вторжении французов в Швейцарию

Петера Окса нужно было отправить в Париж, поскольку сам Ла- гарп не был в состоянии создать новую конституцию. Оке, который отправился в Париж уж через несколько дней после отъезда Наполеона из Швейцарии, видимо, еще в Базеле получил от него дополнительное указание.

о Единственное объяснение для образа действий одаренного Йенкена150, если не называть их отвратительными, заключается в следующем: они отвечали образовательным стандартам века и [140] выражали подлинное возмущение всем, что могло заключать в себе моменты многообразия и различия, без всякой надежды на то, что это может когда-либо существенно измениться по воле самих швейцарцев. Оно объясняет, по крайней мере, настроение тех, кто принадлежал к правящей касте. Оке несет гораздо большую ответственность за содеянное, чем Лагарп, хотя бы потому, что тот оставался ожесточившимся в своей душе беженцем.

Откуда же взялся гимн, прославляющий швейцарское многообразие, напечатанный Хормайром (II, 189)? Из Предисловия к «Истории Швейцарии» Иоганнеса фон Мюллера151? Насколько наш поспешный и деловитый XIX век, везде, где можно, добивающийся упрощения, оказался способен вынести такое суждение?

Самая страшная вина Окса и Лагарпа выражается в том, что они задним числом вторглись в дела швейцарской Директории, вместо того, чтобы скрыться от глаз людских.

Хотя, однако, Швейцария вряд ли избежала бы участи стать театром военных действий для второй коалиции (1797 г.)

(Я все больше сомневаюсь в том, что мир в Кампо-Формио как- то учитывал позицию Швейцарии. Обе подписавшие его стороны тем более были заинтересованы избегать всякого упоминания о ней, что этот вопрос, несомненно, сам вертелся у них на языке. Тугут безусловно предвидел, что вскоре произойдет, а Наполеон, безусловно, хотел этого, но им было важно выдержать определенную паузу, чтобы снова начать игру. При этом Наполеон желал тогда выглядеть в глазах французов миротворцем.)

Удивляет своекорыстная пошлость тогдашней Французской республики: она пренебрегла реальной возможностью заключения мира в Кампо-Формио — для того, чтобы присвоить себе сорок миллионов.