваться по­мощью только адвоката. Соответственно, право потерпевшего на получение юридической помощи не может влечь за собой возникновение у него обя­занности обращаться за юридическими услугами к членам адвокатского со­общества»^[163]. В таком случае, по нашему мнению, Fic должна фиксироваться

134 обязанность адвоката как публичная или, наоборот, деятельность любого ли­ца, выступающего в роли защитника, должна квалифицироваться как пуб­личная СО всеми вытекающими отсюда обстоятельствами (к примеру, она должна соответствовать тем же критериям, как и адвокатская' независи­мость, полнота и качество предоставленных услуг, страхование риска его от­ветственности и т.д.) что фактически невыполнимо.

Другую позицию по данному ею про су занял Ю, А. Дмитри св, который, анализируя Постановление Конституционного Суда «По делу о проверке конституционности ч.4 ст,47 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР в связи с жалобами граждан Б.В. Антипова, P Л. Гитиса и С.В .Абрамова» от 28 января 1997 г, пришел к выводу, что признанные соответствующими Кон­ституции РФ ограничения, установленные УПК РСФСР, на допуск непро­фессиональных защитников для оказания юридической помощи лицу, за­держанному, заключенному под огражу или которому предъявлено обвине­ние, не является правильным уже с точки зрения его лингвистической экс­пертизы. «Иными словами, - пи гнет автор, - Конституциональный Суд Рос­сийской Федерации признал синонимами термины, закрепленные в тексте ст.48 Федеральной Конституции: «адвокат (защитник)». В то время как с филологической точки зрения зашитник - это тот, кто защищает, ограждает, охраняет от посягательств, отстаивает что-либо, не обладая специальными знаниями, в отличие от адвоката, толкуемого как «юрист, дающий советы ио правовым вопросам. Приравняв значение этих терминов, Конституционный Суд РФ поставил каждого человека перед необходимостью постоянно иметь при себе квитанцию с оплатой и договор, подписанный с профессио­нальным адвокатом — членом коллегии, который сразу же мог бы прийти на помощь в случае задержания лица полномочными органами. Не секрет, что в Uinihix прав я свобод рядом положений Уі оловио-ііроцеисуалЕ>іюш кодекса Российской Федерации, Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации и Федераль­ного закона. «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российский Федерации // Вестник Конституционного Суда РФ. 3004. № 3.

135 условиях, сложившихся в следственных изоляторах России, в большинстве случаев лицу, ноианшему в него впервые, прежде всего требуется мораль­ная, человеческая поддержка, которую способен оказать ему любой родст­венник, знакомый, выступивший в роли защитника, а затем уже юридиче­ская помощь профессионал а-адвоката, имеющего возможность вступить в дело и поз ди ее»³⁰. C такой позиций автора вряд ли возможно согласиться в силу того, что, во-первых, в ч.1 ст. 48 Конституции РФ речь идет о праве на получение квалифицированной юридической помощи; во-вторых, во многих случаях, предусмотренных законом, она оказывается бесплатно; в-третьих, любое неквалифицированное лицо, попав, к примеру, в следственный изоля­тор, само испытывает состояние сильнейшего стресса и вряд ли способно принести ощутимую пользу задержанному. У задержанного, кстати, есть право телефонного звонка близкому родственнику и в этом плане моральная поддержка ему будет тоже оказана.

Таким образом, перед нами налицо правовое явление, которое препят­ствует осуществлению императивной обязанности государства. Уже тот факт, что Конституционный Суд РФ неоднократно возвращался к исследова­нию OTOi⁴O вопроса, говорит об имеющихся разногласиях по этому вопросу в законодательной и правоприменительной практике. Задача законодателя сде­лать правовую норму чёткой, содержательно конкретной, нс допускающей логической или лингвистической многоаспектности толкования. В нашем понимании законодатель должен исходить из принципа целостноети кон­ституционной нормы. 'Гак, если а ч.1 ст.48 речь идёт о квалифицированной юридической помощи, то в ч.2 защитником может выступить только квали­фицированный юрист. На наш взгляд, Конституционный Суд РФ должен помимо своих основных функций вести серьёзную просветительскую рабо­ту на первой стадии законодательного процесса (а не на третьей, заключи­тельной, как это происходит в настоящее время), а также среди правоприме-

²⁰ Дмитриев ГО.А. Защита конституционных прав граадан в уголовной и конститу­ционной юстиции // Государство и право. 1999. J⅛ 6. С.41.

136 нителей (прежде всего в судейском сообществе). К примеру, разъяснение Конституционным Судом РФ принципа целостности Конституционной и иной правовой нормы позволило бы снять много препятствий на нуги по реализации обязанностей субъектами права.

Проблема обоснованного риска при исполнении профессиональных обязанностей стана очевидной только в последнее иремя, когда содержание ст.41 УТ< РФ показало на практике, что под понятие уголовно-правового обоснованного риска, часто подводились такие действия или бездействие, ко­торые не могли подлежать даже в целом уголовно-правовой оценке, а другой пс существовало. Требовалась серьёзная работа законодателя, чтобы и в дру­гих отраслях права появились полноценные нормы, связанные с обоснован­ным риском: при исполнении профессиональных обязанностей. Но в настоя­щее время OiiM, к сожалению, существуют 'только на уровне подзаконных нормативных актов (уставов, инструкций, положений). Норма права станет работающей только в том случае, если из неё будет исключена двусмыслен­ность или нейтральность для правоприменителя. Гак, например, исследова­тель института обоснованного риска и сфере исполнения профессиональных обязанностей Λ.С.UJyMicou полагает, что «мы исходим из того, что перечис­ленные, в частности, в статье 24 Закона РФ «О милиции» от 18.04.1991 г. JVr 1026-1 уголовно-правовые институты, включая обоснованный риск, дейст­вовали бы в отношении сотрудников милиции н без упоминания о них в настоящем Законе. В плане правовой защищенности указанных сотрудников как должностных лиц, выполняющих профессиональные обязанности по ох­ране правопорядка, данная статья имеет «нейтральное» содержание. Являясь типичным примером «корректирующих» норм, она призвана, влияя на пра­восознание правоприменителя, способствовать исправлению следственно­судебной практики и предвзятого порой отношения к действиям сотрудников милиции в ситуациях, связанных с причинением ими вреда при исполнении ими профессиональных обязанностей. Подобного рода нормативные поло­жения содержатся также в статье 22 Федерального закона «О пожарной безо-

137 пасности» от 21. 12. 1994 г. Xs 69-ФЗ и пункте 3 статьи 24 Федерального за­кона «О государственной охране» от 27.05.1996 г. № 57-ФЗ»^[164][165].

Нейтральность нормы требует большого количества регламентирую­щих её подзаконных актов, как это уже отмечалось выше, а это прямой путь к дублированию и коллизиям в праве и, как следствие этого, отсутст­вие четкой государственной регламентации исполнения служебной обязан­ности,A.CJ.Пум ков прав, когда о брэнде ст внимание на тот факт, что данную проблему невозможно будет решить до тех пор, пока нормы права допускают возможность исключения преступности деяния лишь за сам факт осуществ­ления профессиональных обязанностей по мотивам объективной связанности деяния с обоснованным риском. Норма права должна четко фиксировать два составляющих компонента обоснованного риска при исполнении служебных обязанностей. Во-первых, отдельно должно выясняться соответствие поведе­ния лица предоставленным правам и полномочиям; во-вторых, отдельно должно выясняться, действовало ли лицо в условиях, не предусмотренных правилами, либо когда действие «по правилам» было объективно невозмож­ным, что и привело к причинению вреда правоохранительным интересам и предприняло ли служебно обязанное лицо необходимые действия по его пре- д отвращен ню .

Важнейшей проблемой нормы права как идеальной модели юридиче­ской обязанности является «кризис» правовой нормы, связанный с тем, что судейская прецедентная практика объективно рождает своё нормотворче­ство. Это особенно отчетливо проявляется в таких тонких сферах процессу­альных правоотношений как, к примеру, проверка алиби или возмещение вреда, причиненного при спасании жизни, здоровья, имущества.

138 Судья Тульского областного суда О.Б.Павловский, безусловно прав, когда утверждает, что «точное следование закону, при определенных СО­

УЗ

стоятельствах, часто рождало ∞mнения в правильности нормы» и судей­ское сообщество вынуждено находить свои способы правового регулирова­ния в целях реализации своей обязанности при сложных обстоятельствах принимать процессуальные решения, что делает правоприменение прозрач­ным, а значит эффективным* Прецедентное право российского суда во­прос, безусловно, проблемный. В отечественном правоведении всерьёз об­суждается вопрос о судебном прецеденте как источнике права. Конституция РФ является актом прямого действия, и в этой связи назрела проблема оп­ределения статуса судебных решений* Известно, что в РФ реализуется ста­тутная правовая система, где судебные решения играют роль актов при­менения права. Однако теперь, когда любой судья может основывать моти­вированную часть решения или приговора на тех нормах, которые, по его мнению, не противоречат Конституции РФ (на основании ч.1 ст. 15 Конс ти­туции РФ), роль суда существенно изменяется. В судебные решения объек­тивно вторгаются элементы нормативного регулирования, поэтому судеб­ный прецедент должен стать важнейшим нормативным регулятором и пол­ноправным источником права. Кодифицированное законодательство РФ от этого нисколько не пострадает, гак как выстроится логическая цепочка, спо­собная повысить эффективность кодифицированного законодательства, а именно: принципы права прецедентная форма права - законодательная форма права. Так, к примеру, О.Б .Павловский указывае т, что многотрудная судьба ст. 194 УК РФ - уклонение от уплаты таможенных платежей, взимае­мых с организации или физического лица — наглядное подтверждение эффек­тивности такого способа правового реіулирования. Автор замечает: «если прецедентное регулирование пьівесги «из тени» и законодательно определить ^[166]

139 рамки судейского нормотворчества, то этот путь был бы приемлем и для нашего уголовного судопроизводства»^[167][168], а суть метода такова: «мотивировка решения в пределах, оставленных законодателем судейскому усмотрению (оценочной норме) основывается на принципах.

При схожих фактических обстоятельствах в другом деле она имеет зна­чение процессуального правоїюложения, т.е. правила, образца для разреше­ния аналогичных ситуаций. Законодатель может использовать их как перво­источник для создания или изменения законодательных норм. Здесь буква поверяется духом закона. Другими словами, правовые идеи, проходя сквозь призму профессионального правої юни мания, подучают хорошо сбалансиро­ванную нормативную определенность в сети прецедентов, образующих соот­ветствующую «инфраструктуру»³⁵. На примере возмещения вреда, причи­ненного при спасании жизни, здоровья и имущества, такая цепочка очевидна. В советские времена суды возлагали обязанность возместить вред спасате­лю на организацию, имущество которой спасалось. Государство не возлагало на себя обязанность по возмещению такого вида вреда. Но и сейчас дейст­вующие нормы главы 50 ГК не отвечают конкретно на вопрос, Kio же обя­зан возмести 1Ь вред при спасении жизни, здоровья и имущества. Правопри­менительная практика в основном опирается на моральную сторону вопроса в этой сфере.

«В какой-то мерс этот пробел в законодательстве восполняется нормами о возмещении вреда, причиненного в состоянии необходимой обороны и крайней необходимости. Однако при необходимой обороне решается про­блема возмещения вреда нс потерпевшему от нападавшего, так как в этом случае никакой сложности вообще не возникает, а, наоборот, нападавший или его семья в случае его гибели иногда требуют от оборонявшегося возме­щения вреда. На этот вопрос закон прямо отвечает, что вред возмещению

140 нс подлежиτ_jза исключением случаев превышения пределов необходимой обороны (ст. 1066 ГК РФ)»³⁶. Ситуация такова, что спасатель может высту­пать как в роли потерпевшего, так и в роли причинителя вреда. В последнем случае суды принимаю!' диаметрально противоположные решения, опираясь на неконкретЕГые нормы закона: суд может возложить эту обязанность на спасателя (полностью или частично) или освободить как спасателя, так и спасаемого от возмещения вреда третьим лицам.

Путь решения этой проблем !Л, на наш взгляд, состоит в наполнении норм права, регулирующие вопросы возмещения вреда, причинённого при спасении жизни, здоровья и имущества прецедентной практикой судов на ос­нове анализа превалирования одинаковых судебных решений, принятых по примерно Одинаковым основаниям.

Безусловно, что суды руководствуются в данном вопросе во многом принципиальными моральными соображениями: «вред не может остаться без возмещения, иначе право будет способствовать возрастанию у членов обще­ства равнодушия к чужой жизни или здоровые, к любой чужой беде, я такое решение противоречило бы нормам нравственности»³⁷.

Прецедентное судебное право, принципы права и морали должны пока­зать законодателю правильный вектор его деятельности с тем, чтобы норма права заработала как идеальная модель юридической обязанности. Но и этого, на наш взгляд, будет недостаточно. Дело в том, что лицо, спасая чью-то жизнь, чье-то имущество, находясь при этом в состоянии сильного стресса, навряд ли способно чётко проанализировать, чыо конкретно жизнь или имущество какой организации оно спасает. Свои действия лицо, как правило, отождествляет в этом случае с одним субъектом — государством, гражданином которого оно является или на территории которого постоянно проживает. Поэтому нам представляется, что возмещение такого вреда долж- ^[169][170]

141 но стать обязанностью государства, которое согласно ст.7 Конституции РФ позиционирует себя как социальное государство, а, следовательно, устанав­ливает гарантии социальной защиты.

Существуют серьезные проблемы и в нормах права, регулирующих гражданскую процессуальную ответственность. Суть гражданской процес­суальной ответственности раскрывается в обязанностях поступать пра­вомерно и претерпевать неблаговидные последствия — санкции в случае не­исполнения добровольно предписаний норм ГПК. Так, И,М.Зайцев, известный исследователь проблематики гражданской процессуальной ответственности, тіриходит к выводу, что «ответственность в виде нсблагоприятгпітх процес­суально-правовых последствий незаконной деятельности не общепризнан- нА. Ученый связывает такое положение с тем. что в начале 80-х годов в юридической литературе была признана концепция, согласно которой наряду с ответственностью в гражданском процессуальном праве существует мера процессуальной (судебной) защиты, предназначение которой защищать по­рядок в судопроизводстве. При этой ответственности «вины нарушителя либо нет, либо она не фиксируется, соответственно нет и никакого наказа­ния^[171][172]». И.М.Зайцсву такая концепция не представляется убедительной в силу того, что он справедливо полагает, что «как при реализации мер ответствен­ности, так и мер защиты, применяются рражданские процессуальные санк­ции. Обе разновидности охранительных мер обеспечивают законность и дис­циплину внутри судопроизводства. Таким образом, сущность анализируемых мер защиты и целевые установки их применения целиком и полностью сов- падают с соответствующими характеристиками мер ответственности. Разли­чие в зависимости от вины правонарушителя не существенно в гражданском процессуальном праве, где анализируемый признак не имеет такого значе­ния, как в материальных отраслях права. IIc случайно вина в большинстве

142 случаев лишь предполагается, но не устанавливается судом достоверно. Применение любых гражданских процессуальных санкций всегда означало и означает, что лицо привлекается к ответственности³⁰». Статья 35 Граждан­ско-процессуального кодекса Российской Федерации, вступившего в силу с 1 февраля 2003 года, тоже не привнесла окончательной ясности в этот во­прос, прописав в ч.2, что лица, участвующие в деле, несут процессуальные обязанности, установленные настоящим Кодексом, другими федеральными законами. Hpu неисполнении процессуальных обязанностей наступают по­следствие предусмотренные законодательством о гражданском судопро­изводстве. Перед нами классический образец бланкетной (отсылочной) нор­мы права_tне имеющей конкретного содержания. Такая норма вряд ли будет способствовать реализации юридических обязанностей субъектами права.

Практика реализации норм об административных правонарушениях в Российской Федерации тоже показательна в плане отсутствия четко про­писанной в правовой норме обязанности или наоборот — ее излишней дета­лизации, что изменяет само содержание юридической обязанности. В пер­вом случае в качестве примера можно сослаться на ст. 1230 Кодекса об ад­министративных правонарушениях Российской Федерации, Статья 118 Уго­ловного кодекса РФ, предусматривала условную ответственность за неосто­рожное причинение телесных повреждений средней тяжести. Но федераль­ным законом от 08.12.2003 г. ст, 118 УК РФ в этой части была признана утра­тившей силу. За эти действия ст.12.30 КоАП РФ была предусмотрена адми­нистративная ответственность, но речь в данной статье идет об ответствен­ности за причинение легких телесных повреждений. «Ясно, что одновремен­но с этим в упомянутой норме КоАП необходимо было предусмотреть соот­ветствующее дополнение, предусматривающее административную ответст­венность за причинение по неосторожности телесных повреждений средней тяжести. Однако это было сделано только в апреле 2005 года. Таким образом, около полутора лет в законодательстве был пробел. Лица, виновные в со-

³⁰ Зайцев И.М. Указ. соч._? с, 95.

143 вершении упомянутого правонарушения, оставались безнаказанными. Что же касается общей нормы административной ответственности за подобные последствия, то она не принята до настоящего времени¹¹».

C другой стороны, излишняя детализация ответственности тоже не способствует успешной реализации юридической обязанности. Так, ст. 14.1 Кодекса об административных правонарушениях предусматривает административную ответственность за осуществление предприниматель­ской деятельности без специального разрешения (лицензии) или с наруше­ниями условий, предусмотренных лицензией. Это общий состав и его явно достаточно, чтобы конкретизировать исполнение юридической обязанности во всех видах предпринимательской деятельности. Но, как отмечает BTJapjmin, «в результате лоббирования федеральными органами исполни­тельной власти, осуществляющими контроль (надзор) за отдельными видами лицензируемой деятельности, в КоАП включено большое количество норм, предусматривающих административную ответственность за те же самые правонарушения в отдельных видах деятельности (статьи 7.3, 7.6, 7.14, 7.18 и др.) При этом санкции в специальных нормах зачастую ниже, чем в статье 14.1»^[173][174].

Исполнение административных юридических обязанностей парализу­ется и полным несоответствием норм законов, регулирующих специфиче­ские правоотношения, которые можно назвать комплексными. Так, напри­мер, речь идет о соотношении КоАП РФ и Налогового Кодекса РФ. Речь идет не только о том, что по разным правилам предусмотрена процедура привлечения к одной и той же ответственности в КоАП РФ и Налоговом ко­дексе РФ, но также и о несовпадении сроков давности привлечения к адми­нистративной ответственности и в отсутствии согласованности в определе-

32

Там же. С.44.

144 нии обстоятельств, исключающих производство по делу. «Так, нет единой позиции у Налогового кодекса РФ и КоАП РФ по сроку давности привлече­ния к административной ответственности. Согласно ст, 113 Налогового Ко­декса РФ он составляет 3 года, а по КоЛП РФ - 1 год. Нет правовой опреде­ленности и в определении обстоятельств, исключающих производство по делу об административном правонарушении, как они названы в ст,24.5 КоАП РФ. Налоговый Кодекс РФ в ст. 109 говорит об обстоятельствах, ис­ключающих привлечение лица к ответственности за совершение налогового правонарушения, и в ст. 111 - об обстоятельствах, исключающих вину лица в совершении налогового правонарушения. Несовпадение происходит нс толь­ко на уровне определения понятий указанных обстоятельств. Количество та­ких обстоятельств в одном Законе больше, чем в другом^[175]».

145