<<
>>

2. Вопрос перевода.

Во всяком случае, нам не избежать разномыслия, глубинного расхождения именно там, где все, кажется, идет к предельному схождению (в самом бытии), поскольку нам не избежать проблемы перевода.

Ведь переводчик ищет слова, фразы, обороты, пытаясь расслышать в иноязычном тексте то, “о чем идет речь”, чтобы оттуда же (о том же) повести речь на своем языке. Но ведь определенность и сама возможность бытия этого “о чем” и стоит под вопросом онто-логии. Что если “то, о чем” не просто сказывается по-разному, но и оказывается разным, сказываясь разными языками?

По известной поговорке Хайдеггера, — «Язык — дом бытия»716. Язык утверждается здесь в качестве того, что как будто и хочет сказать слово Dasein: место обитания, присутствия, раскрытия бытия. Сам язык входит, оказывается, в суть того, что мы хотим перевести с языка на язык, а переводом этим затрагивается не больше не меньше, как смысл самого бытия и, соответственно, все наше (человеческое) бытие. Вот как оборачивается внешний, казалось бы, к сути дела вопрос — вопрос перевода.

Итак, местом (Da) присутствия бытия (Sein), — то есть собственно Dasein — оказывается сам язык717. Но какой именно язык? Надо полагать,

716 См. «Письмо о гуманизме». Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М. 1993. С.192.

(Пер. В.В. Бибихина).

717 Мы прочитаем у Гегеля: «...Die Sprache das Dasein des Geistes als unmittelbaren Selbsts ist...». Hegel

G. Werke 3. Phanomenologie des Geistes. Suhrkamp.Frankfurt am Main. 1970. S.490. («...Язык есть

наличное бытие духа как непосредственной самости». Пер. Г.Г. Шпета; цит. по изд. Гегель Г.

Сочинения. Т. IV. Феноменология духа. М. 1959. С. 358). Однако Гегель здесь подчеркивает

совершенно иной, едва ли не противоположный аспект: язык как Dasein духа (а мыслящий дух для

Гегеля и есть бытие).Действующее, поступающее сознание, признаваясь (скажем, исповедуясь)

другому, морально судящему сознанию, признает это судящее сознание как равное себе, как свое

другое я, предлагая и абстрактно судящему сознанию признать себя.

«...Оно <поступающее

сознание>, — продолжает Гегель, — ожидает, следовательно, что другое [сознание] внесет свою

долю в это наличное бытие». Язык как Dasein духа мыслится Гегелем как общий дом,

лучше сказать, как место возможного общения “духов”, не узнающих друг друга, сознающих себя

принципиально разными, как место сообщения им (“духам”) их общего духовного бытия (в данном

случае — нравственного, в котором преодолена абстрактная противоположность “действующего” и

“морально судящего” сознаний), т.е. — как место сообщения духом себе своего собственного бытия.

(О категории Dasein у Гегеля см. ниже, разд. 8.2.). Во всяком случае, мне представляется важнейшим

500

каждый. Хайдеггер, правда, обидел аргентинца В. Фариаса, отличив — в качестве наиболее отвечающих задаче философской мысли (т.е. будто бы особо приближенных к бытию) — греческий и немецкий языки. Нас, конечно, не затруднит присоединить сюда также и русский, который ведь может похвастать гораздо более прямым родством с греческим, чем даже немецкий. Если же не увлекаться хвастливым самоутверждением, тут есть о чем подумать. Тем более, что буквально с первого слова, а именно, со слова Dasein немецкий язык Хайдеггера задает загадку русскому. Мы не находим в русском языке ана-лога, лексического соответствия этому немецкому слову. Дело не в том, что всякие тубытие, здесь-бытие, вот-бытие (не говоря уж о монстрах вроде сиюбытности) искусственны, неуклюжи. Ничто не мешает ввести эти неологизмы, как в русский язык были в свое время введены идеи, этики, субъекты, трансценденции... Да и сейчаст нас нисколько не смущают конститутивы, интенции, типики, нарративы, хабитуальные очевидности и прочие симулякры... Дело в том, что Хайдеггер опирается здесь не (только) на логику понятия, способную оправдать строгим определениям любой неологизм, но (и) на логос

немецкого языка, в котором слово Dasein издавна ведет нормальную жизнь718.

Как же быть, спрашиваем мы, — что же это значит, должны мы спросить.

Неужели в доме русского языка бытию (das Sein) не удается сказаться именно там (Da), где оно — по прямой подсказке немецкого языка — находится и сказывается (Dasein)? Может быть, в доме нашего языка мы встречаемся с бытием как-то иначе или встречаемся с бытием в каком-то ином смысле, чем Хайдеггер — в немецком? Следует ли нам говорить о само-бытном русском Dasein, подобно тому, как Хайдеггер говорит в беседе с профессором из Японии о «восточноазиатском Dasein» в его отличии от «европейского Dasein»719. Должны ли мы различить по духу также и европейские языки в качестве особых домов (Da) бытия (Sein), т.е. особых “Dasein”? Где же здесь предел индивидуации Dasein? Не строит ли — вправе мы спросить — каждый мыслитель и поэт свою языковую вселенную, свой дом бытия, свой собственный Dasein? Как же соотносятся эти само-бытные (языковые) дома-миры-монады друг с другом и с самим бытием, дать место — или слово — которому они вроде бы и были

с самого начала не упускать из философского внимания конститутивную (и онтологически значимую) двумерность языка, а именно: язык допускает бытию быть (присутствовать, иметь место) только так, — в Dasein языка, своего языка — и — язык позволяет со-общить свое Dasein другому, что равным образом входит в условия возможности присутствия бытия. См. ниже. раздел «Бытие как поэма».

718 В смысле Anwesenheit, Zugegensein — присутствовать, быть (находиться) при чем-то —

отмечено с XIII в., стало обычным с XVII в.. Как перевод латинского Existenz (существование) — с

начала XVIII века, со временем приближаясь в употреблении к слову das Leben — жизнь. См.

Etymologisches Worterbuch des Deutschen. Akademie-Verlag. Berlin.1989. Bd. 1 (A-G)/ S/ 257.

719 Heidegger M. Unterwegs zur Sprache. Tubingen. Neske. 1971. S.87. См. рус.пер. В.В.Бибихина:

Хайдеггер М. Время и бытие. С.274.

501

призваны? Вынуждены ли мы быть заперты в собственных домах со своим бытием, закрыв уши от вызова возможных других своих бытий, а главное — от вызова самого бытия? А если нет, следует ли нам рассчитывать на отыскание какого-то общего (обобщенного? усредненного? бездомного? безличного? ничейного?) языка ? Возможен ли «перед лицом бытия с его вызовом <...> диалог между домами»720? Возможно ли общение, в котором общающиеся не обобщаются в безразличной общности некоего бытия вообще, а, напротив, именно благодаря онтологическому (до смысла бытия достигающему) раз-личию сообщают друг другу фундаментальную загадку бытия?

Как бы ни отвечать на эти вопросы, они неизбежно встают и требуют внимания, если мы беремся переводить тексты Хайдеггера.

Или мы ищем эквиваленты, и тогда уже ответили на поставленные вопросы, причем вовсе не в Хайдеггеровском духе, — чем более эквивалентно, тем более неверно. Или мы с первых слов втягиваемся в разговор, в диалог с Хайдеггером (и с немецким языком), причем — в диалог по сути философского дела, а не по лексическим околичностям. Перевод философа невозможен без софилософствования, а перевод Хайдеггера и подавно.

<< | >>
Источник: А.В. Ахутин. Поворотные времена (Статьи и наброски) 2003. 2003

Еще по теме 2. Вопрос перевода.: