5. Результаты философии Іераклита

Несмотря на грубую космографию, физика Іераклита и его психология имели несомненное влияние, следы которого можно видеть и у пифагорейцев; всю жизнь, всякое развитие и одушевление вещей они сводили к деятельности божественного огня: он один объясняет должным образом вечный круговорот явлений. Но пифагорейцы никогда не возвысились до понятия абсолютного генезиса, которое в стихийной силе развил Іераклит.

Его вечная заслуга состоит в том, что он первый постиг процесс в абсолютном, постиг абсолютное, как жизнь, а также и в том, что он первый обрел Слово в абсолютном. Правда, что Іераклит не отделял абсолютного от субстанции физической природы; его философия есть все еще философия божественного тела, которое он признавал вездеприсущим. Поэтому и абсолютная «жизнь» Крак- лита есть лишь обоготворенное, всепожирающее пламя генезиса, а воскресение и загробная жизнь—непрестанное душепереселение.

Но, несмотря на всю материальность языческого представления о Логосе, самое сознание его всеобщности заключает в себе идею высшего порядка, которая долженствовала впоследствии разложить все язычество.

Признание процесса в абсолютном—совершенно необходимо, ибо без него нет примирения между абсолютным и явлением, между безусловным и относительным; без такого реального процесса нет посредства между божеством и миром. Первая философия, признавшая такой процесс, признала и Логос, который по существу есть посредник. Но зато, кроме процесса, генезиса, Гераклит ничего не признавал, утверждая его исключительно, отвлеченно: процесс сам себе причина, сам себе материя, сам себе закон и слово. Нет ничего, кроме этого вечно горящего пламени, ни над ним, ни под ним. Такой процесс есть роковой и, в сущности, вовсе не разумный, ничем не объяснимый. Логос Гераклита не есть еще свободный личный разум: это закон, объективное изречение (yvcbjiri), это загадочное слово и сказанное и несказанное, сокровенное в тайне; кто держит его в себе или кто изрек его, кто положил закон? В фрагментах Гераклита нет не только развитого учения о Логосе, но даже твердо установленной терминологии для его обозначения.

Далее, исходя из учения о вечном изменении, генезисе, философ не задавался вопросом о том, каким образом существует хотя бы относительная устойчивость, каким образом в вечном круговороте вещества пребывают неиз- менными индивидуальные или хотя бы родовые формы вещей. Каким образом самый огонь может быть истинно сущим, будучи вечно становящимся, изменяющимся? Может ли быть какая-либо субстанция, или сущность, если нет ничего неизменного? Если все есть генезисто ничего сущего нет и бытие упраздняется вовсе (то 8' elvai TcavxaxoSev e^atpexeov) — что привело последователей Іераклита к полнейшему скептицизму. Так, например, Кратил основательно замечал, что не только дважды, но даже и однажды невозможно войти в один и тот же поток. Ибо если изменение, движение абсолютно, то нет ничего, что было бы «одним и тем же»: если ничто не пребывает, то все непрестанно становится другим, а вместе с тем никакого пребывающего субстрата для изменения быть не может. Посему никакое истинное познание невозможно и ничего нельзя утверждать ни о чем: нет ничего, что могло бы подлежать утверждению, нет ничего, что могло бы о чем-либо утверждаться, ибо все изменяется и течет, ничто не может быть фиксировано. По словам Аристотеля, Кратил в выражение своего крайнего скептицизма уже не говорил, а только двигал пальцем, знаменуя вечное движение[401]. Все это сводится Аристотелем к отрицанию закона тождества (А = А), к признанию его невозможности: противоречие было признано абсолютным. Этот результат, из которого возникла софистика Протагора, побудил бывшего ученика Кратила, Платона, отделить метафизическое от физического: если все чувственное течет и не пребывает, не допускает о себе познания, то всеобщее, пребывающее, абсолютное не есть что-либо физическое, не есть какая-либо стихия, но идеал. Эмпирическая действительность, даже в том случае, когда она язычески обоготворяется нами и признается абсолютной, обосновывает в себе лишь свое распадение, свою внутреннюю ложь и противоречие. Поэтому она сама из себя необъяснима, призрачна и обманчива и предполагает для своего обоснования и объяснения идеальное, метафизическое начало. Сама по себе в своем отвлечении она есть ложь и в себе не стоит.

Сам Краклит, признав недостоверность чувственного познания и направив мысль на созерцание всеобщего, уни- версального, должен был прийти к сознанию того, что истинная мудрость отрешена от всех вещей (fr. 18: oxoacov Xdyovq т\хооста, об5єіlt;; афіхуєєтосі eq тобто, акхтє yivoKTxeiv, on аофоу єстті rcavroov хєхюршцєуоу59*)