§2.2 Соотношение правосознания и права

Наметив контуры концептуализации правосознания как юридической проекции целостного человеческого бытия, перейдем к анализу его соотноше­ния (взаимодействия) с правом как центральным и специфицирующим концеп­том юридической теории и культуры.

Как уже было сказано ранее, автор придерживается культурно­аналитического (социально-конструктивистского) взгляда на право, рассмотре­ние его в качестве феномена повседневности, жизненного мира, репрезентатив­ной культуры, инкорпорированной истории и социальности. Социоюридиче- ская реальность полагается здесь «объективно-субъективной», т.е. является «произведенной человеком, сконструированной реальностью»^[151], экзистенци­альным продуктом человеческой деятельности, благодаря которой он изменяет­ся и воспроизводиться, вообще существует. Индивиды, в ходе и посредством своих повседневных практик, взаимодействий, стремясь адаптироваться к ок­ружающей среде, объяснить, освоить многообразие социального опыта, тем са­мым, объективируют собственную субъективность (ценности, смыслы) в про­дуктах своей деятельности, доступных как им самим, так и другим людям в ка­честве элементов общего всем мира. Социоюридическая реальность, в подоб­ной перспективе, постоянно твориться, интерсубъективно (совместно) конст­руируется членами общества в процессе социального взаимодействия, практи­ки традиционных методов понимания и осмысления окружающего мира, экс- тернализируется как существующая вне их и независимо от них, тем самым об­ретая определенную степень объективной фактичности. Право предстает как феномен права, «реально» постольку, поскольку является содержанием «репре­зентативной культуры», «коллективных представлений» людей - осознается,

95

признается, подтверждается ими, учитывается при определении ситуации взаи­модействия, а значит, реализуется в конкретных поступках, поведенческих практиках, и далее, складывает ту или иную конфигурацию социального право­порядка.

Таким образом, право есть феномен социокультурного мира, τ,e. мира смыслов, ценностей, символических форм, мира значимого для человека бытия. Оно выступает как часть (правового) сознания, особый взгляд на мир, его про­блемы и противоречия, специфический способ восприятия и конструирования, интерпретации себя и других, язык, схематизм мышления. Взятая в более ши­рокой трактовке социальная реальность предстает в качестве «динамического единства объектов и явлений социокультурно-природного мира вместе с людь­ми и их сознанием и связанные с ними отношения и взаимодействия»^[152]. Соот­ветственно, право полагается своеобразной онтологически нерасчленимой цело­стностью, психосоциокультурной системой, фактически осуществляемой в общественной жизни во взаимодействиях социальных деятелей, соотнесенных между собой посредством совокупности совместно признаваемых типизиро­ванных смыслов (ценностей, норм). Оно объективируется в различных право­вых текстах, конструируется, интерпретируется, легитимируется, воспроизво­дится правовыми субъектами в ментальных и поведенческих практиках, сла­гающих социальный правопорядок.

Правосознание, при указанном подходе, - не пассивное отражение, эпи­феномен юридического мира, а необходимая доминанта и коррелят правового бытия: социоюридическая реальность не существует в «чистом виде», она дана в (культурно-опосредованных) актах (правового) сознания, через конструируе­мые им образы и смыслы, системы классификации и оценки общественной жизни. Правосознание здесь задает особый онтологический и ценностно­идеологический контекст, перспективу видения мира и социального деятеля, конституирует право как социокультурный феномен. В этом смысле вне право-

96

сознания не существует и права. Правосознание есть непрерывная интерпре­тационная практика, процесс определения и переопределения социальной си­туации, конструирование и воспроизводства социальной реальности как мира семантико-символических форм. В создаваемой подобным образом «репрезен­тативной культуре» всякое юридическое явление не имеет какого-либо жестко установленного, безусловного («аутентичного») значения, ценности, функцио­нальной нагрузки, но именно «наделяется» таковыми (конструируется) право­сознанием в процессе интерпретации сквозь призму смыслов, норм и ценностей своего «жизненного мира»¹⁶¹.

Так, по мнению Р. Давида и С.П. Синхи, цивилизационный плюрализм ми­рового сообщества предполагает множественность фундаментальных начал жизни каждой цивилизации и, следовательно, центральных принципов их соци­альной организации, предопределяя специфику общественного сознания, типов и способов нормативной регламентации, в частности, ту или иную роль право­вых институтов, их значимость как социального регуляторов человеческих по- ^16tВ этом смысле представляются неправомерными утверждения о наличии аутентичного, собственно юридического понимания права. См.: Нерсесянц В.С. Философия права. M., 2002; Его же. Общая теория права и государства. M., 1999; Четвернин В. А. Указ. соч.

¹⁶² Cp,; «Понятию права соответствует ТИП Нормативности, отражающий глубинные архети­пы сознания и поведения и находящий выражение в социальном укладе данной цивилиза­ции» (Синюков В.Н. Российская правовая система: Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. Сара­тов, 1995. С. 7; Его же. Российская правовая система: Вопросы общей теории. Саратов, 1994). «Право есть прежде всего элемент культурологического слоя социума, нормативно­институциональный выразитель и носитель адекватных определенному типу правосознания, типу культуры данного общества представлений, идей, идеалов, моделей возможного и же­лаемого поведения, эталонов обязанности и ответственности, социальных стереотипов мыш­ления и действия субъектов; право есть часть (компонент) духовной сферы общества, сег­мент универсальной и национальной духовной матрицы, где выражены общие и конкретные представления о справедливости в праве и др.

97

ступков^[153]. К тому же, в рамках исторического развития этноса, культурной системы, человеческого общества, равно как и становления человеческой лич­ности, происходит развертывание (смена первенства) различных «экзистенци­альных представлений», мировоззренческих типов, в соответствии с чем право­вая рефлексия порождает адекватные схемы и направления в юриспруден­ции^[154]. Так, в простом по своей структуре обществе с централизованной поли­тической системой и доминирующей ролью государства многообразие право­вой действительности невольно маскируется и, как следствие, подчас вовсе ис­ключается из анализирующего сознания; происходит «естественная» ориента­ция теоретической мысли на централизованный, этатистский (юспозитивист- ский) образ права. Наоборот, в сложном и децентрализованном обществе, имеющем глубокую стратификацию и различные автономные культурные ин­ституты, закладываются «естественные» же предпосылки для формирования плюралистического правовидения, признающего существование права и вне го­сударства (например, в природе или в самом обществе, его структурах). Наибо­лее ярко различия в социокультурных стилях, моделях общественной жизни отражаются в правопонимании Востока и Запада^[155].

Конвенциональность правопонимания также порождена обстоятельства­ми гносеологического порядка, «эпистемологическим анархизмом» (П. Фейера- бенд) в юридическом познании. Всякое строго научно построенное понятие права, писал Б.А. Кистяковский, по необходимости ограничено, поскольку представляет собой конкретизацию изначально заложенного в нем родового признака (таковыми для различных типов юридического мышления будут яв­ляться психика, общество, ценность, правительственное учреждение). Соответ­ственно, используя формальную логику (по образцу естественных наук) невоз­можно охватить многочисленные проявления права в различных сферах жизни

98

и деятельности, требующего своей самостоятельной разработки, т.е.

Принимая во внимание приведенные аргументы, автор подходит к праву как к сложному, многоаспектному феномену, требующему своего интегратив­ного рассмотрения права, охвата (синтеза) наиболее важных элементов его це­лостности. C этих позиций, право, в частности, можно определить как «тип со­циального действия, в котором нормы, ценности и факты... срастаются и ак­туализируются»^[158], как совокупность различных «форм придания правового по­рядка общественным отношениям через официальные и неофициальные модели поведения»^[159], как «социальную дисциплину, образованную совокупностью правил поведения, которые в рамках более или менее организованного общест­ва регулируют социальные отношения и соблюдение которых обеспечивается в случае необходимости путем общественного принуждения»^[160], как «дифферен­цированная структура, порождающая систему различий, которые актуализиру-

99

ются в виде субъективных представлений, объективных отношений и репрезен­тативных предметных форм»^[161] или же как «основанный на социально при­знанных и общеобязательных нормах коммуникативный порядок отношений, участники которого имеют взаимообусловленные правомочия и обязанно­сти»^[162]. Все приведенные дефиниции в своей общности утверждают близкий автору пафос правового синтеза, стремление «прозреть» правовое «многоедин- ство».

От обозначения авторского видения права обратимся к проблеме его со­отношения с правосознанием. Как ужо отмечалось, различные теоретико­методологические и социокультурные парадигмы правового мышления конст-

IOO руируют собственные образы юридической действительности и, соответствен­но, предлагают различные трактовки как права, так и правосознания, а равно и варианты их соотнесенности: 1) отождествления, 2) разделения или же 3) взаи- мопересечения.

Примеры отождествления права и правосознания можно найти у пред­ставителей психологической школы юриспруденции^[164]. Так, Л.И. Петражицкий, на основе деления реальности на физические объекты и психические явления, полагает право одним из механизмов индивидуального сознания, сферой субъ­ективного опыта человека, содержащей позитивную или негативную оценку и динамическое осознание долга и правоты собственных притязаний. Онтология права, таким образом, отделяется от общества, государства, метафизических или трансцендентальных абсолютов и сводится исключительно к реальности субъективной правовой (этической) психики, прежде всего, правовым эмоциям интуитивного происхождения: для наличности юридического явления, по Пет- ражицкому, оказывается достаточным эмоционального переживания одиноким и изолированным индивидом двусторонней, императивно-атрибутивной свя­занности воли нормою должного. Соответственно, системы позитивных норм, государство и его аппарат, даже иные лица, в отношении которых человек чув­ствует себя обязанным и за которым признает притязание на исполнение своей обязанности суть лишь вымыслы («фантазмы», «идеологические величины»}, внешние проекции его эмоционального опыта, они лишены самостоятельного бытия и значимы постольку, поскольку признаются правосознанием, являются для него авторитетами, «нормативными фактами». Под нормативными факта­ми здесь «следует разуметь не факты определенной категории, обладающие оп­ределенными объективными признаками, а лишь те (представляемые) факты

IOl этого рода, поскольку они фактически действуют нормативно, возбуждают со­ответствуют позитивно-правовые переживания»^[165].

Схожие взгляды (сочетающие психологический подход с методологией марксизма) исповедывали и представители «ранней» советской юриспруден­ции. «Юридические нормы поведения, - писал М.Я. Магазинер, - которые лич­ность признает для себя обязательными по своему собственному правосозна­нию, без всякой ссылки на общественный авторитет, образуют интуитивное право (например, правосознание революционера, отрицающего авторитет дан­ного закона, обычая, общественного мнения и т.д.)... От положитслыюго надо отличать официальное право. Положительное право есть господствующее в данном обществе правосознание, т.е. нормы по праву должного, не допускаю­щие психического противодействия со стороны обязанного и дающие управо­моченному такую энергию требования, которая способна преодолеть энергию сопротивления обязанного. Это — правосознание идейно господствующей части общества. Она обычно является и фактически господствующей частью того же общества, т.е. в ее руках находится экономическое и политическое господство, обычно совпадающие... Эта господствующая часть общества создает офици­альное право, т.е. нормы, приводимые в жизнь организованной мощью общест­ва в лице его органов...»^[166]. Другой сторонник марксистско-психологического подхода М.А. Рейснер рассматривает (интуитивное) право в качестве матери­ально обусловленного правосознания класса, его идеологии. В классовом обще­стве, считал он, существует «не одно право, но столько правовых построений, сколько имеется сословий... Все эти сословия - классовые образования права -

102 в конце концов складываются вместе с объединением общества в общий право­порядок», в связи с чем, полученное общее (позитивное) право есть «компро­мисс и объединение наличных в данном обществе субъективных классовых прав» (правосознаний)^[167].

Об отождествлении правосознания и права можно говорить примени­тельно к ряду концепций, базирующихся на методологии неокантианства, экзи­стенциализма, феноменологии, утверждающих принцип данности «истинного» права в актах сознания субъекта. Согласно данной позиции, бытие сознания от­крывает некие первичные, дорефлексивные структуры, в которых заключено фундаментальное этическое правило (форма), источник справедливости, «экзи­стенциального должного» и пр.; их проецирование на общественные отноше­ния и реализация в этих отношениях как раз и именуется истинным (естествен­ным) правом^[168].

Интересное видение права как объективной, «транспсихичной» идеи (смысла) можно встретить в русском неоплатонизме. Так, по мысли С.Л. Фран­ка, право как явление социальное не сводимо ни к продуктам законодательной фиксации (позитивации), ни к актам (индивидуального, общественного) созна­ния, оно есть «объективная, сущая идея», подобная логическим или математи­ческим истинам («2*2 = 4»), но не имеющая, в отличие от последних, вневре­менного, метаисторического бытия: бытие государства и права предполагает «не только вообще бытие людей, в отношении которых оно имеет силу, но и их подчинение данному явлению». Своеобразие объективно-идеального бытия со­циального явления, в том числе и права, состоит в том, что оно представляет собой «образцовую идею, цель человеческой воли, телеологическую силу, дей­ствующую на волю в форме того, что должно быть, что является идеалом. Природа общественного бытия, таким образом, выходит за пределы антитезы «субъективное - объективное», являясь одновременно и тем, и другим». Соци-

103 альная жизнь «есть живая, укорененная в человеческом сердце и властвующая над ним идея, или жизнь, определенная идеальными силами, субъективно­объективное, человечески-сверхчеловеческое единство...»^[169].

Разделение правосознания и права проводится, главным образом, в рам­ках различных концепций юспозитивизма. Предельным вариантом такого взгляда является нормативизм Г. Кельзена^[170]. На основе кантовского различе­ния должного и сущего, мира эмпирических закономерностей и мира идеаль­ных умопостигаемых сущностей, кельзеновский нормативизм не просто проти­вопоставляет феноменам социального мира право как целостную, самодоста­точную и самоценную иерархию норм должного, существующих и создаваемых на основе постулируемой в качестве первоначальной гипотетической данности верховной нормы {«Grundnorm»},как специфическое пространство формаль­ных и универсальных («чистых») правил. Ограничивая задачи юридического анализа изучением подобной деонтологической реальности, отношений между базисной нормой и другими юридическими нормами, он выносит за скобки юридического бытия (и юридических исследований) саму жизнь права, про­блемы его онтологии и ценности, действительного восприятия и осуществления в рамках той или иной социокультурной среды, в том числе его взаимосвязи с социальным сознанием.

Однако более распространенными являются (юспозитивистские) трактов­ки, объемлющие социальный контекст бытия права. При этом доминантой пра­вовой реальности выступает официальное право в его тесной связи с государст­вом как источником права или институтом его выражения и защиты. Разведе­ние права и правосознания означает здесь не столько их оторванность, разоб­щенность, сколько предполагает (хотя и неравноправное) взаимодействие в рамках юридической системы^[171]. Правосознание {«законосознание»}, при таком

104

подходе, выступает в качестве средства саморегуляции и саморазвития суще­ствующей организации политической власти и права, сочетающего в себе как функции отражения и воспроизводства наличного порядка, так и «обратного воздействия», сообразно с содержащимися в нем тенденциями и противоречия­ми.

Примером разведения правосознания и права, по-видимому, являются и множество концепций классического юснатурализма, утверждающих сущест­вование абсолютной, подлинной, универсальной и т.п. метасоциалъной реаль­ности «естественного права», содержащей конечные критерии истинности, ценности, оправданности и справедливости политико-правовых явлений^[172]. По отношению к указанным абсолютным первоначалам правосознание (как, впро­чем, и позитивное право) выступает своеобразным проводником в мир соци­альных, человеческих феноменов; его сущность усматривается в некой «на­стройке» на «естественное право», его усвоении, последующей трансляции и утверждении в официальном законодательстве и непосредственном поведении.

Помимо отождествления или же, наоборот, разделения (противопостав­ления) правосознания и права, имеются также варианты их концептуального взаимопересечения. Так, отечественной этатистской юриспруденции известны так называемые «широкие» трактовки права (в противовес его «узконорматив­ному» пониманию) как единства правовых норм, правоотношений и правосоз­нания (А.К. Стальгевич,. Я.Ф. Миколенко)^[173]. Право здесь, при сохранении до­минанты институционально-нормативного аспекта, полагается сложным обще­ственным явлением, вбирающим в себя различные стороны, формы собствен­ного выражения и осуществления в динамике социальных взаимодействий, а

105

правосознание, интерпретируемое как законосознание, рассматривается, тем самым, как необходимый элемент, одна из форм права™⁴.

Рассмотрение правосознания составляющей права базируется и на трак­товке последнего в качестве социальной системы, определенного порядка пра­вовых взаимосвязей и отношений, характерной для социологической юриспру­денции, различных версий интегрального правопонимания^[174][175]. Право, по мне­нию Д.А. Керимова, представляет собой «сложную систему, состоящую из комплекса компонентов». В нее входят «во-первых, правовые принципы, т.е. устоявшиеся основы правового сознания и главные направления правовой по­литики, во-вторых, правовые предписания, имеющие как нормативный, так и ненормативный характер, в-третьих, правовые действия, непосредственно реа­лизующие правовые принципы и предписания, воплощающие их в реальную действительность, в правовую сферу жизнедеятельности общества». При этом указанные элементы «вытекают из «правовой природы вещей», т.е. обусловле­ны теми объективно сложившимися в данных условиях общественными отно­шениями, природа которых требует правового опосредования и воздействия», выступают средствами такого опосредования и воздействия^[176]. Правосознание выступает здесь атрибутом юридически значимых связей, функцией систем правопорядка, опосредующей процессы его формирования, функционирования и развития.

Возможен и противоположный взгляд, рассматривающий само право в качестве элемента правосознания, специфического феномена духовной жизни. «Право, - считает Н. Неновски, - есть общественное сознание, которое - и как

106

таковое - качественно не отличается от правового сознания. Оно также являет­ся правосознанием, но специфическим. Во-первых, оно включает лишь норма­тивную часть (и притом не всю!) правосознания (общественного), стало быть является лишь элементом структуры правосознания. Последнее охватывает еще различные взгляды, идеи, представления, оценки, не развившиеся в нормы. Во-вторых, право составляет часть не правосознания вообще, а правосознания господствующего класса. В-третьих, право является только частью официаль­ного, государственно выраженного правосознания, или, другими словами, оно является государственно выраженным нормативным правосознанием господ­ствующего класса»¹*⁷.

Из разделяемого автором подхода также следует вывод о взаимном пере­сечении правосознания и права, при котором последнее являет собой одновре­менно и объективированную идею (ценность, смысл), воплощенную во внеш­них знаковых формах (текстах), и определенную сферу социального правосоз­нания, в которой правовая идея, интерпретированная в соответствии со своим объективированным социальным значением, находит свое отражение в право­вых нормах и поведении социальных деятелей (субъектов права). Автору ва многом близка позиция А.В. Полякова, включающего в состав права только со­держащиеся в правосознании общепризнанные (легитимные) и общеобязатель­ные правила поведения, на основании чего представляется некорректным включение в понятие права каких-либо отвлеченных идей или правосознания в целом^[177][178]. Полагаем, что в состав права как психосоциокультурной системы с необходимостью должны включаться лишь такие его ценности, принципы, нормы, которые «напрямую участвуют» в реализации права, конструировании

107

социального порядка^[179][180]. При этом включаемые в понятие права нормативы соз­нания рассматриваются как своеобразная точка, момент пульсации всей цело­стности культуры, жизненного мира - от архетипических структур до ситуа­тивных установок, содержащий их в себе в свернутом виде.

C позиций предложенного подхода иначе видятся предлагаемые традици­онной юриспруденцией различия (официального) права как центра и главной ценности юридического мира, как объективного, системного образования с ис­ключительной регулятивной функцией (нормативностью), институциональным механизмом действия и правосознания как вторичного, субъективного, разоб­щенного феномена, осуществляющего свои информационные и ценностно­ориентационные функции через общую правовую оценку актов и ситуаций, их

190 соотнесение с государственно признанными и гарантированными правилами .

Правосознание полагается автором онтологической, аксиологической до­минантой, источником, движущей силой социоправового мира, конструирую­щей право как социокультурный феномен^[181]. Укоренное в культурно-

108

исторической традиции, правосознание определяет сам образ права, его ценно­стное, эмоциональное восприятие, функциональную роль в структуре мирозда­ния, тип правовой идентификации и схематизм интерпретации юридических текстов, перспективы обращения к механизму права в повседневной жизни. Социальная фактичность права есть результат опредмечивания ментальных структур, практики опривыченных способов классификации окружающего ми­ра социальными деятелями. Юридические истины суть не универсальные мас­штабы, формы, закономерности, но истины сознания, истины опыта, истины культурных ценностей и смыслов, оговоренных и понятных «своим», предо­пределяемых сложившейся и воспроизводимой системой регулярных взаимо­действий, повседневного общения. «Самое существенное всякое право предпо­лагает этого не оговаривая. Право обращено к людям, а люди и помимо стату­тов внутренним образом понимают то, о чем нет нужды говорить... и прекрасно себе представляют как им пользоваться... Пускай себе закон определяет слова - жизнь их истолковывает»¹⁹².

Право, в предлагаемой перспективе, раскрывается как структура сущест­вования самого правосознания, «онтологическая абстракция порядка»¹⁹³, через осуществление которой в общественной жизни (усвоение и воспроизводство социальными деятелями) становится возможным возникновение, продление че­ловеческих состояний, собирание, дисциплинирование (правового) сознания. Право выступает здесь не просто средством ситуативного воздействия «здесь и теперь», но регулярным инструментом развертывания и развития человечности, человеческого обучения и приспособления к окружающей среде, институцио- именно в его действиях — в каждом из них - культура актуализируется, обретает свою жизнь» (Давыдов Ю.Н. Макс Вебер и современная теоретическая социология. M., 1998. С. 6).

¹⁹² Шпенглер О. Закат Европы. Очерки мифологии мировой истории. Т. 2. M., 1998. С. 85.

¹⁹³ Мамардашвили М.К. Кантианские вариации. M., 1997. С. 90-91. Примечательно предла­гаемый философом образ права как системы «социальных мускулов», «структурирующих стержней», искусственных формальных механизмов упорядоченного культурного надситуа­тивного поведения, инвариантных относительно человеческих качеств, системы, обеспечи­вающей «канализацию» (правовой) мысли и действия (Мамардашвили М.К. Сознание и ци­вилизация // Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. M., 1992. С. 107-121; Его же. Из лекций по социальной философии // Мамардашвили М.К. Необходимость себя. M., 1996. С. 317-334).

109 нализации необходимых (типов) взаимодействий, механизм культурного отбо­ра, памяти и преемственности. Индивид нуждается в праве, чтобы сориентиро­ваться («собраться»), найти опору в социальной жизни, защитить себя, свою свободу и право на достойное существование. Право необходимо обществу как культурная форма, которая обеспечивает и воспроизводит его целостность, со­храняет от энтропии, антропологической катастрофы.

Право как социальный институт всегда есть единство порядка (структу­ры) и лежащего в его основе мировоззрения, а посему можно говорить о некой однопорядковости и взаимодополнительности функций правосознания и права: они оба, в той или иной мере, решают информационно-познавательные, оце­ночные, воспитательные, ценностно-ориентационные, идеологические, а равно и регулятивные задачи. Причем значимость правосознания здесь состоит в том, что оно регулятивно охватывает (исторически и в рамках культурного про­странства) максимально широкий диапазон социальных случаев, взаимодейст­вий, функционирует всегда, безотносительно существования законодательных и т.п. предписаний и - через механизмы объективации и легитимации, регуляр­ного использования - как бы удерживает, «несет» всю юридическую систему. Право как институт, с одной стороны, производно от конкретных систем прак­тик, опосредующих, выражающих тот или иной тип мировоззрения, мотивации, с другой — черпает свою «энергетику» в сознании социальных деятелей — пра­вовых субъектов^[182]. Тем не менее, подчеркнем, что в силу разнородности соци­альных укладов и схем, правосознание не может обеспечить необходимую унификацию мышления и поведения (сохранение целостности социума), требуя позитивного (гетерономного, объективированного) права - формально и содер­жательно определенного и «зримо» существующего, а равно гарантированного публичной властью, нацеленного на обеспечение наибольшего уровня реализа-

по ции социально необходимого, оправданного поведения в ситуации «мульти­культурализма».

Правосознание как таковое имеет собственный функциональный меха­низм. Сталкиваясь с теми или иными социальными явлениями, жизненными об­стоятельствами, оно (осознанно или нет) определяет ситуацию, т.е. наделяет ее элементы смыслами, почерпнутыми из своего жизненного мира, повседневно­сти, соотносит их с определенной системой потребностей, ценностей, диспози­ций, устанавливает их соответствие (несоответствие) идеям и переживаниям правового, законного, справедливого, должного («нормативным фактам») и, на основании такой совокупной оценки, принимает (стратегические, тактические) решения, подбирает приемлемые средства и способы достижения целей, побу­ждает к соответствующему поведению.

Кроме того, правосознание обеспечивает действие всего механизма юри­дического регулирования, выступая источником, силой, обеспечивающей, с од­ной стороны, конструирование общеобязательного нормативного образца, с другой - его оценку, легитимацию, усвоение, его воспроизводство, адаптацию к действительности. Сама нормативность и принудительность позитивного права во многом обусловлены правосознанием. Так, нормативность правовых пред­писаний есть не столько качество текстов, противопоставленное правовым субъектам, сколько конструкт, «событие» культуры, сознания. Во-первых, нормы закладываются жизненным опытом, усвоенными из повседневности схемами. Отсюда, принимаемый закон будет, как правило, иметь весьма огра­ниченную сферу воздействия, будучи отчужденным от «опривыченного» право­выми субъектами ценностно-смыслового пространства. Во-вторых, норма рож­дается как результат интерпретации правосознанием социокультурного тек­ста (знака, свидетельства права), осуществляемой конкретным социальным дея­телем в определенном коммуникативном контексте. Принуждение также уко­ренено в правосознании, требует признания своей правоты и необходимости хотя бы частью членов общности. Иначе, требование принуждения не сможет быть доведено до конца: как подмечает Ю.С. Гамбаров, неисполнение нормы

Ill

защищенной угрозой принуждения, должно привести в действие другую норму, призванную осуществить это принуждение; неисполнение и этой второй нормы вызовет применение третьей, направленной на ту же цель и, «так как нормы и ставятся, и исполняются людьми, то в конце концов неизбежно придем к такой норме, осуществление которой будет зависеть исключительно от доброй воли или произвола обязанного ей лица»^[183]. Позитивное право, таким образом, обре­тает свою культурную онтологичность, легитимность, самотождественность, а значит - действенность через свою психосоциокультурную интерпретацию, че­рез правосознание.

Рассмотрим механизм социального взаимодействия правосознания и права через призму избранного подхода^[184]. Его описание начинается с экстер- нализации, т.е. проявления «вовне» психической жизни человека, его смыслов, жизненных проектов, придание им знаковой, социальной формы. Институцио­нализация права порождается типизацией и опривычиванием людьми своих и чужих успешных действий и, далее, оформления коллективного знания о вза­имных ожиданиях, социальных ролях с присущим им нормативным содержани­ем, правами и обязанностями, первичным социальным контролем. «Любая ти­пизация есть институт. Типизация опривыченных действий, составляющих ин­ституты, всегда разделяются членами определенной социальной группы и дос­тупны для их понимания, а сам институт типизирует как индивидуальных дея­телей, так и индивидуальные действия»^[185]. Типизация, так или иначе, означает нормирование социального действия. «Институты уже благодаря самому факту их существования контролируют человеческое поведение, устанавливая предо­пределенные его образцы... этот контролирующий характер присущ институ­ционализации как таковой, независимо от и еще до того, как созданы какие- либо механизмы санкций, поддерживающих институт»^[186]. Таким образом, пер­вичный социальный контроль задан самим существованием права как системы

112 разделяемых типизаций (социальных ролей) и дополнительные механизмы кон­троля за осуществлением его правил требуются лишь в случае неуспешное™ институционализационных процессов.

По мере присоединения к институциональному миру новых лиц, поколе­ний интерсубъективные правовые типизации объективируются ~ начинают восприниматься как неоспоримая внешняя и принудительная по отношению к социальным деятелям реальность sui generis, властная благодаря силе своей фактичности (воспроизводству типического смысла) и механизмам контроля, т.е. различным способам легитимации^[187][188].Прежний институционально-правовой мир теряет свою прозрачность, условность, видимую зависимость от порож­дающей его активности социальных деятелей - овеществляется («реифицирует- ся») правосознанием. Тем самым, через правовую социализацию, участие в со­циальной игре, происходит интернализация (усвоение) индивидами схем кон­струирования социальной фактичности, перенятие образцов правового мышле­ния, на основе чего становиться возможным как воспроизводство права, так и его новация.

Попытаемся конкретизировать основные моменты описанного механизма применительно к официально-правовому регулированию²⁰⁹. Последнее требует первоначальное конструирование образца, экстернализацию определенной схемы сознания, которая выступит в качестве потенциальной нормативной мо­дели для дальнейшего поведения социальных деятелей — правовых субъектов. В этой связи можно говорить о роли правосознании в правообразовании (право­творчестве) как об источнике официального права (официально-правового тек­ста). Осмысливая социальные потребности и противоречия через призму «под-

из

сказываемых» повседневностью схем (культурных кодов, ситуативных пред­почтений), субъекты правосознания и правотворчества выделяют определенные отношения, формируют «естественно-правовые» принципы и нормы, которые, с одной стороны, классифицируются ими как справедливые и целесообразные, с другой - согласуются с регулятивными возможностями официального права и подлежат законодательному оформлению и охране.

Утверждение нормативного образца становиться возможным благодаря текстуальной форме, языку. «Письмо, - подчеркивает П. Рикер, - является не­ким значимым рубежом: благодаря письменной фиксации совокупность знаков достигает... семантической автономии, т.е. становиться независимым от рас­сказчика, слушателя, конкретных условий продуцирования»^[189]. Для официаль­ного права таким текстуальным средством является прежде всего писанный за­кон. Отметим, при этом, что писанный нормативный документ не является единственным и первичным инструментом объективации (текстом) правосоз­нания - ими выступают и устная речь, другие возможные знаки, фактические действия людей, несущие в себе определенное нормативное сообщение, смысл^[190]. Письменные же нормативные акты (закон) - это тоже язык (знак), но выступающий уже как «метаязык», «метазнак», который выражает язык пер­вичный, фиксирует то, что уже было запечатлено, означено.

Созданные правосознанием нормативные суждения, образцы, обретя свою «семантическую автономию» посредством правотворческой процедуры, проявляют себя как составная часть объективированной юридической действи­тельности, относительно самостоятельную и независимую по отношению ко всякому индивидуальному правосознанию и могут оказывать реальное норма­тивно-регулятивное воздействие на социальную ситуацию, правопорядок. Од­нако конституирование юридической нормы требует также предварительного информационного и ценностного воздействия на социальных деятелей - потен-

114

циальных правовых субъектов с тем, чтобы текстуализированные нормативные факты были ими усвоенными (интернализированы). Необходимым условием этого является доведение до сведения всех адресатов содержания правовых текстов (например, путем официального опубликования и обнародования), на базе чего возможно его объяснение и оправдание, его легитимация. При этом правовые нормы могут иметь как непосредственно ценностное, так и отражен­ное ценностное значение^[191]. В первом случае нормы легитимируются как пра­вовые непосредственно по их содержанию, во втором - вследствие каких-либо внешних стимулирующих обстоятельств, например, ее источника или порядка принятия^[192]. Так или иначе, норма, чтобы стать правовой, фактически осущест­вляемой в социальном поведении нуждается в определенном минимуме своего признания и понимания, согласованности с существующими в обществе право­выми представлениями, их гармоничного включения в систему общественных (интерсубъективных) ценностей и идеалов.

Подчеркнем, что интернализация правовых норм социальными деятелями не является их отражением. Она всегда интерпретативна, имеет активный, лич­ностно-экзистенциальный характер, реализуется в условиях повседневности, жизненного мира, который, с одной стороны, есть реальность, общая с другими людьми, совместно (интер субъективно) конструируемая и разделяемая, с дру­гой - задается уникальной «биографической ситуацией» (А. Шюц) социального деятеля. «...Понять — значит установить связь между чужим и своим, включить то, что являлось до определенного момента внешним, в систему своих лично­стных смыслов, ценностных координат и собственного экзистенциального опы­та»^[193]. Усвоение, понимание права, таким образом, означает не перенесение

115 информации «из одной головы в другую», но творение нового знания о праве, процесс смыслообразования, когда предметность («поэма», по Э. Гуссерлю) со­единяется с личностным началом, субъективными смыслами индивида («ноэзи- сом»), вписывается в общую систему его мировоззрения.

Итак, интернализация социальными агентами права, понимание и при­знание правовых текстов в качестве нормативных установлений позволяет по­следним направлять, ориентировать социальное поведение, устанавливать ког­нитивные правовые связи и общие правоотношения, иначе говоря, выступать «источниками права». Тем самым создаются предпосылки для дальнейшей реализации права в различных формах, в том числе для правоприменительной деятельности, предполагающей определенную правовую оценку жизненных обстоятельств, подбор, осмысление и толкование юридических норм, воспол­нение пробелов и разрешение коллизий, выбор одного из вариантов поведения, издание индивидуально-правового акта и пр. Очевидно, что и на этой стадии требуются «события правового смысла», акты «прочтения» правосознанием текста юридического предписания, которые как бы оживляют его, по сути, кон­струируя, утверждая то или иное правило, ценность, идеал своей культуры. Правосознание, в таком ракурсе, создает онтологические предпосылки сущест­вования (действия) официального права, образуют необходимый идеологиче­ский контекст для реализации юридических норм, выступает необходимым ус­ловием, важной духовно-культурной гарантией законности, позволяющей ут­вердить в обществе необходимый, значимый правопорядок.

116