<<
>>

Педагогика "наоборот"

То, что миф является, как бы это помягче выразиться, этичес­ки странным образованием, превосходно известно исследовате­лям первобытной мифологии. Возьмем ли мы мифы, обработан­ные письменной традицией и дошедшие до нас из глубины веков в напоминание об образе мысли, господствовавшем в Древней Месопотамии, Древнем Египте, Древней Греции или Древней Индии, или же мы обратимся к мифоритуальной традиции, вы­ражающей культурную самобытность современных аборигенов, -возможно, первое, что бросится в глаза, это своего рода этичес­кая невменяемость действующих в них героев.

И это странно, если исходить из того, что именно в мифе укореняются нормы социального порядка, и миф является высшей социально-этичес­кой реальностью древних обществ.

В самом деле, о какой высшей этической реальности можно говорить, если, например, боги Древней Греции только и делают, что совершают порочные и отвратительные деяния? Приведу в качестве примера описание поступков верховного олимпийского бога Древней Греции Зевса в изложении Роберта Грейвса.

"Только Зевсу - отцу небес - была подвластна молния, и лишь страх перед ее смертоносной силой делал послушным его сварли­вое и вздорное семейство, расположившееся на горе Олимп. Зевс определял пути небесных тел, устанавливал законы, приводил к присяге, пророчествовал. Когда его мать, Рея, предвидя беды, которые могут возникнуть из-за его похотливости, запретила ему

260

жениться, Зевс, рассердившись, пригрозил овладеть ею. И хотя она тут же превратилась в ужасную змею, Зевс не испугался, и, сам превратившись в змея и образовав с ней один тугой узел, исполнил свою угрозу. Именно с этого начались его бесконечные любовные похождения" 30.

Итак, любовная деятельность Зевса начинается с того, что, обернувшись змеей, он овладевает собственной матерью, после чего начинается самый настоящий сексуально-кровавый разгул, когда Зевс непрерывно изменяет своей жене Гере с каждой по­нравившейся ему богиней, нимфой или смертной женщиной, причем нередко в момент совокупления превращаясь в какого-ни­будь дикого зверя.

Тех же, кто смел ему отказать, он в гневе испепеляет молниями. Но самое поразительное при этом заклю­чается в том, что именно Зевс выступает в роли... верховного законодателя, санкционирующего те или иные нормы социально­го порядка!

Что же собой должно было представлять греческое общество, верховный бог и законодатель которого вел себя столь диким и необузданным образом? Не следует ли предположить, что в древ­негреческом обществе царил разгул социальной анархии, жесто­ких страстей и кровосмесительных связей? Любому, кто знаком с культурой Древней Греции, известно, что это было не так. И что, несмотря на дикие выходки греческих богов, само древне­греческое общество отличалось удивительной стабильностью и урегулированностью социальных связей.

А ведь не только верховный бог олимпийского пантеона, но и многие десятки других древнегреческих богов ведут себя совер­шенно аналогичным образом. Можно с уверенностью утверждать, что нет такого грязного и асоциального поступка (убийство, ин­цест, осквернение святынь), который бы не совершался героями мифологических сюжетов. Причем такого рода поступки - это отнюдь не периферия древнегреческих мифов. Они составляют основную канву мифологических сюжетов. Все, что только можно придумать самого грязного и асоциального, в мифе конденсиру­ется и самым настойчивым образом подчеркивается. А в резуль­тате мифы оказываются удивительно концентрированным средоточением садизма, психической невменяемости и всяческих сек­суальных патологий. И, что самое важное, настойчиво демон­стрируют эти формы отклоняющегося социального поведения не какие-то враги рода человеческого, не злодеи и негодяи, а... САМИ БОГИ, основатели космического порядка, тотемные предки че­ловеческого рода, а так же культурные герои.

"Мифические существа, боги и герои, благодетели человечес­кого рода повсюду совершают деяния злые, тиранические или постыдные с точки зрения людей" ", - подчеркивает М.А.Лифшиц. Всей своей властью гарантируя моральное поведение про­стых смертных, сами они живут "...в атмосфере постоянных на­рушений нравственного порядка" 32.

Следовательно, можно ут­верждать, что весь мир человеческих взаимоотношений - тот

261

самый мир, который, казалось бы, требуется установить и узако­нить, миф буквально выворачивает наизнанку и оскверняет са­мым изощренным образом.

Но в чем же тогда состоял смысл этого и тысяч других мифов, составлявших естественный интеллектуальный горизонт нормаль­ного грека? Любой психоаналитик скажет: ритуальное проигры­вание или проговаривание неправильных, асоциальных моделей поведения чрезвычайно нужно всякому человеческому существу для того, чтобы освобождаться от их подсознательного гнета. Именно таким ритуальным проигрыванием асоциального и одно­временно освобождением от этого асоциального и занимается миф, если рассматривать его как психотерапевтическую реальность.

Еще раз напомню: в первобытном обществе миф - это не просто устный рассказ, созданный для услады слуха, но сложное ритуализованное действо, которое разыгрывают на протяжении многих дней и недель (а иногда на протяжении месяцев) все взрослые члены общества. Главные герои архаических мифов - это тотемные предки человека, ведущие подчеркнуто асоциальный образ жизни. Но что интересно: в процессе отправления мифологического ри­туала взрослые члены племени как бы идентифицируются со сво­ими тотемными предками, и в их обличье проживают странную, запрещенную жизнь. По сути дела, они вживаются в кровавые и мутные фантазии своего подсознания, осуществляя самые изощрен­ные ритуализованные убийства или вступая в кровосмесительные половые связи - с матерью и отцом, братьями и сестрами - и, тем самым... психологически освобождаются от подсознательного гру­за этих фантазий. Следовательно, миф - это ни в коем случае не руководство к действию. Он находится в совершенно иных, гораздо более сложных взаимоотношениях с человеческой повседневностью.

Снова обратимся за примером из детства. Когда пятилетний ребенок бегает по комнатам, таращит глаза и грозно кричит: "я страшный Волк, я сейчас всех съем!", - это менее всего означает, что он репетирует роль будущего садиста и убийцы.

Совсем наобо­рот: он отыгрывает агрессию внешнего мира через игровую иден­тификацию с образом того, кто в его детском мифологическом со­знании является агрессором по преимуществу. И это имеет крайне важное значение для освобождения от потенциала агрессивности. Чем в большей степени агрессивен окружающий ребенка мир, тем в большей степени он пытается освободиться от своего страха че­рез игровую идентификацию с мифологическим образом агрессо­ра. И та же схема наоборотного управления поведением работает в мифологическом сознании первобытного человека.

Когда первобытные люди снова и снова ритуально проигрыва­ют свои кровавые и мутные фантазии, они отнюдь не становятся рабами и заложниками этих фантазий, а, наоборот, производят своеобразный акт психологического самоочищения в соответствии с некоей максимой, которую можно сформулировать примерно следующим образом: "Что позволено Тотему - то не позволено простому смертному". Принцип, который уже в эллинской куль-

262

туре был переформулирован в знаменитое: QUOD LICET JOVI. NON LICET BOVI. "Что позволено Юпитеру - то не позволено быку". Входя в пространство мифа и идентифицируя себя (игровым образом) со своим тотемным предком, человек архаических сооб­ществ отыгрывал комплексы, страхи и фантазии своего подсо­знания, перелагая их... на плечи своего Тотема (а впоследствии -на плечи своего бога). И уже затем, возвращаясь из мифа обрат­но, в реальный мир, он все эти страхи, комплексы и фантазии оставлял в том, параллельном мифологическом мире и обретал в своем повседневном существовании жесткие запретительные линии: нельзя в обыденной жизни быть собственным Тотемом, собственным Богом. Что позволено Юпитеру то не позволено быку. И, следовательно, хаос, царящий в мифе, выступает как... усло­вие порядка в реальной жизни.

Таким образом, первоначальная функция бога (Тотема как пра-бога) в человеческой культуре как раз и состоит в принятии на себя всего того, от чего человеку требуется очиститься. Бог -это своеобразный мусороприемник для психологических аффек­тов и комплексов.

Бог в своих первоначальных культурных об­разах - это хранилище психических отходов человеческой жизне­деятельности - тех психических отходов, которые несут в себе повышенную опасность для социальной структуры общества. И это объясняет, почему первоначальные человеческие боги столь развратны, жестоки и чудовищны. Скажем, у древних греков даже олимпийские боги - это боги, ведущие абсолютно разнузданный образ жизни. Но память древнего грека хранит еще более архаи­ческие образы - образы хтонических чудовищ, которые господ­ствовали на земле до того, как на ней воцарились боги. Эти чудо­вища священны и омерзительны одновременно, и, похоже, что они напрямую ведут свое происхождение от тотемистических пред­ков первобытного человека.

Разумеется, Тотем - не бог; но именно в Тотеме скрывается тайна древнейших божеств. Первобытный человек не столько по­клоняется Тотему, сколько сосуществует с ним, как с вытесненной частью самого себя - мерзкой, развратной, распущенной. Он объ­ективирует в Тотеме все то, является асоциальным, и через риту­альный диалог с Тотемом, через ритуальную самоидентификацию с Тотемом освобождается от всего мерзкого и низкого в себе самом. Древние боги несут в себе черты Тотемов, но одновременно - и черты культурных героев, закладывающих основы культуры. Если Тотем не несет в себе ровным счетом ничего привлекательного, то древние божества - это единство чудовищного и прекрасного, от­вратительного и привлекательного. И только в религиях, возни­кающих на развитых ступенях цивилизации, Бог становится сре­доточием благодетели, и только благодетели.

Так или иначе, только Тотемы и древнейшие боги - это существа, которые принимают на себя людские грехи... в буквальном смысле слова, являясь средоточием всего того "греховного", т.е. асоциального, от чего пытается освободиться человек. И в этом -

263

тайна того страшного величия, которым обладает в жизни перво­бытного человека Тотем. Сама суть Тотема - это греховность как таковая; но это такая греховность, которая запрещает человеку быть греховным в его повседневной жизни.

Тотем несет в себе грехи всего человечества - и тем самым он освобождает человече­ство от грехов. А отсюда легко понять, почему в развитых рели­гиях дьявол оказывается обратной стороной Бога: ведь суть пра-бога, Тотема - это грех как таковой, который позволяет и застав­ляет человека НЕ быть греховным. Иначе говоря, бог и дьявол имеют общего предка в истории культуры.

Итак, миф регламентирует и регулирует социальную жизнь человека не прямым предписанием "делай так как я!", а предпи­санием наоборотным: "я тебе запрещаю в повседневной жизни действовать по моему образу и подобию!". Но почему регулятивы мифа настолько сложны? Зачем им иметь такой - перевернутый -характер? Не легче ли было бы ограничиться прямыми запрета­ми и предписаниями: "делай так-то!", "не делай того-то!"?...

Пожалуй, ключ к этой загадке лежит в области педагогики. Известно, что прямые указания лишают человека права на свобо­ду и делают его рабом внешней регламентации. И если педагог огораживает своего воспитанника частоколом прямых предписа­ний и указаний, то он неизбежно провоцирует андеграундное поведение своего воспитанника. Ведь специфика личностного поведения заключается в том, что это поведение совершается во­преки каким бы то ни было исходящим извне предписаниям - в противном случае о какой личностности можно вести речь? Лич­ностное - это то, что не навязывается внешними стереотипами, а таинственным образом вырабатывается человеком изнутри само­го себя и представляет собой мир абсолютной единичности. Лишь в том случае, если налицо абсолютная единичность, можно гово­рить о собственно личностном.

Миф как раз и делает поправку на эту фундаментальную че­ловеческую особенность. Он самым подробным образом распи­сывает сферу запретного и в каком-то смысле даже искушает че­ловека этой сферой запретного; но при этом ни слова не говорит про то, КАК надо действовать и жить, предоставляя человеку широкую свободу самостоятельности. Фантазийное содержание мифа стимулирует воображение человека в сфере запретного, но одновременно накладывает жесткие запреты на самореализацию в данном направлении. И тогда поток перевозбужденной фанта­зии вынужденно направляется в совершенно новое русло - русло предметного творчества. Иначе говоря, происходит то, что еще Фрейд назвал процессом сублимации.

Я уже не раз отмечал фундаментальную особенность мифа: в нем все может быть всем. Мифологически мыслящий человек максимально раскрепощает свое творческое воображение, будит фантазию. Но тут же получает жесткий урок: "Так - нельзя. Это

264

прерогатива Тотема. В повседневной жизни должна господство­вать нефантазийная, строгая упорядоченность".

Но наличие запретной сферы при этом не бессмысленно. Живущий в правилах жесткого социального порядка человек все время имеет в виду этот запрятанный в мифологическое простран­ство потенциал абсолютной свободы "все может быть всем". И мир запретного становится, таким образом... тайным резервуаром творческих способностей человека.

Это вообще можно рассматривать как главное педагогическое изобретение мифа: он осуществляет социально-моральную регу­ляцию не путем прямых указаний и прямых запретов, а путем весьма специфического - наоборотного - регулирования. Вместо того, чтобы подробно и в деталях расписать, КАК НАДО строить социальные взаимоотношения, миф подробно и детально распи­сывает образцы того, КАК НЕ НАДО их строить. И не просто расписывает на словах, а заставляет человека этот свой странный сценарий запретного разыграть в лицах. И, тем самым... ввести жесткий запрет на исполнение этого сценария в повседневной жизни: QUOD LICET JOVI, NON LICET BOVI. Гениальная пе­дагогическая максима, позволяющая осуществить максимально эффективное табуирование человеческого поведения при сохра­нении у него максимального ощущения собственной свободы.

Миф словно отдает себе отчет в том, что одна из важнейших потребностей человеческой личности - это потребность в запретном. Запрет рождает желание. Запрет рождает интерес. Запрет рожда­ет протестное поведение. Запрет искушает. Поэтому миф посту­пает тонко и умно. Он предлагает подростку с головой погрузить­ся в сферу запретного и проиграть мир запретного в ролевой игре.

Во Времена Сновидений, - свидетельствует миф, - мальчики жили со своими матерями, а отцы со своими дочерьми (причем об этом не просто рассказывают, это показывают, надевая соот­ветствующие маски и ритуально изображая запретный секс мате­рей с сыновьями и отцов с дочерьми), но потом произошло... И разыгрывается некая мифологическая фантасмагория, в финале которой - либо кровавая драма, либо смерть. При этом запрети­тельная схема мифа работает очень убедительно и эффективно. Ведь она не унижает достоинство мальчика или мужчины и не уверяет его в том, что его желание спать со своей матерью или дочерью является чем-то мерзким, грязным и отвратительным, свидетельствующим о том, что он - выродок или негодяй, как это свойственно, нравоучительным формам педагогики. Напротив, она признает, что эти желания являются до какой-то степени естест­венными (вспомним, когда уже в XX веке это открытие сделает и напишет о нем Фрейд, это вызовет бездну негодования), поскольку тотемные предки человека действительно жили такой жизнью во "времена сновидений". А, значит, в этих желаниях нет никакой патологии, унижающей достоинство человека. Просто они идут от Тотема, а человек должен эти желания преодолевать, посколь­ку таков закон: QUOD LICET JOVI, NON LICET BOVI.

265

И именно в этом видится фундаментальный смысл того свое­образного диалога с Тотемом, который непрерывно ведет перво­бытный человек, подчеркивая, с одной стороны, свое тотемно-животное происхождение, а, с другой, настаивая на своем фун­даментальном по сравнению с Тотемом своеобразии. В том и со­стоит специфика ЧЕЛОВЕКА, что он не имеет права жить той же жизнью, которой жил его звероподобный тотемный предок. "Что позволено Тотему - то не позволено мне". Диалог со своим то­темным происхождением, в который вступает каждый представи­тель первобытного общества, это ритуал, позволяющий погрузить­ся в тотемоподобный мир своих вытесненных желаний. И очис­титься от этой своей физиологической зависимости с помощью ритуала. Таким образом, ритуал инициации оказывается не чем иным, как обрядом очищения человека от своей тотемно-животной природы во имя культурно-социальной идеи своего племени. С помощью обряда мальчик вытаскивает из себя те сексуальные желания, которые связывают его с миром тотемных, звероподоб­ных предков, и отсекает эти желания вместе с отсечением край­ней плоти. И тем самым он рождается "вторым рождением" -через перерезание (=обрезание)... пуповины фаллоса, связываю­щей его с тотемно-животным происхождением.

Что же дает такой педагогический ход? Как минимум, то, что первобытный человек не становится, подобно своему цивилизо­ванному собрату заложником многочисленных комплексов и вы­тесненных желаний, составляющих, как это выяснилось в XX веке, невротический фундамент современной культуры.

Первобытная культура по большому счету не невротична, и это свидетельствует о том, что ее педагогическая система по культур­ному возделыванию человеческой сексуальности чрезвычайно эф­фективна. А, с другой стороны, в повседневной жизни первобыт­ного человека практически отсутствует тяга к акультурным спосо­бам сексуального поведения, т.е. сами запреты, вводимые по па-оборотному сценарию, срабатывают чрезвычайно эффективно. Так, в повседневной жизни первобытного человека отсутствуют гомо­сексуальные ориентации, несмотря на то (или благодаря тому!), что "мужчинам приходится исполнять женские роли в различных священных обрядах и... символически изображать акт совокупле­ния с актерами мужчинами" 33. Тем более совершенно немыслимо для первобытного человека осуществлять в повседневной жизни сек­суальные контакты со своей дочерью или сыном. Чего совершенно нельзя сказать о людях современной цивилизации, которая зачас­тую как раз в области сексуального поведения предлагает странную смесь сексуальной разнузданности и сексуального невротизма.

Но это - только одна из сторон поразительной эффективности педагогики мифа. Другая сторона - та, что за человеком сохраня­ется огромное пространство индивидуальной свободы, индивиду­ального выбора. Миф не навязывает какую бы то ни было модель поведения, но ДРАЗНИТ запретной моделью, и притом предла­гает человеку самому сформировать позитивную альтернативу.

266

При этом запрет является максимально жестким и даже жестоким. Он пугает и держит в напряжении. И потому педагогика мифа воистину сурова. Но одновременно с этим она сохраняет за чело­веком огромные возможности свободного выбора и даже свобод­ного конструирования своей конкретной модели поведения, и, прежде всего, сексуальной модели поведения.

<< | >>
Источник: Лобок А.. Антропология мифа. Екатеринбург - 1997. 1997

Еще по теме Педагогика "наоборот":

  1. 5. Краткий словарь основных терминов по специальной педагогике
  2. Педагогика переживаний
  3. Лечебная педагогика
  4. Реабилитационная педагогика
  5. Социальная педагогика
  6. М.Д.Горячев, А.В.Долгополова, О.И.Ферапонтова, Л.Я.Хисматуллина, О.В.Черкасова.. Психология и педагогика: Учебное пособие. Самара: Издательство «Самарский университет»,2003. 187 с., 2003
  7. Семинар 2. Основные этапы развития педагогики
  8. Специфика педагогики как науки.
  9. ГЛАВА 1ПРЕДМЕТ, ОСНОВНЫЕ КАТЕГОРИИСОЦИАЛЬНОЙ ПЕДАГОГИКИ
  10. 1.1. ПРЕДМЕТНАВ СФЕРА СОЦИАЛЬНОЙ ПЕДАГОГИКИ
  11. ФУНКЦИИ СОЦИАЛЬНОЙ ПЕДАГОГИКИ
  12. 3.2. Специальнав педагогика как основа социально-педагогической работы с детьми-инвалидами
  13. Принципы специальной педагогики
  14. ЛЕКЦИЯ 14. ПРЕДМЕТ И ЗАДАЧИ ПЕДАГОГИКИ