<<
>>

6. «ВРЕМЕННИК» ИВАНА ТИМОФЕЕВА И СИСТЕМА ЕГО ПОЛИТИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ

После скоропостижной смерти Ивана IV царский престол наследовал его сын Федор Иоаннович, который практически передал все дела по управлению страной своему шурину, боярину Борису Годунову. После смерти Федора наследственная династия московского рода Даниловичей прекратилась. Старший брат Федора — Иван был убит еще своим отцом — Иваном IV, а младший — Дмитрий трагически погиб в Угличе. Встал вопрос о выборе монарха, но ни в Киевской, ни в Московской Руси такой практики не было, и никто из мыслителей и деятелей политической культуры не ставил вопроса о возможности разрешения ситуации подобным образом.

Правда, у Максима Грека проскальзывала мысль с том, что всякая власть, установившаяся в государстве не насильственным, а* законным (наследственным или выборным) путем, с утверждением «единомыслием» всей земли, правомерна, но не имея в своем основании русских исторических прецедентов, она развития не получила.

Однако смерть Федора, последующее воцарение Бориса Годунова (1589—1606), затем провозглашение царем Лжедмитрия I (1606), скоропостижное его свержение, занятие царского престола боярином Василием Шуйским (1606— 1610), события польско-шведской интервенции, притязания на русский престол королевичей Владислава и Филиппа и, наконец, избрание в 1613 году царем Михаила Романова — представителя старомосковской нетитулованной знати — предоставили обширный фактический материал для размышления над вопросом законности не только наследственных, но и выборных верховных властителей.

События «Смутного времени», как отмечает В. Вальден- берг, имели большое значение для развития политической мысли, ибо «они заставили писателей внимательно вдуматься в те учения, на которых они были воспитаны, заставили более сознательно отнестись к таким идеям, как, например, идея безответственности царя... и ряд других, которые не были проверены на практике»17'9.

Одним из наиболее ярких выразителей политических взглядов конца XVI — начала XVII вв. был светский мыслитель, государев дьяк Иван Тимофеев (Семенов)180.

В. О. Ключевский охарактеризовал его единственное произведение («Временник») как выдающийся политический трактат эпохи,.обнаруживающий в своем содержании исторические идеи и политические принципы181. А советский ученый И. И. Полосин отметил большое значение этого памятника как источника по истории общественно-политической мысли, поскольку все главнейшие политические идеи времени получили в нем четкое и ясное воплощение182.

В настоящее время современными исследователями восстановлены основные вехи жизненного пути мыслителя. Тимофеев родился в мелкопоместной дворянской или даже чиновной среде и всю свою жизнь был связан с государственной службой[54]. Его карьера в качестве приказного чиновника началась предположительно в 1586 году. К 1598 году Тимофеев, по-видимому, занимал какой-то значительный пост в Москве, поскольку его подпись значится под избирательной грамотой Бориса Годунова. До 1607 года он находился в Москве, а затем был отправлен правительством Василия Шуйского в Новгород.

После возвращения из Новгорода дьяк получает назначение в Астрахань, затем служит в Ярославле и в 1628 году возвращается в Москву. Умер Тимофеев предположительно в 1631 году.

К написанию своего труда он приступил еще в Новгороде, а заканчивал его уже по истечении всех описываемых событий, внося в него по памяти дополнения и поправки, ссылаясь на трудные новгородские условия, в которых писать приходилось «среди нужды, при рассеянном уме, как бы в темном углу», не имея возможности излагать события по порядку.

Действительной причиной, побудившей дьяка стать писателем, он считал чувство гражданского долга, которое властно указало на необходимость оставить для соотечественников, живущих и будущих, сведений об этих трагических для отечества днях и годах. Мысль о несчастьях, приключившихся в русской земле (которые дьяк расценивал «как болезнь государства»), волновала его так,

что «не давала даже часу успокоится», — пишет он. «Она, как пальцем, тыкала меня в ребра принуждая... чтобы я позаботился хотя немногое что отчасти написать о нынешних божьих наказаниях, которые совершались в нашей земле»183.

В советской литературе в последние годы заметно усилилось внимание к творчеству и биографии этого замечательного политического мыслителя и русского патриота184. Несомненный интерес представляет историко-политический анализ текста «Временника». Такая попытка была предпринята Н. П. Долининым в статье «Общественно-политические взгляды Тимофеева» (1954 г.)185, однако в ней не было произведено всестороннего политико-юридического анализа памятника, но тем не менее многое сделано в этом направлении. Плодотворной являлась и постановка вопроса о необходимости продолжения исследований «Временника» в данном аспекте.

Произведение Тимофеева, несмотря на свое название, по содержанию не представляет собой распространенный в те годы вариант хронографии. Дьяк не соблюдает хронологическую последовательность в изложении материала. В своих записках он анализировал различные политические ситуации, * пытаясь обнаружить причины, породившие их.

Иван Тимофеев был довольно образованным человеком. Современники характеризовали его как книгочея, имевшего свою собственную библиотеку. Он был знаком с традиционной отечественной литературой, умело пользовался приемами писательского мастерства, употребляя распространенные в русской литературе словесные формулы и образы.

Социальных вопросов дьяк почти не затронул. В центре его внимания группа политических проблем, связанных с выяснением происхождения власти, ее сущности, особенно форм ее организации и способов реализации. С разрешением этих тем традиционно связано и моделирование нравственного облика царя.

Иван Тимофеев предпринял также попытку определения юридического положения властвующих и подвластных с целью установления комплекса политических прав подвластных.

В русской политической литературе конца XVI — начала XVII вв. не стоял еще вопрос об общественном договоре и правовом положении сторон, его заключающих, но влас- теотношение как категория, взаимосвязывающая властвую-

щих и подвластных, Тимофеевым рассмотрена довольно последовательно.

Наиболее законным вариантом происхождения власти представляется публицисту наследственное воспреемство престола.

В. О. Ключевский отмечал, что мысль о законности наследственной династии так глубоко засела в сознании людей, что они в продолжение всей смуты не могли освоиться с мыслью о выборном царе, полагая, что выборный царь — не царь, а настоящим законным царем может быть только прирожденный наследственный, происходящий из потомков Калиты. Этим объясняются различные генеалогические примыслы и натяжки о родстве и завещательных словах, якобы произнесенных представителями угасшей династии в пользу тех или иных претендентов, определяющие их право на избрание, ибо и сам факт избрания и даже утверждения Земским Собором представлялся недостаточным бе$ линии связи с «законным» царским родом186. Однако заме* щение престола не по наследству стало реальным фактом в конце XVI — начале XVII вв., и ему следовало' придать соответствующие формы.

Обоснованием законности избрания высшей верховной власти Тимофеев считает волеизъявление всего народа, выраженное в форме общего «из всех городов Руси собранного народного совета», представляющего «соизволение людей всей земли», которое единствен» но правомочно поставить «царем всей великой России»187? Все остальные лица, приобретающие трон, минуя указан* ный порядок, должны считаться «захватчиками», а не ца« рями. Это теоретическое положение позволяет мыслителю в дальнейшем произвести классификацию властителей на законных и незаконных. К законным он относит прежде всего наследственных царей, а также царей, избранных установленным порядком; к незаконным — «захватчиков» и «самовенечников», которые сами «наскочили на трон». При этом он везде подчеркивает, что «захватчики» нарушили не только человеческую волю, но и божественную, так как они миновали порядок, установленный по воле бога, поэтому насильственный захват царского венца никогда не остается безнаказанным. Так, первого «захватчика» Бориса Годунова Лжедмитрий I «яко козел ногами збод и с престола долу сверг», затем был убит и поруган сам Лжедмитрий, а когда «внезапно и по своему собственному побуждению и без согласия всей земли... поставил себя царем» Василий Шуйский, уже одним этим действием он предрек себе трагический конец, но при этом еще и сильно

смутил людей, в результате чего началось «по всей земле нашей непослушание и самовластие рабов и осада городов» .(Тимофеев имеет в виду крестьянскую войну под руководством И. Болотникова)188. По его мнению, именно вследствие нарушения правил замещения престола страной незаконно и злокозненно правили лица, совершенно не подходящие для царского венца и державного скипетра. «Захватчики» не соответствовали сложившемуся традиционно в общественном сознании представлению об идеальном правителе. Борис был необразован (и потому представлялся Тимофееву «слепым вождем стаду»), самовластен, тщеславен (постоянно «подстрекаем придворной хвалой», вознесясь в своей гордости даже до того, что на всех иконах желал видеть только одно свое лицо). Методы и способы реализации власти у Бориса Годунова не имели принципиальных отличий по сравнению с царствованием Ивана IV, «Знатнейших он (Борис. — Н. 3.) напугал и сделал несмелыми, менее знатных и ничтожных подкупил, средних между ними не по достоинству наградил», так что и у них «затворились ото мзды языки». Казни и опалы продолжались только лишь с той разницей, что он их «не открыто делал, а обманом». При всем этом Тимофеев признавал наличие у царя Бориса политических талантов, утверждая, что «он был силен в управлении царством», но тем не менее царствование Бориса, по мнению публициста, не было законным во всех отношениях: незаконно получен царский венец- верховная власть реализуется самовластно и надзаконио; нравственный облик не соответствует традиционным представлениям о носителе власти. Более того, Тимофеев подозревал Бориса Годунова в соучастии в убийствах царей Ивана IV и Федора Иоанновича и царевича Дмитрия189.

«Самовеиечник» Шуйский был также «самовластен», да к тому же находился в плену у плотских страстей «нечестив и скотоподобен, он царствовал в блуде и в пьянстве и пролитии неповинной крови», дни и ночи проводя «в богомерзких гаданиях, которыми думал утвердиться на царстве». «Беззаконное» царствование его привело к тому, что «земля всей России взволновалась ненавистью к нему». Главные причины неудовольствия народа этим царствованием заключались, по мнению Тимофеева, в том, что Шуйский «воцарился без согласия всех городов» и свои властные полномочия реализовывал «мучительским» образом1Ш). і Анализом двух этих незаконных правлений Тимофеев пытался показать, что оба эти царя, несмотря на значительные различия, ни по способу захвата ими власти, ни

по методам ее реализации не могут считаться законными русскими царями.

Выборный порядок учреждения верховной власти, по представлению Тимофеева, не просто единоразовое действие, не имеющее аналогов в политической практике страны. Это определенная система организационных мероприятий, предусматривающая образование и взаимодействие высших органов власти и управления в государстве.

Но одного факта законного воспреемства престола, по теории Тимофеева, недостаточно для признания властителя законным. Для такого статуса нужна совокупность обстоятельств: правомерный путь приобретения верховной власти и законная (на основании права) ее реализация.

Так, законный по способу приобретения высших властных полномочий правитель Иван IV отрицательно оценивается мыслителем по форме власти и методам и способам ее реализации.

Более того, он считает, что именно тирания Ивана IV послужила причиной дальнейших государственных «неустройств» (незаконных захватов власти) и разложения нравов всего народа, как высших, так и низших сословий. Мыслитель понял, что форма рабского слепого послушания народа является результатом чрезмерной сакрализации царской власти. И хотя он не смог сам полностью освободиться от влияния этих глубоко вошедших в официальную политическую доктрину формул, определяющих царя как наместника бога на земле, но тем не менее он пришел к выводу о необходимости хотя бы «вмале», с осторожностью («в прикровении словес») разоблачить тираническое правление и самого тирана, его осуществляющего, если и не сняв, то сильно приоткрыв покров сакралыюсти. Так он приходит к мысли о необходимости нарушить общее правило о недопустимости прикасаться к «неприкасаемому», т. е. царскому венцу и раскрыть весь «стыд» тиранического правления Ивана IV, полагая, что это пойдет на пользу отечеству и в назидание потомкам, а также послужит ключом к разоблачению многих «злоб Бориса» и беззаконного правления «самовенечника Шуйского». Таким образом, вольно или невольно, но Тимофеев положил начало деса- крализации царского венца в русской политической мысли.

Будучи современником Ивана IV, да еще к тому же являясь одним из крупных политических деятелей, он дает всестороннюю теоретическую и практическую оценку опричной реформы. Иван Тимофеев рассматривает ее как проявление неограниченного «самоволия», лишенного

государственного интереса, усматривая в ней лишь «замысел презельной ярости», в результате реализации которой вся страна «зашаталась», а единый народ был разделен на две половины. Царь «всю землю своей державы... как топором рассек на две половины...», а всякое царство, разделившееся в себе самом, не может устоять. «Многих вельмож своего царства, расположенных к нему, он перебил, а других прогнал от себя в страны иной веры», перестал без всяких к тому оснований доверять своему народу и, напротив, начал проявлять большую склонность к иноземцам, буквально, по выражению Тимофеева, «отдавая себя в их руки», в результате чего «все тайны его были в руках варваров и что они хотели, то с ним и творили... Он сам себе стал изменником». Опричников Тимофеев называл не иначе как «градограбителями», «убийцами, омраченными кровью». Анализ правления Ивана IV привел Тимофеева к мысли, что основным приемом технологии власти Грозного было воздействие на людей страхом, в результате чего все стали рабски послушными, «малодушными, на каждый час изменчивыми», чем сразу же воспользовались иноземные враги, они «узнали нашу слабость... что и предрешило осуществление их планов на коварное вторжение в нашу страну», а люди "оказались не в состоянии проявить твердость духа и оказать им достойное сопротивление. В результате опричнины совершился полный переворот всех нравственных понятий и под воздействием страха «все честное всячески переменялось на бесчестное, а бесчестное наоборот— как раз в несвойственную и противоположную ему ризу оделось». Страх в равной мере овладел всеми сословиями страны. Тимофеев критикует бояр и высшее духовенство, дворян («лжевоинов») и своекорыстных купцов за их пренебрежение к общегосударственному интересу, за их общественно-политическую пассивность, выразившуюся в овладевшем ими «страшивстве» и «бессловесном молчании» в ответ на все злодеяния, обрушившиеся на страну191.

Употребляя излюбленную в русской публицистике того времени формулу о наказании народа и страны за их же грехи, Тимофеев главными из них считает именно «бессловесное молчание». «За какие грехи, — спрашивает он,— не бессловесного ли ради молчания наказана земля наша, славе которой многие славные завидовали?» «Бог карает людей, — продолжает он далее,— когда народ не находит мужества прекратить злодейства». Тимофеев осуждает соотечественников, которые переносили злодейства и бсзза-

копия «как бы ничего не зная, покрывшись бессловесным молчанием и как немые смотрели на все случившееся»192.

Критическое рассмотрение действий «злонамеренной» власти, уклонившейся от исполнения своих задач, логически подводит Тимофеева к мысли о необходимости предоставления народу права на оказание ей сопротивления. Тимофеев не только признает за народом такое право, но и считает, что его реализация — в определенных случаях — является долгом каждого гражданина своего отечества.

В. Вальденберг отмечает, что в русской письменности к концу XVII в. сложились два направления. Одно из них считало возможным оказание подданными сопротивления тиранической власти, а другое — ни при каких обстоятельствах не оправдывало противодействие верховной власти, независимо от методов и способов ее реализации. Теорию Тимофеева В. Вальденберг относит ко второму направлению политической мысли193. Эта точка зрения представляется нам неубедительной.

При решении данного вопроса необходимо учитывать, что в конце XVI — начале XVII вв. происходят существенные изменения не только в политической обстановке, но и в общественном сознании, активно реагировавшем на нее. Все чаще и требовательнее стали раздаваться пожелания об ограничении верховной власти представительными органами и положительным законодательством, а также об определении круга полномочий властвующей персоны путем перечисления дозволенных и запрещенных законом действий.

Теория верховенства закона, подзаконное™ статуса царской власти представлялись Тимофееву обязательной атрибутивной характеристикой государства, в котором власть реализуется правомерно. Всякое нововведение в стране, по мнению дьяка, допустимо только в законном порядке («что нововведено и через законы бываемо»).

Произвол властей должен вызывать протест со стороны подданных. Так, они обязаны протестовать против правления царя, охваченного «презельной яростью» и пламенем гнева, способного убивать неповинных и разрушать целые города. Недопустимо, чтобы царский престол занимал (даже по праву наследования) царь, в сердце которого вечно горела бы нетушимая «язва мести», вынуждавшая его выступать в отношении своих подданных в качестве «миро и рабоубителя»194.

В. Вальденберг прав лишь в том, что Тимофеев не употребляет тех формул, которые были характерны для сто-

ронников теории о праве на сопротивление царю-мучителю, получившей распространение благодаря Иосифу Волоцко- му и его сторонникам, но следует отметить, что постановка вопроса и ее содержательное разрешение у Тимофеева более радикальное, нежели у его предшественников. Иосифляне, формулируя свои суждения о возможности оказания сопротивления царю, исходили прежде всего из интересов церкви. Характеристику верховной власти и ее носителя они давали в зависимости от отношений властителя с церковью, допуская выступления против монарха в основном в случае пренебрежения последним правами и прерогативами церкви. Тимофеева же интересует только область гражданских правоотношений. Злонамеренность власти он усматривает прежде всего в покушении па физическую, юридическую и экономическую безопасность личности, и формах внесудебной расправы с подданными, в нарушении всего порядка государственной ц общественном жм;і- ни. Власти, совершающей такие действия, ом противопоставляет свое учение о гражданском долге подданных, выражающемся в их праве на оказание ей сопротивления. Причем Тимофеев обсуждает вопросы не только о необходимости оказания сопротивления злонамеренной власти, но и о формах его организации. Дьяк не отрицает, по-видимому, и тайных мероприятий. Так, умысел на действенное, оказание сопротивления царю-злодею, нарушающему законы, он называет «тайномыслием», а его реализацию предполагает через посредство создания тайных собраний («таемых вещей совета»), могущих оказывать противодействие беззаконным действиям государей («к строптивству на возбранение»). «Тайный совет» следит за соблюдением «уставов» (законов), не допуская их нарушения ни словом, ни делом. Главной задачей такого «возбранения» является пресечение нарушения законов. Теоретическим оправданием подобных действий служит иосифлянский тезис о необходимости установления различий между понятием царского сана (который во всех случаях священен и незыблем) и персоной, его носящей. Почти дословно следуя за формулировкой Иосифа, Тимофеев повторяет, что царь только «по достоинству власти приближается к богу», оставаясь по своей природе человеком195, и царский сан не пострадает от того, что обуреваемый жесточайшими пороками властитель будет ограничен в своих действиях подданными, а в чрезвычайных случаях — даже убит. Дьяк предполагает, что «жестокий» и «презельный» тиран Иван IV был убит. «Некоторые говорят, — утверждает он, — что приближен-

ные раньше времени погасили жизнь грозного царя, чтобы сократить его ярость», притом тираноубийство не было противно богу, который «предусмотрительно допустил все это», а смерти этого властителя обрадовались не только свои подданные, но и другие страны, страдавшие от его злобы196. Эта схема рассуждений представляет все основания для вывода о том, что теория о праве на оказание сопротивления злонамеренному властителю, законопрес- тупному в своей практике реализации власти, была Тимофеевым не только воспринята, но и всесторонне развита. Он расширил ее социальную и политическую базу, ввел новую терминологию для выражения своих взглядов.

Тимофеев предвосхитил свое время, ибо пройдет еще немало лет, прежде чем «рабье молчанье» будет нарушено.

Наилучшей формой устройства государственной власти Тимофееву представляется сословно-представительная монархия, верховная власть в которой ограничена сословным органом в лице «всеобщего собрания», а повседневные функции управления страной осуществляются монархом совместно с правительством. В этом отношении он продолжает политическую линию, намеченную Максимом Греком, И. Пересветовым и А. Курбским, но у него она полупила более последовательное выражение. Органу, представляющему собой «совет городов всей земли», Тимофеев придает большое политическое значение. Он йе только избирает монарха, но и участвует в реализации главнейших функций верховной власти. Тимофеев много думает о форме организации общественного мнения и его роли в ограничении произвола властителя. Употребляемые им термины «народ», «всенародное множество», «народное голосование» свидетельствуют о желании мыслителя утвердить право широкого сословного представительства (он включает сюда и боярство, и дворянство, и часть посадского населения) на участие в политической жизни страны. ОтсутстЁие представительных форм правления мыслитель воспринимает как свидетельство политической отсталости страны. «Всенародное» участие в политической жизни государства обеспечивает внутреннее согласие (между сословиями, разумеется.— Н. 3.), которое может не только оказать противодействие произволу, но и действенно предотвращать внутренние и внешние невзгоды. Так, он полагает, что страна избежала бы иноземных вторжений поляков и шведов в том случае, если бы действовал «вселюдский собор», который мог бы своевременно внести коррективы во внешнюю политику государства.

Интересен пример, который приводит Тимофеев в подтверждение этой мысли. В Новгороде во время побега Михаила Татищева (наместника), Скопина-Шуйского и дьяка Телепнева весь народ вплоть «до мельчайших людей» поднялся и потребовал от властёй единства перед лицом врагов (шведов) и защиты города. Народ поднял «шум» и «кричание» и «вопли несмиряемые», требуя (вполне законно, по мнению Тимофеева) установления «народного голосования к совещанию единства», и никто не мог «народа от вопля уставити», ибо он (народ) был прав. Общественное мнение сделало свое дело — оно заставило новгородские власти переменить свои намерения вернуться и выступить в единстве с народом.

Наличие такого собрания не исключает, по мнению дьяка, необходимости и в более узком органе при верховном властителе, состоящем из знатнейших людей, имеющих специальную квалификацию в делах управления страной, которые выполняют роль непосредственных помощников царя. Тимофеев, по-видимому, предпочитал коллегиальную форму и в организации местных органов самоуправления («городовые советы»), поскольку он говорит не только о «совете всей земли», но и о «малом содружестве».

Надо отметить, что Тимофеев выступил с развернутой аргументацией в пользу квалифицированной государственной деятельности. Так, он осуждал царя Бориса за возвышение людей, не имеющих навыка к ведению государственных дел. Отдал он и традиционную дань обсуждению темы «плохих советников» и «злого совета».

В своих теоретических схемах Тимофеев четко различает такие понятия, как самодержавие (которое он понимает традиционно, т. е. как верховенство и единство власти на всей территории страны)* и самовластие (синонимичное, в его представлении, по своему содержанию произволу).

Самодержавие понимается как результат централизации государства и связывается с формой государственного устройства (в данном случае централизованной структурой государства), а самовластие трактуется как произвольный незаконный способ реализации высших властных полномочий и оценивается как тяжкий грех властителя. Мысль Тимофеева о форме организации государственной власти

177

12 Заказ 6791

Самодержца Тимофеев определяет как правителя, который объединил «под единой властью благочестивого скипетродержательства... разные пространства земли» («Временник» Ивана Тимофеева, с. 324— 325).

выражена ясно: он желает видеть в России монархию, в которой верховная власть ограничена представительным органом в лице «всеобщего единомысленного собрания». «Если же окажется иное» (т. е. не будет установлено «всеобщее единомысленное собрание»), то тогда «мы уже не живем, а являемся безответственными ответчиками за всеобщую погибель земли. Не чужие нашей земли разорители, а мы сами ее погубители»197. Отсутствие представительных форм правления, по мысли Тимофеева, грозит стране гибелью.

Данные рассуждения не представляют возможности согласиться с мнением исследователей, усматривающих в Тимофееве сторонника идеи «неограниченной власти правителя», «абсолютной формы самодержавной власти»198. Давая такую оценку политическим взглядам мыслителя, О. А. Державина в своих теоретических представлениях совмещает не равнозначные по содержанию понятия: форма правления и форма государственного устройства; в'"результате— понятие «централизация государева», т. е. устройство в стране единообразной территориальной структуры (без самостоятельных территориальных единиц), объединенной высшим органом суверенной политической власти (сторонником которой Тимофеев, безусловно, был), подменяется представлением о форме организации верховной власти (форма правления).

Советские исследователи отмечают, что политические мыслители прошлого путали эти понятия199. Но в современной юридической науке элементы формы государства определены достаточно четко, и анализ политических систем прошлого необходимо производить, руководствуясь уровнем настоящего теоретического мышления, позволяющего более глубоко понять содержание политических доктрин прошлого, определенно выявляя, какой именно элемент формы государства рассматривал средневековый мыслитель, независимо от того, каким термином он его обозначает.

Неправомерным представляется и отождествление политической теории Тимофеева со взглядами Ивана IV. В теории Ивана Тимофеева нашла выражение противоположная линия, подготовленная всем ходом развития политической мысли, разработанная в учениях Максима Грека, Ивана Пересветова, А. Курбского, неизвестного автора «Валаамской беседы» и ряда других. Тимофеев практически выступает с полным отрицанием политических выводов Ивана IV. Он критикует учение Грозного о надзаконности

власти монарха и безграничности его своеволия — само* властия. В истории политических учений эти мыслители скорее выступают как антиподы, нежели единомышленники.

Тимофеев, так превозносивший значение «лика многолюдного собрания», не может оцениваться как идеолог абсолютной монархии.

Совокупность всех политических предложений дьяка не оставляет сомнения в том, что по форме государственного устройства он желал бы видеть в России централизованное государство с единой суверенной властью монарха (царя), управляемое им совместно с представителями сословий, реализующих свои властные полномочия на основе закона.

В политической теории Тимофеева представляет большой интерес и его правопонимание, поскольку оно тесно связано с теорией законопослушности подданных и верховного главы государства. В XVI—XVII вв. в русской политической мысли положительное законодательство все более отделяется ¦ от божественного и приобретает четкую сферу своего применения. В классификационных системах мыслители пытаются отделить божественный закон от положительного; начинают различать также виды положительного законодательства; довольно четко формулируют понятие обычая и характеристики, отличающие его от закона. На этой базе разрабатываются юридические понятия законопослушания и законопреступности, основанием которых может быть только законодательство государства. Действующий законодательный корпус становится достаточно обширным по кругу регулируемых им правоотношений и квалифицированным по юридической технике (кодификация).

Тимофеев, развивая традиции русской прогрессивной юридической мысли, сосредоточивает основное внимание на правоприменительной практике государства. В его терминологии часто встречаются такие слова, как «естественный закон» и «уставной закон». Под последним он понимает нормы положительного права. Тимофеев подчеркивает, что естественные законы (иногда он называет их «разумными», имея в виду реализацию в них высшего разума) «не- касаемы» людьми, поскольку это категория вечная и неизменная. «Уставные законы», на основании которых организована общественная жизнь, должны соответствовать естественным законам. К «уставному законодательству» Тимофеев относит все действующее положительное закопо-

дательство (начиная с «первых самодержавных царей уставов»). Видимо, он, как и Курбский, исходит из представления о незыблемости естественных правовых категорий, отражающих вечно справедливое и разумное начало, основанное на божественных законах.

Тимофеева интересует техника обеспечения исполнения «уставных законов», т. е. положительного законодательства. Его, в отличие от Курбского и М. Грека, менее беспокоят вопросы, связанные с сущностью правовых категорий, и, как Зиновия Отенского, более интересует сфера реализации права. Но Зиновий рассмотрел только проблемы, связанные непосредственно с судебным процессом на примерах его организации и деятельности в Новгородской и Псковской провинциях, Тимофеев же сосредоточил свое внимание на определении законности основания всех политических акций в государстве.

Понятие преступления у Тимофеева еще расплывчато, он непоследователен в раскрытие его содержания и в ряде случаев продолжает допускать смешение нарушения божественных законов (обычно, когда речь идет о безнравственных с точки зрения религии поступках) и нарушения положительных норм, но тенденция к выделению положительного права все же явно ощутима.

В его правопонимании понятие преступления традиционно осмысливается как нарушение «правды»-закона и часто обозначается термином «неправда».

Тимофеев обстоятельно и последовательно проводит мысль о том, что в основу всей государственной практики должен быть положен «законный и нормальный порядок». Прежде всего законно должен быть замещаем царский престол («законно» и «святолепио»)200. Нарушение закона в этом главном основании государственной жизни ведет повсеместно к падению уважения ко всем уставам государственной власти. Тимофеев приходит к мысли об опасности для государства нарушения законов, предвидя в этом случае тяжкие последствия для страны и ее народа.

Сам верховный глава государства — царь, несомненно, ограничен не только божественными и естественными законами, но и «уставным законодательством». Причем надо отметить, что политико-юридическая теория Тимофеева в значительной мере освобождается от средневековых рели- гиозиых представлений. Она свободна и от аллегорий и аллюзий (в отличие от Пересветова), в ней светское юридическое мировоззрение явственно ощутимо. Ни само пра- вопонимание, ни институты, сопричастное к исполнению

права, не связаны у него непосредственно с церковью (как, например, у Иосифа Волоцкого). Автор вообще редко прибегает к религиозным мотивациям. Безусловно, определенные элементы религиозного мировоззрения, выражающегося в восприятии и оценке окружающей действительности, наличествуют в системе его взглядов. Так, у дьяка остается провиденциальная оценка событий и действий, которые в случае их порочности («неправедности») влекут «праведный божий суд»201. Провидение он, кстати, использует для обоснования своей главной юридической позиции: законы должны соблюдаться всеми подданными государства и их верховным властителем под страхом не только наказания со стороны государственных карательных органов, но и божественного возмездия, используемого таким образом в качестве угрозы высшей властвующей персоне.

Надо отметить, что в период, когда формировалось политическое мировоззрение Тимофеева, эти мысли буквально были рассеяны в воздухе. Современники Тимофеева, исследуя причины успехов интервенции, захвата престола Лжедмитрием I, а также ситуацию, связанную с «тушинским вором», и крестьянское движение под руководством Болотникова, главную причину всех этих, с их точки зрения, «неустройств» видели прежде всего в нарушении законов, «изведении царского кореня» и общей «соподвижности неправде» как со стороны низших, так и высших202, а также в нравственных пороках господствующего класса феодалов, вызвавших повсеместное падение нравов. Немалое место среди этих пороков отводилось тяге к «самовластию», которая была чрезвычайно сильна у Ивана IV и у Бориса Годунова, в результате чего они осмелились «играть божьими людьми», как простыми предметами. Подобные взгляды получили распространение приблизительно в этот же период на Западе в так называемых тираноборческих трактатах. Неизвестно, был ли знаком с ними лично Тимофеев, но знаменательно, что идентичные историко-политические условия вызвали и появление однотипных по содержанию идей, что еще раз подтверждает соответствие политического мышления и квалификации теорий, его выражающих, русских и западных политических мыслителей.

Определить классовое содержание политических взглядов Ивана Тимофеева довольно трудно.

В историографии сложился устойчивый взгляд на Тимофеева, как выразителя интересов крупного боярства. Необходимо учитывать, что его политическая доктрина складывалась в эпоху жестоких классовых битв, когда со-

циальпые группировки не представляли собой единой замкнутой структуры. В русском обществе наблюдалась большая подвижность между боярским и дворянским сословиями. Одним из серьезных оснований в пользу традиционной оценки классовых позиций Тимофеева считается роль, отводимая мыслителем в своей политической системе Думе, состав которой, несмотря на опричнину Ивана IV и опалы Б. Годунова, продолжал оставаться к началу XVII в. преимущественно боярским. Но Тимофеев не мог предложить другого состава Думы, ибо он исходил из тех условий, которые предоставляла ему русская действительность. Боярство как социальная группировка к началу XVII в. не было разрушено, но значительно поменяло свой состав, тесно сомкнувшись с дворянством, и поэтому в данных условиях уже не приходится говорить о Думе начала XVII в. как о чисто боярском органе. Когда же pejib заходит о боярской олигархии, то Тимофеев нигде не сочувствует такому явлению, напротив, он последовательно и безбоязненно его разоблачает. Осуждает он и боярского ставленника-царя Василия Шуйского, равно как и поведение высших боярских чинов в Новгороде в момент возникновения военной опасности. Никакие положения (ни социальные, ни политические) в его произведении не изобличают в нем идеолога боярства. Но следует учитывать, что Тимофеев — мыслитель феодальной эпохи и представитель господствующего класса, естественно, защищавший общие устои феодализма. Он отстаивал ту феодальную монархию, которая, имея опору власти в дворянстве, по форме чиновно-сословной организации самого общества и управления была монархией с боярской Думой и боярской аристократией203. Сословный принцип построения общества не вызывал у Тимофеева никаких сомнений, и соответственно каждое сословие получало у него ту степень почитания, которую исстари ему принято оказывать. Осуждая конкретных бояр за недостойное поведение, он не отказывает в чести и уважении всему боярскому сословию как высшему сословию страны, называя бояр «столпами отечества», «силентиярами», «величайшими». Однако Тимофеев рядом с боярским саном ставит уже и дворянский чин, а также с большим уважением упоминает знающего и грамотного приказного чиновника. Это свидетельствует о понимании дьяком той роли, которую стало играть дворянство в общественной жизни страны. Его идеал, выражавшийся в создании всесословного представительства, встречал оппозиционное отношение именно со стороны боярства и, наоборот, поддерживался дворянством.

Мысль об «общеземском авторитете монарха» выдвигалась в основном в результате общественно-политического возвышения дворянства.

Еще меньше причин считать Тимофеева идеологом боярства на том основании, что мыслитель ккобы не сумел помять противобоярского значения опричнины, как политического мероприятия204. Такой подход к вынесению оценок о классовой базе мыслителя является методологически неправильным.

Отсутствуют также данные для обоснования утверждения о выступлении дьяка против возвышения худородных205. Тимофеев как раз совсем не исключал пожалования чинов и наград служилым людям за усердную службу и, напротив, не раз сетовал по поводу возвышения необразованных и неумелых чиновников, подчеркивая в первую очередь значение деловой квалификации, а не родовитости. Местническая система давно утратила свою незыблемость. По служебной лестнице успешно продвигались дворяне, жалованные за службу у государя. Дьяк выступал защитником этого порядка, неуклонно и последовательно проводя мысль о необходимости создания квалифицированного аппарата, отвечающего нуждам централизованного государства.

Всесторонняя критика, которой дьяк подверг социальную систему отноп[55]ений в государстве, свидетельствует о том, что в определенной мере Тимофеев как мыслитель сумел подняться над узкоклассовыми интересами сословных группировок современного ему общества*. В. И. Корецкий справедливо отметил, что он в равной мере нелицеприятно «бичует властолюбие и жестокость царей, предательство вельмож, продажность выскочек из приказной среды... с такой силой, что его обличения стали грозным обвинительным актом представителям господствующего класса (всем. — Н. 3.), поставившим страну в начале XVII в. на грань национальной катастрофы». Однако несмотря на полное понимание социальной позиции Тимофеева, В. И. Корецкий, опубликовавший новые материалы о

дьяке, все же не считает возможным полностью отойти от традиционных оценок его классовой платформы. Он характеризует дьяка как выразителя боярской идеологии, взгляды которого «никогда с ней полностью не совпадали»206.

Конечно, дьяк ни в коей мере не защищал интересы низших сословных группировок современного ему общества, да и было бы нелогичным ждать от него такой политической позиции, поскольку он являлся чиновным лицом, всю свою жизнь прослужившим на «государевой службе». Кроме того, нельзя также не учитывать, что его политические взгляды оформлялись при определенном отрицательном воздействии крестьянской войны (под руководством Болотникова), в которой он видел только «непослушание и самовластье рабов»207. И хотя сам дьяк не был чужд классового анализа событий (так, в числе одной из причин войны видел прямое соотношение между «благоденством богатых» и «злодейством бедных»), тем не менее он и не помышлял ни о какой классовой справедливости, усматривая в гражданской войне, сопровождавшейся безумным «шумом» и «криком» рабов, события, которые ослабляют страну и делают ее легкой добычей для иноземцев. Но эти обстоятельства также не могут служить доказательством боярской ориентации Тимофеева.

Взгляды Тимофеева сложны и в ряде случаев противоречивы и поэтому не могут быть охарактеризованы однозначно. Его патриотическая позиция позволила ему занять прогрессивную линию как в вопросах государственного строительства, так и в политической теории. Поэтому нам представляется, что в связи с этим дьяк Иван Тимофеев никак не может быть по своим политическим позициям охарактеризован как «консерватор»[56].

В лучших прогрессивных традициях политической мысли разрешает Тимофеев и проблему войны и мира. Отмечая похвалой царствование Федора Иоанновича, Тимофеев особо выделяет мирный курс политики этого царя.

В обоснование необходимости для страны такого курса дьяк допускает даже определенные исторические передержки исключительно для того, чтобы доказать «благодетельность» мирной политики, при которой русская земля «не подвергалась нашествию врагов и пребывала в изобилии и мире со всеми окружающими... при полном мира жительстве воины свои шлемы расковали на орала и мечи на серпы, как пишется»208.

С патриотическим чувством приветствует он избрание Михаила Федоровича как исконно русского человека, похвально отмечая также принятый им курс мирной политики, благодаря которому русские люди с новым царствованием увидели «сладостный тишины свободный день».

«Временник» имел удивительную историческую судьбу. Написанный тайно, он, видимо, не сразу стал доступным для чтения. Содержание его весьма радикально. Даже в эпоху царствования первого Романова смело звучала идея о роли общественного мнения и об оказании при его помощи противодействия политике царя, в том случае, если он будет нарушать жизненно важные интересы народа или государства в целом. Исследователи встречают упоминание о «Временнике» в период царствования Алексея Михайловича, и в дальнейшем след памятника теряется.

В XIX в. при «вторичном» его «открытии» он произвел большое впечатление на историков.

Небезынтересно отметить, что труд Тимофеева сыграл немалую роль в формировании представления о роли и значении опричной реформы в политической жизни московского государства у таких историков, как Н. И. Костомаров и В. Q. Ключевский.

«Временник» — значительное произведение политической мысли, предоставляющее возможность не только глубже понять исторический смысл описываемых в нем политических событий и установить круг политических тем, рассматриваемых в исследуемую эпоху, но и определить уровень политико-юридической квалификации, на котором они разрешались. В нем были обобщены политические идеи, служившие предметом длительного обсуждения в русском обществе; разрешение этих тем не только давало анализ и оценку прошедшим событиям, но и в определенной степени прогнозировало будущее.

  1. См.: Черепним Л. В. Образование централизованного государства в сравнительно историческом аспекте (XVI—XVII вв.). — В сб.: Вопросы методологии исторического исследования (теоретические проб- лемылюследоваиия феодализма). М., 1981, с. 153.

ҐЧБ у л а н и н Д. М. Переводы и послания М. Грека. Л., 1984, с. 77.

^HD е n і s о f f I. Une biographie de Maxime le Grec par le metro- polite Isail Kopinski, Orientalia Christiana Periodica. Rome, 1956, vol. XXII, WI-2, p. 138—191.

    1. Максим Грек. Сочинения. Казань. В трех частях, 1859—- 1862. Ч. I, 1859, с. 351 (в дальнейшем: Сочинения).
    2. Максим Грек. Сочинения, ч. III, с. 179—180.

е Буланин Д. М. Переводы и послания М. Грека. Л., 1984, с. 170.

      1. Синицы на Н. В. Максим Грек в России. М., 1977, с. 103.
      2. Максим Грек. Сочинения, ч. II, с. 30.
      3. Там же, ч. II, с. 29—30.
      4. Там же, с. 110.
        1. См.: Максим Грек. Сочинения, ч. II, с. 115.
          1. Там же, ч. II, с. 91.
          2. См.: Синицы на Н. В. Максим Грек в России, с. 203; см. также: Моисеева Г. Н. Об идеологии нестяжателей. — История СССР, 1961, № 2, с. 101.
          3. См.: Р ж и г а В. Ф. Неизданные сочинения М. Грека.— Byzan- tinoslavica. Praha, 1935—1936, с. 95—96.
          4. См.: Б у л а н и н Д. М. Переводы и послания М. Грека. М., 1984, с. 207—208.
          5. Р ж и г а В. Ф. Максим Грек-публицист. — ТОДРЛ, т. I. М. — Л., 1934, с. 30.
          6. К а з а к о в а Н. А. Очерки по истории русской общественной мысли, с. 168; она же. Вопрос о причинах осуждения Максима Грека.— В В, т. XXVIII. М., 1968, с. 109—129; ВВ, т, XXIX. М., 1969, с. 108— 134; см. также: Покровский Н. Н. Судные списки М. Грека и Исаака Собаки/Под ред. С. О. Шмидта. М., 1971.
          7. См.: Иванов А. И. Литературное наследие Максима Грека, с. 159; см также: Иванов А. И. К вопросу о нестяжательских взглядах М. Грека. —ВВ, 1969, т. XXIX, с. 147.
          8. См.: Максим Грек. Сочинения, ч. II, с. 45.
          9. См.: Казакова Н. А. Очерки истории русской общественной мысли, с. 164; см. также: Греков Б. Д. Крестьяне на Руси. М.— Л., 1946, с. 776—777; Смирнов И. И. Восстание Болотникова. М., 1949, с. 42.
          10. Казакова Н. А. Очерки... с. 164.
          11. М. Грек. Об Александре Македонском. Публикация Ржи- ги В. Ф —ТОДРЛ, т. I. Л., 1934, с. 119.
          12. Максим Грек. Сочинения, ч. II, с. 157.
          13. Там же, ч. И, с. 298.

23 Й в а н о в А.И. Максим Грек и Итальянское Возрождение.—^ ВВ, 1973, Ш 35, с. 130.

20 ТОДРЛ, т. I, с. 119—120.

27 См.: Покровский С. А. Из истории русской политической мысли XVI в.—Труды ВЮЗИ. М., 1971, с. 6—7; Покровский В. С. История русской политической мысли. М., 1951, вып. I, с. 73; История политической мысли. М., 1960, с. 172; История политических учений. М., 1971, т. I, с. 102 и др.

  1. К а з а к о в а Н. А. Максим Грек и идея сословно-представи- тельиой монархии.— В сб.: Общество и государство феодальной России. М., 1975, с. 151.
  2. См.: Казакова Н. А. Максим Грек в советской историографии—Вестник истории, 1973, № 5, с. 155.
  3. И в а н о в А. И. Литературное наследие Максима Грека, с. 12.
  4. Подобедова О. И. Московская школа живописи при Иване IV. М., 1972, с. 217.
  5. К л иб а но в А. И., Кор едкий В. И. Послание Зиновия Отенского к дьяку Я. В. Шишкину.—ТОДРЛ, т. XVII. М.—Л., 1961, с. 208.
  6. Максим Грек. Сочинения, ч. II, с. 184.
  7. Там же, с. 201.
  8. Максим Грек. Публ. В. Ф. Ржиги.—ТОДРЛ, т. I, с. 118.

38 Максим Грек. Сочинения, ч. II, с. 211.

    1. См. там же, ч. II, с. 161.
    2. Там же, ч. II, с. 354—355.
    3. Там же, ч. II, с. 351.
    4. Там же, ч. II, с. 200—201,
    5. См.: Син иды на Н. В. Максим Грек в России. М., 1977, с. 212.
    6. См.: Макиавелли. Избранное. М., 1982, с. 353.
    7. М а к с и м Грек. Сочинения, ч. И, с. 296—297.
    8. См.: Максим Грек. Сочинения, ч. II, с. 174—175; 327.
    9. Там же, ч. II, с, 184.
    10. Покровский С. А. Из истории политической мысли XVI в.— Труды ВЮЗИ. М., 1971, с. 8.
    11. М. Грек. Сочинения, ч. III, с. 155.
    12. Максиц Грек. Сочинения, ч. III, с. 247; ч. II, с. 162, 170, 40, 335—336; ч. III, с. 247.
    13. Такой точки зрения придерживается Полосин И. И. в своей статье о челобитных И. С. Пересветова —См.: Полосин И. И. Ученые записки Государственного педагогического института им. В. И. Ленина. М., 1946, т. XXXV, с. 42.
    14. А. А. Зимин высказывает предположения о том, что Пересветов, возможно, трагически погиб в опричные времена (был казнен) (см.: Зимин А. А. Пересветов и его современники. М., 1958, с. 336).
    15. См.: Зимин А. А. Пересветов и его современники, с. 348.
    16. Сочинения И. С. Пересветова, с. 147, 136, 139, 142.
    17. 3 и м и н А. А. Пересветов и его современники, с. 349, 348.
    18. См.: Гальперин Г. Б. Указ. соч., с. 109; см. также: Виппер Р. Ю. Иван Грозный. Ташкент, 1942, с. 71; Будовниц И. У. Идеологическая борьба в русской публицистике. М., 1960, с. 400, 499.
    19. Сочинения И. С. Пересветова, с. 182, 183.
    20. История политических и правовых учений. М., 1984, с. 132.
    21. Сочинения И. С. Пересветова, с. 147, 217, 221.
    22. Сочинения И. С. Пересветова, с. 155, 174, 175, 155, 158.
    23. См.: Зимин А. А. Пересветов и его современники, с. 357} Сочинения И. С. Пересветова, с. 158.
    24. Сочинения И. С. Пересветова, с. 156, 159, 175, 155, 178, 172.
    25. Сочинения И. С. Пересветова, с. 175, 180.
    26. См.: Зимин А. А. И. С. Пересветов и его сочинения. Предисловие к кн.: Сочинения И. С. Пересветова, с. 22.
    27. Сочинения И. С. Пересветова, с, 192.
    28. Там же, с. 181, 157.

65 См.: Саккетти А. Л., Сальников Ю. Ф. О взглядах Ивана Пересветова.— Вопросы истории, 1957, № 1, с. 118.

      1. История политических и правовых учений, с. 133.
        1. Османская империя и страны восточной и юго-восточной Европы в XV—XVI вв. Главные тенденции политических отношений. М., 1984, с. 176.
          1. Сочинения И. С. Пересветова, с. 151, 164,
            1. См.: Саккетти А. Л. и Сальников 10. Ф. О взглядах Ивана Пересветова.— Вопросы истории, 1957, № 1, с. 117—124.
            2. К л и б а н о в А. И. Правда «земли» и «царства» Ивана Пересветова.—Исторические записки. М., 1977, № 99, с. 221.
            3. См.: Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времен Ивана Грозного. М., 1982, с. 47; Зимин А. А. И. С. Пересветов и его современники, с. 400.
            4. Полосин И. И. О челобитных Ивана Пересветова, с. 54.
            5. 3 и М и н А. А. И. С. Пересветов и его современники, с. 400.
            6. Сочинения И. С. Пересветова, с. 176—177.
            7. Там же, с. 126.
            8. Там же, с. 174, 190.
            9. Сочинения И. С. Пересветова, с. 190.
            10. Зиновий Отенский. Истины показание... с. 350.
            11. «Слово похвальное об Ипатии...» — В кн.: Корецкий В. И. Вновь найденное произведение Зиновия Отенского. — ТОДРЛ т. XXI, Л., 1965, с. 176.
            12. См.: там же, с. 173; см. также: Клибанов А, И., Корецкий В. И. Послание Зиновия Отенского к дьяку Я. В. Шишкину.— ТОДРЛ, т. XVII. Л., 1961, с. 214.
            13. См.: Кечекьян С. Ф. Учение Аристотеля о государстве и праве. М.—Л., 1947, с. 77, 203—204.
            14. Калугин Ф. Зиновий, инок Отенский. Приложения, с. 20, 21.
            15. См.: Зиновий Отенский. Истины показание... с. 25.
            16. Зиновий Отенский.. Истины показание... с. 575. Безначальным может быть только бог, для людей это невозможно в силу их природы: «Безначальну бо точию единому богу быти и не пострадати нйединою страстию» (Истины показание... с. 63).
            17. См.: Кечекьян С. Ф. Учение Аристотеля о государстве и праве. .. с. 82.
            18. 3 и и о в и й Отенский. Послание многословное, с. 224, 289 и ряд других.
            19. Послание Зиновия, старца Отни пустыии ко мнихом бывшим в заточении в Соловецком острове, Гурию Заболоцкому и Касьяну и брату его Гурию Коровиным. Публикация В. И. Корецкого. — ТОДРЛ, т. XXV. М. —Л., 1970, с. 126, 125.
            20. Зиновий Отенский. Истины показание... с. 892—893.
            21. См. там же, с. 37, 673.
            22. Клибанов А. И., Корецкий В. И. Послание Зиновия Отенского к дьяку Я. В. Шишкину, с. 214, 215.
            23. Зиновий Отенский. Истины показание... с. 376.
            24. См.: Боргош Ю. Фома Аквинский. М., 1966, с. 146—147.
            25. См.: Калугин Ф. Зиновий, инок Отенский. Приложение, с. 21.
            26. Там же, с. 20.
            27. См.: Клибанов А. И., Корецкий В. И. Послание Зиновия Отенского к дьяку Я. В. Шишкину, с. 214, 215.
            28. Там же.
            29. Юшков С. В. История государства и права СССР. М., ч. 1, 1961, с. 317.

            30. К л и б а н о в А. И., Корецкий В. И. Послание Зиновия Отен- ского к дьяку Я. В. Шишкину, с. 221, 224.
            31. Там же, с. 217.
            32. Штамм С. И. Судебник 1497 года. М., 1955, ст.ст. 9, 39, 76,

102.

            1. К л и б а н о в А. И., К о р е ц к и й В. И. Послание Зиновия Отен- ского к дьяку Я. В. Шишкину, с. 215.
            2. Там же, с. 218—219.
            3. См.: Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. Птг., 1917, е. 179—180; Иван Грозный. Птг., 1923, с. 94—97.
            4. См.: История политических учений. М., 1960, с. 173.
            5. Бахрушин С. В. Научные труды. М. — Л., 1954, т. II, с. 318—324.
            6. Галактионов А. А., Никандров П. Ф. Русская философия XI—XIX вв. Л., 1970, с. 62, 63.
            7. См.: Лурье Я. С. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским в общественной мысли Древней Руси. — В кн.: Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979, с. 218—219.
            8. Рыков Ю. Д. «История о великом князе Московском» как источник по историографии опричнины. Автореф. дисс. канд. ист. наук. М., 1972, с. 24; Рыков Ю. Д. Князь Курбский и его концепция государственной власти. — В сб.: Россия на путях централизации. М., 1982, с. 198. К сожалению, в более позднем диссертационном исследовании о Курбском повторяется традиционная схема оценок (см.: Уваров К. А. Князь Курбский как писатель. Автореф. дисс. канд. ист. наук, М, .1973, с. 11).
            9. 3 и м и н А. А., X о р о ш к е в и ч А. Л. Россия времен Ивана Грозного. М., 1982, с. 69, 156.
            10. См.: Коваленский М. Н. Московская политическая литература XVI в. СПВ., 1914, с. 29—30.
            11. Краткая история СССР, т. 1, с. 112.
            12. Курбский А. М. Письма князя А. М. Курбского к разным лицам. СПб., 1913, стб. 24.
            13. См.: Устрялов Н. Жизнь кн. А. М. Курбского. — В кн.: Сказания Курбского. СПб., 1868, с. XV.
            14. Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1903, т. IX, с. 28—29.
            15. См.: Черепнин Л. В. Вопросы методологии исторического исследования, с. 120. Иван IV не преминул, однако, упрекнуть Курбского в том, что тот пострадал «не во имя бога» и потому не достоин «мученического венца» (см.: Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979, с. 128).

118 Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским (в дальнейшем— Переписка), с. 120.

              1. Курбский А. М. Письма... к разным лицам, стб. 49.
              2. См.: Переписка, с. 168.
              3. Лихачев Д. С. Стиль произведений Грозного и стиль произведений Курбского. — Переписка, с. 202.
              4. ПСРЛ, т. XXIX, с. 340.
              5. К у р б с к и й А. М. Переписка, с. 171.
              6. К у р б с к и й А. М. Письма... к разным лицам, стб. 47.
              7. См.: Лихачев Д. С. Стиль произведений Грозного и стиль произведений Курбского. — Переписка, с. 202.
              8. См.: Лурье Я. С. Вопросы внешней и внутренней политики в Посланиях Ивана IV —R кн.: Послания Ивана IV. М.—Л., 1951, с. 493—494.

125 К у р б с к и й А. М. Письма... к разным лицам, стб. 36—37.

120 К у р б с и и и А. М. История о великом князе Московском. СПб., 1913, стб. 50.

                1. К у р б с к и й А. М. История о великом князе Московском. СПб., 1913, стб. 10.
                2. Курбский А. М. Письма... к разным лицам, стб. 53.
                3. Курбский А. М. История о великом князе Московском, стб. 12, 116, 65.
                4. Там же, стб. 116.
                5. См.: Курбский А. М. Письма... к разным лицам, стб. 40.
                6. Переписка, с. 176—177.
                7. См.: Нерсесянц В. С. Право и закон. М., 1983, с. 111—113. Здесь его рассуждения о законе весьма близки правопониманию Ф. Аквинского.
                8. Курбский А. М. Переписка, с. 179.
                9. НерсесянцВ. С. Право и закон, с. 196.
                10. К у р б с к и й А. М. История о великом князе Московском, стб. 95.
                11. Курбский А. М. Предисловие к Новому Маргариту. Сказания А. М. Курбского, СПб., 1868, с. 270.

188 См.: Курбский А. М. История о великом князе Московском, стб. 77, 12, 100.

                  1. Курбский А. М. Предисловие к Новому Маргариту, с. 270.
                  2. См.: Курбский А. М. История о ьелнком князе Московском, стб. 104.
                  3. Переписка, с. 172.
                  4. Курбский А. М. История о великом князе Московском, стб. 109—110.
                  5. Курбский А. М. История о великом князе Московском, стб. 66.
                  6. Там же, стб. 54—55.
                  7. Там же, стб. 51.
                  8. Там же, стб. 56.
                  9. Там же, стб. 11—12.
                  10. См.: Лурье Я. С. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским в общественной мысли Древней Руси.— В кн.: Пересписка... с. 236—239.
                  11. См.: N0rretranders В. The Shaping of Czardom under Ivan Groznyi, Copenhagen, 1964, p. 81.
                  12. Поссевино Антонио. Исторические сочинения о Московии XVI в. М., 1983,-с 41, 47.
                  13. См.: Шмидт С. О. Становление российского самодержавства, М, 1973, с. 234.
                  14. См.: Скрынников Р. Г. Иван Грозный. Л., 1975, с. 64.
                  15. Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1903, IX, с. 81.
                  16. В е с е л о в с к и й С. Б. Исследования... с. 186; см. также: Скрынников Р. Г. Иван Грозный, с. 191; Краткая история СССР. М, 1983, ч. 1„ с. 112.
                  17. Буслаев Ф. Историческая хрестоматия. М., 1861, с. 878.
                  18. См.: Маркс К. Хронологические записки. — Архив К. Маркса и Ф. Энгельса. М., 1946, т. VIII, с. 105.
                  19. Переписка Ивана Грозного с Курбским, с. 122, 122—123.
                  20. См.: Послания Ивана Грозного, с. 337.
                  21. См.: Переписка... с. 124.

                  22. По ссе вино А. Исторические сочинения о России XVI в., с. 23.
                  23. См.: Послания Ивана Грозного... с. 9—10; Комментарий, с. 616—617,
                  24. Переписка, с. 125.
                  25. Послания Ивана Грозного, с. 351.
                  26. Там же, с. 430.
                  27. Там же, с. 332—333.
                  28. Стоглав. СПб., 1863 (изд. Кожанчикова), с. 32.
                  29. Переписка, с. 156.
                  30. См.: Переписка... с. 133.
                  31. Там же, с. 134.
                  32. Там же, с. 128.
                  33. А л ь ш и ц А. Н. Неизвестное послание Ивана Грозного. —* ТОДРЛ. М. —Л., 1956, с. 423.
                  34. Переписка... с. 128.
                  35. Ш м и д т С. О. Становление российского самодержавства, с. 210.
                  36. Стоглав, с. 31, 28. Автор «Валаамской беседы» называет такую власть «самовлаством», связанным со «свирепостью».
                  37. См.: Ков а ленский М. И. Московская политическая литература XVI в., с. 30.
                  38. П о с с е в и и о А. Исторические сочинения о России XVI в., с. 46—47.
                  39. Переписка, с. 134/
                  40. См.: Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964, с. 10.
                  41. Вальденберг В. Э. Древнерусские учения о пределах царской власти. Птг., 1916, с. 370.
                  42. См.: Кобрин В. Б. Новое о дьяке Тимофееве. — Исторический архив, 1962, № 1, с^246.
                  43. Ключевский В. О. Отчет о присуждении наград гр. Уварова (отзыв об исследовании С. Ф. Платонова).. СПб., 1890, с. 43—56.
                  44. См.: Полосин И. И. Социально-политическая истории России XVI — начала XVII вв. М., 1963, с. 271.
                  45. «Временник» Ивана Тимофеева. М —Л., 1951, с. 289.
                  46. Державина О. А. «Временник» Ивана Тимофеева. — Записи отдела рукописей Государственной ордена Ленина библиотеки СССР мм. В. И. Ленина, вып. 2. М., 1950; она же. «Временник» Ивана Тимофеева, публикация памятника, комментарии, послесловие. М., 1951; Долинин Н. П. Общественно-политические взгляды Ивана Тимофеева (К вопросу об истории русской общественно-политической мысли в па- чале XVII в.). — Научные записки Днепропетровского государственного университета, историко-филологическое отделение, т. 42, вып. 2. Киев, 1953; Полосин И. И. Иван Тимофеев — русский мыслитель. М., 1949; он же: Социально-политическая история России XVI — начала XVII вв. М., 1963; Черепнин Л. В. Материалы по истории русской культуры и русско-шведских культурных связей XVII в. в архивах Швеции. ТОДРЛ, т. XVII. М. — Л., 1961; он же. Новые материалы о дьяке Иване Тимофееве — авторе «Временника». — Исторический Архив, 1960, № 4; Кобрин В. Б. Новое о дьяке Тимофееве. — Исторический Архив, 1962, № 1; Корецкий В. И. Новые материалы о дьяке Тимофееве, историке и публицисте XVII века.— Археографический ежегодник за 1974 г. М., 1975; он же. Об основном летописном источнике «Временника» И. Тимофеева. Летописи и хроники. М., 1975; Лукиче в М. П. Новые данные о русском мыслителе и историке XVII в. Иване Тимофееве. — Советский Архив, 1982, № 3.

                  1. Долини н Н. П. Общественно-политические взгляды Ивана Тимофеева (К вопросу об истории русской общественной мысли в начале XVII века). — Научные записки Днепропетровского государственного университета, историко-филологическое отделение, т. 42, вып. 2. Киев 1954, с. 135—164,
                  2. См.: Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1908, ч. III, с. 33.
                  3. «Временник» Ивана Тимофеева. М. — JI., 1951, с. 273.
                  4. Там же, с. 287.
                  5. Там же, с. 235, 229, 208, 230, 195, 209—210, 217—218. Все эти цари, по мнению Тимофеева, умерли насильственной смертью.
                  6. Там же, с. 274.
                  7. «Временник» Ивана Тимофеева... с. 174, 175, 176, 284, 285, 286, 200.
                  8. И. Тимофеев считает постыдным и опасным не только раболепное подчинение из-за страха, но и чрезмерные похвалы, расточаемые земному владыке. См.: «Временник», с. 263, 200.
                  9. Вальденберг В. Древнерусские учения о пределах царской власти. Птг., 1916, с. 368—369?

184 «Временник», Ивана Тимофеева, с. 177.

                    1. Там же, с. 280.
                    2. См. там же, с. 178.
                    3. См. там же, с. 273, 307, 308, 340, 283, 324—325, 341, 342.
                    4. См.- Державина О. А. Дьяк Иван Тимофеев и его «Временник», с. 368, 372; см. также: Васенко П. Г. Иван Тимофеев, автор «Временника». — ЖМНП, 1909, № 3, ч. XIV, с. 99.
                    5. См.: Заозерский Н. И. Царская вотчина XVII в. М., 1937, с. 43.
                    6. «Временник» Ивана Тимофеева, с. 173.
                    7. См.- там же, с. 177.
                    8. См.: Черепнин Л. В. Новый летописец. Смута и историография XVII в.— Исторические записки. М., 1949, с. 84; см. также: Плач о пленении и конечном разорении Московского государства. Русская историческая библиотека. Л., 1925, с. 219—234.
                    9. См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 17, с. 346.
                    10. В а с е н к о П. Г. Дьяк Иван Тимофеев, автор «Временника».— ЖМНП. М., 1909, № 3, ч. XIV, с. 102.
                    11. Державина О. А. Дьяк Иван Тимофеев и его «Временник», с. 352.
                    12. К о р е ц к и й В. И. Новые материалы... с. 157.
                    13. «Временник» Ивана Тимофеева, с. 287, 302—303. К тому же, как сообщает В. И. Корецкий, крестьянская война нанесла Тимофееву личную и невосполнимую утрату. В Малоярославце был убит его сын Василий.
                    14. «Временник» Ивана Тимофеева, с. 188.

<< | >>
Источник: Золотухина Н.М.. Развитие русской средневековой политико-правовой мысли.—М., Юрид. лит., 1985,—200 с.. 1985

Еще по теме 6. «ВРЕМЕННИК» ИВАНА ТИМОФЕЕВА И СИСТЕМА ЕГО ПОЛИТИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ:

  1. 6. «ВРЕМЕННИК» ИВАНА ТИМОФЕЕВА И СИСТЕМА ЕГО ПОЛИТИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ
  2. § 12. Новые явления в книжности и образовании и в первой половине XVII в. Прагматизация права
- Административное право зарубежных стран - Гражданское право зарубежных стран - Европейское право - Жилищное право Р. Казахстан - Зарубежное конституционное право - Исламское право - История государства и права Германии - История государства и права зарубежных стран - История государства и права Р. Беларусь - История государства и права США - История политических и правовых учений - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминалистическая тактика - Криминалистическая техника - Криминальная сексология - Криминология - Международное право - Римское право - Сравнительное право - Сравнительное правоведение - Судебная медицина - Теория государства и права - Трудовое право зарубежных стран - Уголовное право зарубежных стран - Уголовный процесс зарубежных стран - Философия права - Юридическая конфликтология - Юридическая логика - Юридическая психология - Юридическая техника - Юридическая этика -