<<
>>

ПОСТСОВЕТСКИЕ ГОСУДАРСТВА ЮГА И ИНТЕРЕСЫ МОСКВЫ

В Концепции внешней политики Российской Федерации, принятой летом 2000 года, "обеспечение соответствия многостороннего и двустороннего сотрудничества с государствами-участниками Содружества Независимых Государств (СНГ) задачам национальной безопасности" названо приоритетным направлением1.
Правда, вопрос о том, в какой степени Москва действительно стремится активизировать свою политику в "ближнем зарубежье", остаётся открытым. Существует, например, точка зрения, что разного рода декларации об усилении там российского влияния нацелены в первую очередь на признание
?pi U U и U U
России великой, теперь уже не мировой, а евразийской державой, что придало бы ей больший вес в диалоге с Западом, а также с Китаем и Японией.
И всё же сомнительно, что обозначившееся в 1999-2000 годах намерение России восстановить своё влияние на постсоветском пространстве - это только тактический ход. Ясно, что речь идёт и о стратегии - о попытке России точно определить и реализовать в постсоветских регионах свои национальные интересы: экономические, политические и связанные с безопасностью.
Национальные интересы России на постсоветском пространстве по- прежнему не сформулированы чётко и однозначно. Москва, как правило, не выступает инициатором происходящих там событий, а только реагирует, пытается на них повлиять, что ей далеко не всегда удаётся. Это полностью справедливо и для отношений России с её южными соседями - государствами Закавказья и Центральной Азии. На их развитие оказывают влияние два важнейших обстоятельства: свойственная обоим регионам высокая конфликтогенность (конфликты в Грузии, карабахская проблема, нестабильность в Таджикистане, напряжённость в Ферганской долине и вокруг неё) и принадлежность расположенных здесь государств, за исключением Армении, к мусульманскому миру.
Характеризуя российскую политику в бывших советских республиках, аналитики уделяют львиную долю внимания внешним факторам - обоюдной заинтересованности сторон, интересам безопасности, военно-политической ситуации, вопросам геополитики (последние чаще всего рассматриваются в связи с
U U U \ rp U
дихотомией "однополярный-многополярный мир"). Такой подход как бы постулирует, что постсоветские государства - это некая константа, что их внутренняя эволюция не способна существенно повлиять на межгосударственные отно-
u u u u Т X
шения и евразийский вектор российской политики. Иногда возникает ощущение, что и сама Россия с этой точки зрения, несмотря на происходящие в ней драматические внутренние трансформации, обречена на давно запрограммированные отношения со своими постсоветскими соседями.
На самом деле всё намного сложнее, и как раз внутренние перемены в бывших советских республиках активно влияют на их внешние приоритеты. "Из истории современного мира известно, - замечает американский политолог Майкл Макфол, - что когда меняется внутренний режим, будь это демократи-
зация, движение в сторону авторитаризма, деколонизация, декоммунизация, распад федеральных структур, переворот или революция, то подобный сдвиг приводит к международному конфликту или войне. Когда режим меняется, заимствованные от прежних времён институты, сочетаясь с новыми правилами игры, придают политическому соперничеству двусмысленный характер"2.
На мой взгляд, эту простую истину предпочитают игнорировать, когда оценивают отношения России со странами на постсоветском пространстве, - именно на постсоветском пространстве, а не в СНГ, поскольку название "Содружество Независимых Государств" скорее эвфемизм, вежливое обозначение неустойчивого и внутренне противоречивого межгосударственного объединения, движущегося к распаду, который дипломатично именуют "цивилизованным разводом" между бывшими советскими республиками.
Политический курс России на постсоветском пространстве всё больше сводится, а по сути, уже свёлся к двусторонним отношениям, что опять-таки зафиксировано в Концепции внешней политики РФ. Отсюда и особая значимость влияния, которое оказывает на отношения с Россией внутриполитическая и социально- экономическая ситуация в каждой из этих стран. Вместе с тем Россия, похоже, начинает активно заниматься и реструктуризацией постсоветского пространства, трансформацией старых и созданием новых структур и институтов на региональном, многостороннем (но не "эсэнгэшном") уровне. Крупнейшие из них связаны с Таможенным союзом (куда входят Россия, Белоруссия, Казахстан, Киргизия и Таджикистан), эволюционирующим в направлении единой экономической группировки, чем-то напоминающей Европейское экономическое сообщество.
Все эти обстоятельства требуют от России более внимательно оценивать своих партнёров с точки зрения их внутриполитической и экономической ситуации как в краткосрочном, так и долгосрочном плане. Задача данной статьи как раз и состоит в том, чтобы охарактеризовать долгосрочные тенденции внутреннего развития центрально-азиатских и закавказских государств, воздействующие на формирование их отношений с Россией.
Характеризуя эти тенденции, целесообразно начать с внутриполитических факторов, таких, как государственное строительство, формирование политической системы, интересы и ориентации местных политических (этнополитиче- ских) элит. Может возникнуть вопрос: а почему не с экономики? Ведь и политические лидеры, и особенно СМИ часто выражают уверенность, будто достаточно определиться с обоюдной экономической заинтересованностью, - а таковая, мол, всегда в наличии, - как и политические отношения выстроятся сами собой. А это, в свою очередь, решающим образом повлияет на дальнейшее развитие отношений между Россией и её южными соседями. Но хотим мы того или нет, в условиях переходного общества, характерного для всех стран СНГ, в ситуации затяжного экономического кризиса и отсутствия нормального рынка на первый план выдвигается политический фактор. Ключевое значение приобретают именно политические решения, от которых зависит судьба реформ, ход и темпы экономических преобразований. Реформировать экономические отношения в этих странах без политической воли нельзя. Вот почему утопична идея известного российского политика и бизнесмена Бориса Березовского, который, занимая пост исполнительного секретаря СНГ (апрель 1998 - март 1999), утверждал, будто ключом к консолидации этой организации могут стать негосударственные экономические и финансовые связи.
Вдоль южной границы России утвердились авторитарные режимы,
oo u rp u u Т/*
наиболее жёсткий из которых - в Туркменистане, а самый мягкий - в Киргизии. Доминирующая тенденция в российском "южном подбрюшье" - это, бесспорно, дальнейшее упрочение авторитаризма. Развитие в этом направлении было свойственно в 1999-2000 годах всему региону, в том числе и "демократической" Киргизии.
Впрочем, строго говоря, к категории авторитарных нельзя отнести Таджикистан и Армению. Однако политический плюрализм Таджикистана, возникший в результате кровопролитной гражданской войны 1992-1996 годов, в большой мере явление искусственное и условное. Участникам нынешней таджикской правительственной коалиции не остаётся ничего другого, как терпеть друг друга, но каждый из них при первой возможности готов установить собственное единоличное правление. Что касается Армении, то развитию авторитарных тенденций в этой стране во многом противодействовал карабахский фактор. Впрочем, напряжённая "подковёрная" борьба за власть и теракт в парламенте в 1999 году, когда были расстреляны сразу несколько ключевых фигур армянской политической элиты, несомненно, нанесли тяжёлый удар по демократическому процессу в этой стране.
Оценивая фактор авторитаризма в политике южных соседей России, приходится признать, что Москве проще иметь дело с устойчивыми и в основном предсказуемыми политическими режимами, чем с президентами и правительствами, хоть и приходящими к власти посредством демократических процедур, но преследующими неясные, а то и прямо враждебные к нашей стране цели. Взять хотя бы действия демократически избранного в 1993-м президента Азербайджана Абульфаза Эльчибея, который рискнул в одночасье порвать отношения с Россией, что привело к внутриполитической дестабилизации в его собственной стране и к резкому обострению российско-азербайджанских отношений, а в конечном счёте к государственному перевороту (при одобрении Москвы) и приходу к власти заведомо авторитарного лидера - Гейдара Алиева. Примерно то же самое произошло в 1991-1992 годах с первым грузинским президентом Звиадом Гамсахурдиа, который, также не принадлежа к правящей коммунистической элите, фактически довёл грузино-российские отношения до разрыва. Его последствия продолжают сказываться и в годы правления пришедшего к власти в 1992-м Эдуарда Шеварднадзе. (В данном случае я не рассматриваю глубинных причин тогдашнего разрыва и степень вины в нём Москвы, а просто констатирую, что выходцу из советской элиты было бы проще смягчить сильнейшие эмоциональные и политические напряжения в отношениях между обеими странами.)
Но если Москва умела (и всё ещё умеет) находить общий язык с руководством этих стран, то чем же объяснить их постепенный, пусть и происходящий с разной скоростью дрейф в сторону от России? Разгадка в том, что этот процесс объективно неизбежен при любых элитах (не считая ортодоксально- коммунистических, путь к власти которым закрыт), - плавность же и постепенность такого центробежного движения обеспечили именно авторитарные этнические элиты.
В течение десяти лет со времени распада Советского Союза отход бывших советских республик от России и ослабление связей между ними происходили в основном цивилизованно и почти без эксцессов. В значительной мере дозиро- ванность этого процесса объясняется тем, что постсоветским элитам, ведомым бывшими первыми секретарями, пересевшими в кресла президентов, удалось в
общем и целом сохранить политическую стабильность, с самого начала пресекая всплеск националистических настроений, изолируя небольшие группы местных демократов-диссидентов и избегая прямых столкновений с исламистами. Это справедливо и по отношению к Аскару Акаеву, пришедшему к президентству не с поста первого секретаря компартии, а с крупной номенклатурной должности - президента Академии наук Киргизской ССР. Акаев пользовался доверием либеральной части коммунистической элиты, и в этом плане он не представляет собой из ряда вон выходящего исключения.
У президентов-выходцев из советской номенклатуры в 90-х годах сохра-нялся двойной стандарт поведения, двойственная форма политического сознания: советская и "местная", национальная. Можно согласиться с мнением израильского исследователя Владимира Бабака, который считает, что Гейдар Алиев, Шараф Рашидов, Динмухамед Кунаев "уже при советской власти были князьками, а не генерал-губернаторами" и нынешнее отношение подобных политиков к собственной власти сформировалось ещё в то время3. Американский учёный Стивен Барг отмечает, что тогдашние "региональные политические лидеры, конечно, хотели бы изменить характер формирования политики в Советском Союзе", но вместе с тем в той ситуации складывались условия для их "политической автономии"4, что впоследствии, после распада СССР, сыграло едва ли не ключевую роль в становлении суверенных государств.
Двойственность политического поведения постсоветских элит проявилась в том, что они, с одной стороны, пребывали в эйфории от собственной, теперь уже ничем и никем не ограничиваемой власти, а с другой - по инерции продолжали быть привержены своего рода советской клановости, сохраняя память о той номенклатурной среде, из которой вышли. Их объединяло многое: образование и воспитание, карьера, приверженность к "твёрдому порядку", неприятие демократии, что позволяло им без большого труда сглаживать возникавшие между ними противоречия и находить общий язык в трудных ситуациях. Кроме того, за годы их работы в советской системе сложились и определённые личные связи и симпатии. Отсутствие же таковых могло даже породить сложности в межгосударственных отношениях. Например, некоторые считают, что изначальная отчуждённость между Борисом Ельциным и Гейдаром Алиевым негативно отразилась на российско-азербайджанских отношениях.
Из всего сказанного логично сделать вывод, что с приходом к власти в России Владимира Путина, не принадлежавшего к высшему эшелону советской номенклатуры, отношения между Россией и странами СНГ станут более официальными: из них уйдёт важный личностный элемент. Президентство Путина в известном смысле означает новый этап в развитии отношений между Россией и бывшими советскими республиками, поскольку новый глава российского государства являет собой качественно иную политическую фигуру: как высший руководитель, не имеющий соответствующего советского опыта, он - чужеродное тело среди постсоветских лидеров Центральной Азии и Закавказья.
Если авторитарный характер правления в странах Центральной Азии и Закавказья упрощает отношения между ними и Россией, полностью делает их прерогативой правящих элит, то, напротив, гипотетическая демократизация, повышение роли иных социально-политических сил, что, впрочем, в обозримом будущем маловероятно, может внести в них элементы неожиданности и непред-
сказуемости. К тому же местные демократы-диссиденты всегда искали защиты от своих властей не в Москве, а на Западе.
Кремль изначально избрал тактику невмешательства в развитие политических процессов у южных соседей. Это, по дипломатичной формулировке журналистки Натальи Айрапетовой, означало признание того, что партнёры России по СНГ "имеют право на собственное видение развития демократических процессов"5. Тем более что это видение может и совпадать с российским. Так, многие националистически настроенные российские политики и эксперты постоянно твердят о том, что демократические ценности Запада, в первую очередь индивидуализм, чужды российскому менталитету. Такое представление в полной мере созвучно взглядам многих в Центральной Азии и в Закавказье. Например, узбекские учёные Рахмон Каримов и Равшан Охунов убеждены, что главная черта политической культуры мусульманского Востока - доминирование коллективистского начала в рамках авторитаризма, что в основу восточной цивилизации положено "мы"6. Собственно говоря, тезис о главенстве "мы" в традиционном или во многом всё ещё традиционном обществе вряд ли кто-нибудь из серьёзных учёных станет отрицать. Другое дело, что эта научная констатация затвердевает в Центральной Азии и в меньшей степени в Закавказье в идеологему, претендующую стать фундаментом при разработке концепции развития общества.
Принцип невмешательства в строительство национального государства неоднократно подтверждали все лидеры СНГ. Притом речь идёт именно о характере (демократический, авторитарный или какой-то иной) режима, а не о конкретных внутренних обстоятельствах, вмешательство в которые отнюдь не ис-ключено и происходит на самом деле. В этом свете реплика президента Путина во время посещения им Ашхабадского университета, что ему особенно приятно выступать, поскольку здесь работал академик Сахаров, была скорее произнесена в расчёте на внешнюю - московскую или зарубежную - реакцию, чем предназначена президенту Туркменистана Сапармурату Ниязову.
Итак, Москва может не принимать в расчёт гипотетическую, крайне маловероятную демократизацию постсоветских обществ Центральной Азии и Закавказья. Зато её внимания настоятельно требует другой процесс, связанный с их архаизацией или, пользуясь термином Стивена Коэна, демодернизацией, активно воздействующей на эволюцию нынешних и формирование новых политических элит. "Недемократические пирамидальные структуры власти, построенные при согласии и поддержке Москвы, полное отсутствие в Средней Азии даже рудиментов гражданского общества неизбежно привели к ситуации, при которой нынешняя раздача власти обусловлена личным расположением, патронажем и клиенте- лизмом" . По мнению Ж. Мурзалина, "замкнутость элиты, способствует консервации в её сознании тех установок, которые она восприняла, будучи сформированной в традиционной среде" . Это сделанное на основе казахстанского материала обобщение справедливо и для всего Центрально-Азиатского региона.
В ситуации, когда современный экономический сектор слаб, а аграрный сектор, как и традиционная торговля, напротив, относительно растёт, когда приток населения из сельской местности и небольших городов увеличивается, явление демодернизации станет давать себя знать всё заметнее. Несомненно, данный процесс будет сопровождаться нарастанием исламского фактора.
Это означает, во-первых, что влияние религиозной традиции на нынешние правящие элиты усилится. "Во всех центрально-азиатских республиках. рас-
крепощение официального ислама причудливым образом связано с его "нацио-нализацией""9. Влияние ислама имеет, так сказать, двойное дно. Его можно рассматривать как "навязанное" в том смысле, что нынешние элиты охотнее ориентировались бы на Запад, а не на исламскую традицию. Местные президенты не склонны апеллировать к исламу, чтобы религиозно легитимировать своё правление: в поле мусульманской культуры они чувствуют себя неуверенно да к тому же в принципе опасаются любого использования ислама в политике, сознавая, что он - обоюдоострое оружие. Вместе с тем они не могут не принимать во внимание, что ислам - это важнейший компонент конфессионально-культурной традиции, хотя степень его интегрированности в собственно этническую культуру в разных странах и у разных народов различна.
Во-вторых, усиление исламского фактора в общественной жизни неизбежно приведёт к укреплению в ней позиций исламистов, к активизации радикальных партий и организаций, которые всё увереннее станут обживать нишу самой массовой оппозиции. Более того, в перспективе вероятна легализация исламистов и их последующее участие во власти, как это уже произошло в Таджикистане. И если сегодня таджикский эксперимент с правительственной коалицией, включающей Объединённую таджикскую оппозицию, основу которой со-ставляет Партия исламского возрождения Таджикистана, всё ещё выглядит исключением, то завтра такое вполне может повториться в других странах. Поэтому для Москвы было бы недальновидно игнорировать вероятность подобного хода событий. Во всяком случае, политическая эволюция во многих странах му-сульманского мира 90-х годов свидетельствует о том, что окончательной победы над исламистами достичь не удалось никому, зато компромисс с ними, точнее, с их умеренной частью, как правило, способствует стабильности.
Россия, наученная горьким опытом противодействия чеченским сепаратистам, которые выступают под исламскими знаменами, настроена по отношению к радикальному исламу крайне враждебно. Со временем, возможно, она начнёт менять свою позицию, чтобы попробовать вступить в диалог с исламистами, как это уже имело место в Таджикистане в середине 90-х и в Дагестане в 1999 году. К тому же у Москвы есть немалый позитивный опыт ведения дел с постхомей- нистским Ираном. Развитие российско-иранских отношений свидетельствует, что сам по себе радикальный ислам не ставит непреодолимых преград на пути межгосударственных - политических и экономических - связей. И даже напротив, развитие демократических процессов в Иране вполне могло бы привести к его переориентации с России на Запад, в экономическом сотрудничестве с которым Иран особенно заинтересован.
Таким образом, сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, в 1999-2000 годах активизация исламистов в Ферганской долине и вокруг нее - на границах между Киргизией, Узбекистаном и Таджикистаном - способствовала нарастанию военно-политических амбиций России в центрально-азиатских государствах, большая часть которых рассчитывает на военно-техническое со-действие России в отражении атак моджахедов. В Москве прекрасно понимают, что ее усилия в этом направлении будут содействовать укреплению правящих режимов, в чем заинтересованы обе стороны.
Вместе с тем очевидно и то, что возможности Москвы влиять на ситуацию ограниченны. Оказание военно-технической помощи не внесет коренного перелома в положение дел, поскольку наличие боевой техники само по себе не спо-
собно в короткие сроки повысить боевые качества армий центрально-азиатских государств. Более действенным способом оказать помощь могла бы стать подго-товка специальных армейских подразделений, предназначенных для борьбы с терроризмом. Однако, похоже, Россия здесь упускает инициативу: такого рода подразделения из числа киргизских и казахских военнослужащих будут проходить подготовку в Турции.
Крайней формой вмешательства России во внутреннюю ситуацию в этом регионе может стать направление туда ее собственных вооруженных сил. Однако это было бы равносильно участию России во внутреннем конфликте сразу в двух, а то и более государствах, равно как и в региональном конфликте. Причем особую остроту подобным конфликтам придаст их ярко выраженный этнический и религиозный характер.
Большинство экспертов сходятся во мнении, что активность исламистов в Центральной Азии превращается в постоянно действующий фактор, который не просто дестабилизирует более или менее устойчивую ситуацию, а спо-собен вызвать резкие сдвиги в расстановке политических сил на национальном и региональном уровнях и даже изменить существующую конфигурацию государственных границ.
И все же потенциальное усиление исламистского фактора вряд ли грозит Москве полной утратой ее влияния в регионе: исламисты достаточно прагматичны, чтобы не раздражать своего северного соседа. Возможно даже, они, наоборот, будут заинтересованы в нормальных отношениях с Россией, в признании легитимности их режимов с её стороны и уж во всяком случае не станут помогать исламистам внутри неё. Кроме того, они сознают, как трудно было бы распространить своё влияние на Север, и скорее всего даже и не попытаются продвинуться в этом направлении.
Кроме активности исламистов, важной проблемой остаются внутренние этнополитические конфликты - один из основных факторов, воздействующих на отношения России с государствами Центральной Азии и Закавказья. Наиболее заметны среди них карабахский и грузино-абхазский. Предпосылки обоих были заложены ещё в советские времена, но в полном масштабе они разгорелись с распадом СССР. Роль России в этих конфликтах остаётся существенной, несмотря на стремление участвующих в них сторон к их интернационализации. Оба указанных конфликта носят характер и региональных, и внутренних. Во всяком случае, Грузия и Азербайджан считают их именно внутренними. Наиболее глубоко Москва вовлечена в урегулирование внутреннего межтаджикского конфликта. Российское присутствие здесь, несмотря на некоторые издержки, имело и имеет немалое позитивное значение. Велика вероятность усиления межэтнической напряжённости в Центрально-Азиатском регионе, что, несомненно, отразится - прямо или косвенно - на внешней политике России: Москва не может игнорировать нарастание противоречий между киргизами и узбеками, узбеками и таджиками.
Можно ли утверждать, что Россия стремится использовать конфликты на постсоветском пространстве в своих интересах, сделать их рычагами воздействия на внутреннюю ситуацию в затронутых ими странах? Публично в этом, конечно, не признается ни один действующий политик. Тем не менее это так. Но в своём желании манипулировать участниками конфликтов российские дипломаты и военные зачастую действуют столь топорно, что скорее растрачивают авто-
ритет России, чем его приумножают. Неудивительно поэтому, что в Закавказье местные элиты всё больше предпочитают международное посредничество, не полагаясь на Россию как арбитра в урегулировании внутренних и межгосударственных споров. Причина неэффективных действий российских политиков, на мой взгляд, в том, что они, во-первых, не сознают в полной мере, в чём же состоят интересы России в зоне конфликтов, а во-вторых, не умеют достаточно искусно применять инструменты их урегулирования или поддержания - в зависимости от того, какой из этих путей выгоден России.
Проще всего было бы обвинить российское руководство в неспособности проводить в "ближнем зарубежье" политику, отвечающую российским национальным интересам. Такие обвинения эффектно выглядят да и в самом деле имеют под собой некоторые основания. Однако те, кто их выдвигает, вольно или невольно игнорируют то обстоятельство, что нынешние российские интересы - это интересы совершенно нового государства. Было бы ошибочно характеризовать национальные интересы России как "постсоветские", поскольку это означало бы признание прямой преемственности с внешнеполитическими целями со-ветского времени. Если внешней политике СССР был присущ дух экспансионизма, то внешнеполитическая доктрина России, в том числе в обоих южных регионах, носит фактически оборонительный характер. Об этом, пусть и косвенно, свидетельствуют многочисленные российские заявления об угрозе со стороны исламского радикализма. Инициаторами такого противостояния явно выступают исламские радикалы, в то время как Россия озабочена лишь тем, как бы остановить их экспансию в ее собственные пределы и на территорию союзных государств. На афганско-таджикской границе Москва пытается создать щит, который оградил бы ее союзника и ее саму от натиска извне. Трудно не заметить, что эти цели поразительно отличаются от тех, что преследовал Советский Союз, например оккупируя Афганистан.
Так же и цели российского давления на республики Закавказья - это всего лишь поддержание, а не расширение российского присутствия в регионе. Москва пытается спасти то, что у нее еще остается, а отнюдь не стремится расширить военно-политические плацдармы вдоль своих южных границ. С этой точки зрения показательны трения между Россией и Грузией из-за присутствия на территории последней - в Ахметском районе - чеченских боевиков (по разным оценкам, общее количество чеченцев - беженцев и боевиков - в 2000 году составляло от 9 до 12 тысяч человек).
В контексте своей оборонительной доктрины Россия с повышенным вниманием должна следить за происходящими в сопредельных с ней странах внутренними процессами, к которым волею обстоятельств она вынуждена все больше приспосабливать свою внешнюю политику.
Негативным последствием упомянутой выше демодернизации общества в южных регионах стало среди прочего угасание русской культурной традиции, образования на русском языке, наконец, массовая миграция русскоязычного населения, поставлявшего в здешний индустриальный сектор высококвалифицированные кадры. Этот процесс характерен для всех постсоветских государств вдоль южной границы России, но наиболее актуален для Центральной Азии. Я не призываю абсолютизировать роль русской культурной традиции для развития центрально-азиатского и закавказского обществ, но вместе с тем нельзя уйти от признания того, что принятие этой традиции способствовало их модернизации, а
сама она стала для местных народов средством приобщения, пусть и в урезанном виде, к европейской культуре.
Благодаря русифицированности значительной части элиты, как властной, так и культурной, существенно облегчены контакты между её представителями и россиянами на личном уровне, а также коммуникация между интеллектуалами. Но это, увы, не спасает от охлаждения в межгосударственных отношениях. Декларируемое стремление сохранить русское наследие никак не препятствует поспешному вытеснению русского языка из официального обихода, падению выпуска русскоязычной литературы, ограничениям, вводимым в области образования на русском языке. Единичные факты открытия русских школ и высших учебных заведений общую неутешительную картину не меняют.
Парадокс ещё и в том, что ослабление русского культурного влияния и вытеснение русского языка ничем не компенсируются. Надежда на то, что на смену русскому со временем придёт английский или турецкий язык, не оправдывается. Для широкого распространения английского языка нет ни соответствующих условий, ни финансовых средств. В самих Соединённых Штатах идея внедрить английский язык в систему постсоветского образования пока не получила развития и поддержки. Значение же турецкого языка как средства международного общения ограниченно: овладение им означало бы включённость в тюркоязычный, но никак не в евро-американский мир.
Принято считать, что на отношения между Россией и постсоветскими государствами сильное влияние оказывает присутствие в постсоветских государствах Юга русского и русскоязычного меньшинства. Действительно, именно так обстояло дело в первой половине 90-х годов, когда процент русского и русскоязычного населения был сравнительно высок. К концу же десятилетия ситуация менялась: по мере отъезда русских снижалась и роль "русского фактора". И пока эта тенденция преобладает.
В Концепции внешней политики РФ "адекватное обеспечение прав и свобод соотечественников в государствах, где они постоянно проживают", выделено в отдельный пункт10. Это касается в первую очередь Казахстана и Киргизии, где число русских составляет соответственно 32 и 15 процентов11. Но какими способами Россия намерена добиваться своих целей в этом вопросе, ни в Концепции, ни в её многочисленных интерпретациях не сказано. Похоже, акцент на этой проблеме пока лишь декларация о намерениях и дань росту националистических настроений в российском обществе. Отсутствие у Москвы чёткой линии в деле защиты русского населения было наглядно засвидетельствовано в 1999 году, когда в
12
Казахстане была арестована группа русских "террористов" , якобы готовивших государственный переворот с целью отторгнуть от Казахстана его восточные территории и провозгласить на них "Русскую Республику". По мнению некоторых экспертов, этот инцидент был приурочен к предстоявшему визиту президента Назарбаева в США и был призван продемонстрировать самостоятельность политики Казахстана в его отношениях с Россией, а заодно и напомнить, что стабильность в стране нельзя сохранить без применения жестких методов.
Со стороны России сколько-нибудь адекватной реакции на арест "заговорщиков" не последовало, хотя в самом Казахстане представители русских общин посчитали все происшедшее провокацией местных спецслужб, целью которой было оказать давление на русское население и еще больше ущемить его права. У этого инцидента есть и более широкий аспект: он свидетельствует, что
"русский фактор" в случае необходимости может быть разыгран против России,
13
а реакция Москвы на происходящее будет скорее всего "мягкой" . По- видимому, рассчитывая на уступчивость Москвы, казахстанские власти намеревались к концу 2000 года покончить с постоянно тревожащим их движением казаков. В других же странах Центральной Азии и Закавказья положение русского населения все меньше и меньше влияет на их отношения с Россией. Здесь "русский вопрос", похоже, окончательно вытеснен на периферию.
Я не ставил себе целью специально анализировать, как на отношения России со странами СНГ влияют их внутренняя экономическая ситуация, ход реформ, рыночные процессы. Отмечу только, что экономический фактор в данном случае не решающий. Исключение составляют, пожалуй, энергетические комплексы в Казахстане и транзит через Россию углеводородного сырья из Казахстана и Туркменистана. Рыночная трансформация в Центрально-Азиатском и Закавказском регионах идет медленно; в их народном хозяйстве ключевые позиции по-прежнему занимает государство, персонифицированное "большими семьями". Ни в одной из стран еще не сложилась сколько-нибудь самостоятельная, независимая от власти экономическая и финансовая элита. Инвестирование в местную экономику не приносит вкладчикам больших дивидендов. Да к тому же российский капитал пока сравнительно слаб, чтобы претендовать на заглавную роль в этих регионах.
Что касается дальнейших перспектив формирования в южных странах СНГ нормальных рыночных отношений, то, во-первых, этот процесс весьма долгосрочный, а во-вторых, пока неясно, окажется ли Россия привлекательным контрагентом для модернизированных центрально-азиатских и закавказских экономик? Пока же Россия, как и другие бывшие советские республики, продолжает вести поиск новых экономических и финансовых партнеров за пределами постсоветского пространства. Способны ли внести перелом в эту тенденцию усилия РФ совместно с другими странами превратить нынешний Таможенный союз в Евразийское экономическое сообщество (ЕврАзЭС)14 - некое подобие европейского Общего рынка, - покажет время.
Подводя итоги, можно констатировать, что сейчас ни один долговременный внутриполитический фактор в постсоветских государствах Юга не работает однозначно на укрепление отношений между ними и Россией. Даже там, где эти отношения сравнительно стабильны, им угрожает происходящая на фоне постепенного угасания русской культурной традиции эволюция местного авторитаризма от постсоветского его типа к более традиционалистскому. Скачок в этом направлении может произойти с приходом нового поколения политиков, по мере того как политическую сцену будут покидать нынешние первые лица. Данный процесс, которому неизбежно будет сопутствовать та или иная степень внутренней дестабилизации, может негативно сказаться на отношениях этих стран с Россией. Тем более что среди политиков Центрально-Азиатского и Закавказского регионов, реально претендующих на заглавные роли в своих государствах, нет таких, кто делал бы преимущественную ставку на Россию.
В мусульманских странах происходящая там демодернизация общества усиливает позиции сил, выступающих под религиозными знаменами и провозглашающих лозунг построения исламского государства России обязательно придется брать в расчет возросшее влияние исламского фактора, к чему она пока не
готова, хотя располагает не только негативным, но и позитивным опытом взаимодействия с исламистами.
Таким образом, большинство тенденций внутриполитического развития постсоветских государств в Центральной Азии и Закавказье скорее неблагоприятны для будущих отношений между ними и Россией.
Примечания:
Концепция внешней политики Российской Федерации // http://www.mid.ru/mid/ vpcons.htm
McFaul M. A Precarious Peace // Intern. Security. - Vol. 22. - № 3. - 1997/98. Winter. - P. 5.
Бабак В. Центральная Азия: Проблемы постсоветской интеграции // Центральная Азия: Стокгольм, 1997. - № 3. - С. 15.
Burg S.L. Central Asian Political Participation // The USSR and the Muslim World / Y.Roi (ed.). L., 1994. - P. 54.
Айрапетова Н. Шанс для партнерства // Независ. Газ. - 28 янв. 2000. - С. 5.
Каримов P., Охунов Р. Рыночные ориентиры и восточные традиции // Правда. -14 июля 1993.
Kbazanov A.M. After the USSR: Ethnicity, Nationalism, and Politics in the Commonwealth of Independent States. - Madison: Univ. of Wisconcin Press, 1995. - P. 128.
Мурзалин Ж. А. Влияние традиционности на функционирование института президентства в Казахстане // Государство и общество в странах постсоветского Востока: История, современность и перспективы. Алматы, 1999. - С. 243.
Zelkina A. Islam and Security in the New States of Central Asia: How Genuine is the Islamic Threat? // Religion, State and Society. - Vol. 27. - № 3/4. - 1999. - P. 364.
Концепция внешней политики Российской Федерации.
Воропаева В. Кыргызстан - Россия: История и современность // Центральная Азия и Кавказ. - 2000. - № 3 (9). - С. 39.
При задержании у якобы готовивших государственный переворот "террористов" было изъято 14 бутылок с зажигательной смесью, 270 патронов к автомату "Калашников" и одна ручная граната // Независ. газ. - 24 нояб. 1999.
Малое внимание России к "русскому вопросу" в странах Центральной Азии и Закавказья находится в резком контрасте с её озабоченностью положением русского населения на западном направлении. Одна из причин этого в том, в Украине и странах Балтии не наблюдается массового отъезда русских, а их устойчивое присутствие влияет как на внутреннюю ситуацию в этих странах, так и на их отношения с Россией.
Договор о преобразовании Таможенного союза в ЕврАзЭС был подписан осенью 2000 года в Астане президентами России, Белоруссии, Казахстана, Киргизии и Таджикистана. Он открыт для подписания другими бывшими советскими республиками.
<< | >>
Источник: Т.А. Шаклеина.. Внешняя политика и безопасность современной России. 1991-2002. Хрестоматия в четырех томах Редактор-составитель Т.А. Шаклеина. Том III. Ис-следования. М.: Московский государственный институт международных отношений (У) МИД России, Российская ассоциация международных исследований, АНО "ИНО-Центр (Информация. Наука. Образование.)",2002. 491 с.. 2002

Еще по теме ПОСТСОВЕТСКИЕ ГОСУДАРСТВА ЮГА И ИНТЕРЕСЫ МОСКВЫ:

  1. 3. 80-е ГОДЫ: КУРС НА ФОРМИРОВАНИЕ ДИВЕРСИФИЦИРОВАННОЙ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ
  2. СИНДРОМ ПОГЛОЩЕНИЯ В МЕЖДУНАРОДНОЙ ПОЛИТИКЕ
  3. БЛИЗКОЕ ОКРУЖЕНИЕ РОССИИ
  4. МЕСТО РОССИИ В БОЛЬШОЙ ПОЛИТИКЕ
  5. РОССИЯ И ЗАПАД ГЛАЗАМИ ДРУГ ДРУГА
  6. К НОВОМУ ВЗАИМОПОНИМАНИЮ РОССИЯ — ЗАПАД
  7. ПОЛИТИКА РОССИИ НА ПОРОГЕ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
  8. КОСОВО: РОССИЙСКИЕ ИНТЕРЕСЫ СЛИШКОМ ЗНАЧИТЕЛЬНЫ
  9. О БУДУЩЕМ "ПОСТСОВЕТСКОГО ПРОСТРАНСТВА"
  10. МЕЖДУ РОССИЕЙ И ЗАПАДОМ
  11. ДВА ГОДА СПУСТЯ ПОСЛЕ ОБМАНА В ПРОШЛОМ ВЕКЕ