§ 3.1 Правовой нигилизм как феномен ценностного отношения к праву

Право как онтологическая психосоциокультурная целостность всегда причастно области ценного - и как необходимый инструмент и механизм ут­верждения и охраны ценностей, и как социорегулятивная система, занимающая собственное место в ценностно-нормативной иерархии культуры.

Понятие ценности всегда являлось объектом интереса для философии, социологии, психологии, еоциогуманитарных дисциплин в целом, что вырази­лось во множестве различных ее теорий и концепций^[206]. При этом в аксиологи­ческой литературе можно выделить, по крайней мере, две базовых тенденции понимания ценности: I) как способности вещей и явлений окружающего мира воздействовать на субъекта таким образом, что они воспринимаются как блага,

117 побуждающие стремиться к ним и добиваться обладания ими; 2) как общих принципов целесообразной деятельности, отправляясь от которых человек при­писывает тем или иным объектам практическую значимость, побуждающую его действовать, вести себя определенным образом^[207].

Согласно принятой нами позиции, специфика мира культурных явлений как раз связана с бытием человека — социального деятеля, правового субъек­та^[208]. Ценности полагаются интерсубъективными конструктами репрезента­тивной культуры, жизненного мира, посредством которых определяются, орга­низуются и удерживаются области социально-исторических значений, лично­стные смыслы различных предметов, феноменов, процессов. Они суть продук­ты и механизмы совместного существования людей, которые, в силу своей ин­ституционализации, «вплетенности» в повседневные ментальные и поведенче­ские практики обретают определенную степень объективной фактичности, вос­принимаются как отчужденные, «от века данные» сущности. От этого, однако, они не перестают зависеть от социальных деятелей, существуя постольку, по­скольку активно разделяются или пассивно признаются последними.

Соответственно, право существует постольку, поскольку субъектом (пра­восознанием) за ним усматривается какая-либо ценность. Как некорректным является отождествление права с правовыми текстами, с некой последователь­ностью букв, при помощи которых текст закона фиксируется на типографской бумаге, также очевидно отсутствие (смерть, обессмысливание) права в теорети­ческой истине, отвлеченной идее, вынесенной за пределы ценностного миро­восприятия, за рамки духовного пространства. «Сделать вывод о том, с чем мы имеем дело — с правом или не с правом, невозможно и из анализа нормативного

118

смысла закона, если рассматривать этот смысл независимо от его ценностного и функционального значения в контексте единого организма культуры кон­кретного общества, т.е. вне его психосоциокультурной интерпретации»^[209].

Таким образом, через свое аксиологическое наполнение, включение в действующую систему социальных ценностей правовые тексты получают оп­равданность (легитимность), трансформируются в нормативные установления, способные воздействовать на волю и, соответственно, на поведение субъектов, определяя его как правовое. Человек вправе делать что-либо потому, что это соответствует установленному в обществе, группе правилу и подобное соответ­ствие социально оправдывает акты социального деятеля (позволяет интерпре­тировать их как нормальное, нормативное поведение). C другой стороны, сама ценность права (правового правила, текста, порядка), по мысли автора, не явля­ется чем-то гипостазированным и отчужденным от правового субъекта как дея­теля, способного к их признанию и утверждению. Отсюда ценностное воспри­ятие правового текста невозможно без установления ценностного отношения между «объектом» и «субъектом» («читателем»), т.е. без «интеллектуально­эмоционального переживания социальными субъектами значимости той или иной правовой нормы», являющегося «частью правового сознания личного и общественного»^[210]. Все это еще раз подчеркивает онтологическую связанность права «антропологическим моментом», его заданность, укорененность в право­сознании, в духовном жизненном пространстве ментальности и культуры.

119

Решение вопроса о ценности права не означает категоричного утвержде­ния ее абсолютности или ничтожности, но предполагает уяснение места и роли права как составляющей определенного (ситуативного, исторического, социо­культурного) контекста^[211].

Культура представляется автору в качестве живой, конкретно­исторической целостности, каждый элемент которой наделяется собственным уникальным смыслом, ценностью, функциональной нагрузкой, получает свои коммуникативные значения и коды. Отсюда, восприятие, понимание, использо­вание культурой - даже, казалось бы, самых прогрессивных - инородных форм, достижений (как в межличностном диалоге) неизбежно происходит на основе «культурно-исторической апперцепции», собственного опытного наполнения,

120

биографии. Это всегда есть общение, интерпретация, конструирование нового, нетождественного содержанию первоначального послания знания и его необ­ходимая интеграции в свой мир значений, архетипов, поведенческих образцов и практик. Как писал Ю.М. Лотман, «поступающие из другой культуры тексты - не книги, переставляемые с полки на полку, но топливо, брошенное в топку. Они запускают машину мысли, и, чтобы выполнить эту роль, им надо сгореть, перестать быть собою»^[214].

Соответственно, модернизация российского социума, осуществление ино­культурного проекта демократической правовой государственности заранее не­эффективно, провально и даже катастрофично без должной «укорененности» в умах и душах людей, с необходимостью требует наличия в российском общест­ве не только определенных экономических и социально-политических предпо­сылок, но и адекватного содержания ментальности, культуры, предполагает не только и, может быть, не столько ревизию позитивного (официального) права, сколько изменение обуславливающих его фундаментальных, исторически сло­жившихся образцов восприятия, суждения, поведения, коммуникативных ко­дов, в том числе и так называемого правового нигилизма.

Раскрытие феноменов права и его «аннигиляции» в предложенной авто­ром перспективе предполагает отказ от их априорно-универсалистской, европо- (и право-) центристской интерпретации, их уровневой градации на более и ме­нее «цивилизованные», «продвинутые», «прогрессивные», требует их рассмот­рения как бы из самой ментальности, культуры, на основе образующих ее идей, критериев. Различным культурно-хронотопическим контекстам соответствует

121 разный смысл и ценностно-функциональная иерархия регуляторов социального поведения.

Доминирование правовой системы свойственно обществам западной ци­вилизации, потребность в праве, притязания на него возникают там, где скла­дываются схожие по тем или иным параметрам социальные и культурные усло­вия. В правовых учениях западной ориентации (индивидуалистической право­вой культуры) господствует точка зрения, что право является и главным сред­ством, и целью общественного развития.C этих позиций утверждается, что для того, чтобы достичь социального совершенства, необходимо иметь совер­шенные, правовые законы. Имея совершенные законы, можно достичь идеала правового государства, а значит и создать совершенное общество. Отношения, построенные на «естественно-правовых» и договорно-правовых началах, рас­сматриваются как приоритетные в жизни любого социума. Частное право, ча­стный интерес движет индивидуумом по жизни^[216].

В правовых учениях коллективистской (традиционной, восточной) пра­вовой культуры право зачастую рассматривается лишь как один из способов, при помощи которого можно решать ограниченные социальные задачи. Выше права находятся мораль и религия, которые сплачивают народ в единый духов­ный организм.

Российскому правосознанию исторически более соответствует именно инструменталистское, этическое восприятие ценности права. Будучи частью

122 социального универсума, право играет в нем важную, но вспомогательную роль, оно ценно не само по себе, а в связи с теми целями, которых с его помо­щью можно достичь. Тем не менее, несмотря на ограниченные возможности и подчиненность разным целям и интересам, в том числе чисто эгоистическим (индивидуальным или классовым), подлинное предназначение права усматри­вается здесь в том, чтобы быть необходимой предпосылкой к духовно зрелому обществу, утверждать высокие нравственные идеалы в социальной жизни^[218].

Такой подход позволяет по-иному концептуализировать расхождение ценностей закрепленных в официальной доктрине, законодательстве, с одной стороны, и в правосознании - с другой. Как правило, подобное расхождение терминологически передается не иначе как через понятия «деформации», «де­фекта», «патологии», «дисфункции» и пр., обозначающие те устойчивые изме­нения психики субъектов, которые определяют их негативное отношение к праву и причины неправомерного поведения^[219]. Так, «деформация правосозна­ния» концептуализируется в качестве сложного социального и идейно­психологического явления правовой жизни общества, которое затрагивает все уровни и виды правосознания и характеризуется негативностью, вредностью, массовостью, динамизмом, способностью к воздействию на сопредельные сфе­ры общественной жизни^[220].

Подобная терминология по сути воспроизводит уже описанный ранее классический юспозитивистский тезис об абсолютной ценности права как цен­тра, доминанты юридического мира, по отношению к которому правосознание,

123 другие правовые феномены - лишь моменты его бытия, формы, средства его утверждения. Сам термин «деформация» означает существование некой перво­начальной целостности, которая — под воздействием тех или иных внешних причин, условий - трансформируется, теряет прежний (правильный, благой, адекватный норме) статус (не только форму, но и содержание), рассматривается как отклонение, отпадение от идеала, его уничтожение, отмену, ослабление, ис­кажение, деградацию и т.п. Деформированность правосознания есть его несо­вершенство, испорченность, наличие в нем изъянов, разрушение его идейно­психологического, духовного стержня, нарушение, расстройство его функцио­нальной организации и т.д.

Определенной попыткой решения (смягчения) односторонности данного подхода находим у Д.Э. Марченко, который вводит понятие «деаксиологиза- ции» правосознания, т.е. несоответствия между ценностями права и ценностями общественного сознания. Юридическую ценность рассматривается им как «об­щественный или групповой правовой идеал, который существует в обществе в виде воображаемой цели» и который представлен в системе официального за­конодательства, в юридической доктрине. Отсюда, под деаксиологическим пра­восознанием предлагается понимать такой «вид правосознания, субъективное или групповое потребностное целеполагание которого в юридической сфере не соответствует общественной ценности, закрепленной в законе и являющейся универсальной предполагаемой потребностью всего общества»^[221]. Однако и здесь, на наш взгляд, имеет место прежняя ценностная иерархия, оппозиция: право как центр и ценность юридического мира противопоставляется правосоз­нанию как периферийному образованию, которое должно усвоить официальные стандарты. Сам термин «де-аксиологизация» означает разрушение, удаление, отсутствие, упадок ценностей, а «деаксиологизированное сознание» есть созна­ние с разрушенными или даже противоположными ценностями, некое извра­щенное, превратное, кризисное сознание.

124

Между тем, исходя из принятой автором концепции, любая ценность и норма представляются всегда контекстуальной, конвенциональной, относи­тельной (будучи, при том, социально обусловленной), всегда есть продукт не­коего коммуникативного пространства. Иначе говоря, идеал должного отноше­ния к праву, норма правосознания является не столько изначальным качеством (формой) последнего, сколько интерсубъективным конструктом, оценкой, ин­терпретацией сознания, связанной с осуществлением социальной власти и ре­гуляции. Как очевидна естественность и достаточная распространенность ми­ровоззренческих расхождений между социальными деятелями, их объедине­ниями, так же очевидна потребность в унификации составляющих социальное пространство схем мышления и действия. Отсюда, используемые нами крите­рии нормальности правосознания представляют собой, как правило, конструк­ты, создаваемые официальной доктриной, позицией элит, которые совсем не обязательно будут соответствовать ценностно-нормативной иерархии и смы­словым параметрам, существующим в той или иной культуре, социальной общ­ности. Приведенные «стандарты» сознания, взятые в своей абсолютности, функционируют уже не столько как научные понятия, нацеленные на раскры­тие изначальных качеств социальных деятелей, ценностей культурной общно­сти, сколько как идеологические конструкты, обслуживающие осуществление и институционализацию социального порядка и господства. К примеру, конст­руирование «мифологии» правового нигилизма как составляющей социально- политического дискурса, во многом обусловлено утверждением как ценности «права вообще», трактуемого в современных условиях в духе европоцентризма, доктрины юснатурализма и правовой государственности, так и ценности права официального (стоящей за ним публичной власти).

Юспозитивистская юриспруденция априорно задает стандарт правосоз­нания, связывающий уровень развития последнего с представлениями (убежде­ниями) об (официальном) праве как высшей ценности, выработанной человече­ством, с достаточно высокой правовой информированностью и компетентно­стью, уверенностью в необходимости соблюдения требований законодательст-

125

ва, ориентированностью на установленные им образцы поведения и т.п. Сюда же, видимо, следует добавить осознание людьми своих естественных прав и свобод (в соответствии с действующим правом), борьба за изменение призна­ваемого несправедливым нормативно-правового акта правовыми средствами^[222], активное противостояние нарушениям законности и т.д.^[223]

Исходя из разделяемого автором подхода, центральными для правовых субъектов — членов социальных общностей будут являться нормы и ценности, которые составляют систему их жизненного мира, репрезентативной культуры, непосредственно и каждодневно конструируются и воспроизводятся ими в обыденных ментальных и поведенческих практиках, выступают той несомнен­ной, само собой разумеющейся призмой, которая опосредует понимание, ощу­щение и преобразование окружающей социальной реальности. При такой по­зиции, правовой нигилизм как феномен ценностного отношения к праву, теряет свою традиционную однозначно негативную оценку, полагается «нормаль­ным», обыденным механизмом (конструктом) всякой коммуникативно­правовой среды, неотъемлемой составляющей мироощущения, естественной оппозицией, присущей любому историческому, социокультурному контек­сту^[224].

126