Наличие общих языковых конструкций, формул и средств в эпических и правовых текстах свидетельствует, указывают

Опираясь на выводы вышеназванных исследователей, А.П. Семитко предположил прямую зависимость уровня развития правовой культуры того или иного этноса от разработанности предтеч-сюжетов, выступающих в качестве фундамента для последующего более активного развития личностного начала в праве 147. По его мнению, в отечественном мифопоэтическом комплексе представлений такие предправовые сюжеты разработаны крайне слабо в сравнении с античной мифологией. Это позволяет в конечном счете автору сделать вывод о том, что истоки юридического нигилизма в российском правосознании отчасти обусловлены преобладанием коллективизма, слабым личностным самосознанием, смешением права с моралью и религией148.

Подобная позиция выглядит, по нашему мнению, неконструктивно и недостаточно обоснованно. Проблема в том, что, приняв ее, мы не выйдем за рамки концепции «догоняющей модернизации» и оценки любых особенностей отечественного права как отклонений от западно-европейского образца. Между тем очевидно, что выделенные автором признаки отечественного правового нигилизма в целом совпадают с характеристикой особенностей отечественной правовой системы, предложенной В.Н. Синюковым и изложенной нами выше.

Рассмотенные В.В. Ивановым и В.Н. Топоровым особенности выражения основной юридической формулы «если — то — иначе» в реальных раннеславянских правовых текстах показывают, что эта формула «функционировала в рамках системы более общих представлений мифологического характера, где она и получала свою первоначальную мотивировку. Речь шла о ситуации первого прецедента, то есть первого нарушения равновесия как в отношении социального, так и в отношении космического устройства»149. Поскольку в основном мифе — не только протославянском, но и индоевропейском по своему происхождению — разыгрывается тема столкновения доброго и злого начал, того, что дозволено и того, что запрещено, становится очевидным, что сам сюжет по сути дела и изображает суд, приводящий к победе правого и восстановлению нарушенной гармонии или равновесия150.

Такая интерпретация подтверждается и распространенным в разных средневековых культурах, в том числе и древнерусской, судебных поединков. В этом ключе они выступают инсценировкой ритуального, восходящего к основному мифу, судебного поединка, где роль третьей (нейтральной) стороны также зарегистрирована историей формирования русских юридических понятий (см., напр.: «третейский суд»)151. Как отмечают вышеназванные исследователи, юридическая роль «третьего» (вед-дийского Триты, авестийскогоТрайтаоны) всегда связана с его специфической приуроченостью к «правде»152.