ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

Пространственно-географические представления и структура собственного имени в эпических текстах как знаки этнических культур: к типологии эпических констант[79]

Традиции научного изучения эпических культур являются от­носительно давними, хотя сами эти культуры в их разноэтничес­ких проявлениях исследовались и описывались неравномерно. При этом неравномерностью исследовательского интереса выде­ляются не только сами эпические формы в их разных этнокуль­турных воплощениях, в плане, так сказать, экстенсивном: одни эпосы изучены полнее и последовательнее, другие — фрагмен­тарно и весьма приблизительно.

Дело не только в этом. Дело в том, что лакуны обнаруживаются в изучении даже тех эпосов, которые не только не были обделены исследовательским интере­

сом, но составляли средоточие научных поисков на протяжении всей истории изучения соответствующего фольклора (например русского).

Эпосы сравнительно хорошо изучены и описаны прежде всего в содержательном плане, включая степень их историко- культурной локализованное™ в генетическом аспекте, т. е. с точки зрения отражаемых в них общих представлений — пер­вобытно-общинных, мифологических, исторических в разной мере и т. д.

Достаточно много сделано также в плане систематизации наиболее характерных их поэтических средств, выделения и опи­сания общих, или повторяющихся мест, определения роли фор­мульного (традиционного) начала в процессе индивидуального текстообразования как во внутрикультурном измерении (в фольклоре одного народа), гак и в измерении межкультурном (типологическом).

Однако по-прежнему малоисследованной областью остается их язык. В то же время именно язык, языковые параметры явля­ются подлинно объективными опорами для выявления как типо­логических схождений, так и расхождений между фольклорными жанрами в их виугриэтническом и межэтническом функциони­ровании, в определении этнокультурио индифферентных инва­риантов, диапазона колебаний в варьировании, в выявлении взаимодействий между категориями поэтики и языка. В послед­ние полвска, однако, и в этом направлении отмечено заметное оживление, причем не безрезультатное, хотя не всегда последо­вательно инерционное, т.

е. такое, которое имело бы серьезную, на перспективу ориентированную, базу, в том числе и в смысле устойчивости исследовательского интереса, подпитываемого фи­нансовой поддержкой.

Тем не менее необходимо отметить, что многое уже делается.

Примечательно и то, что в этих общих усилиях задающей тон выступает университетская наука, что вполне естественно, если иметь в виду университеты не только как традиционные научные центры, но и как центры образования и культуры, непосредст­венно удовлетворяющие общественные потребности.

ников, посвященных опять-таки фольклорным темам, в том чис­ле и эпическим".

Тем не менее ряд важных, причем относительно хорошо про­слеживаемых аспектов фольклорных жанров, включая и эпичес­кие, продолжают оставаться на периферии исследовательского внимания. Имеются в виду, в частности, такие аспекты эпичес­ких культур, как характерные для них устойчиво воспроизводи­мые пространственно-географические представления, а также типология и структура именников эпических персонажей. Обе эти составляющие эпических форм при всех их существенных различиях в денотативном плане играют важную роль в реконст­рукции культурно-исторических, хозяйственных, художествен­но-поэтических и прочих контактов между народами в обрисовке направлений и объемов межкультурной коммуникации. Это под­тверждается и нашими исследованиями на материале русских былин и «Калевалы» в русском переводе Л. П. Бельского[80] [81]. В све­те сказанного весьма любопытно было бы представить картину гипологически сходных свойств эпических культур народов Рос­сии с установлением способов реализации в них жанровых инва­риантов в сочетании с их изменчивыми величинами. Чтобы предварительно удостовериться в том, что проблема, обозначен­ная в названии, является реальной, обратимся к некоторым об­щеизвестным примерам из области обиходно-народных пред­ставлений, только намеренно сталкивая их в контексте соответ­ствующих произвольно взятых этнических культур. Речь идет, в частности, о том, например, что среди множества факторов этио- ндентификации разной глубины и значимости не последнее ме­сто принадлежит, по-видимому, и собственному имени, на деле признаваемому и своими, и чужими собственно этническим, этнокультурно замкнутым и даже знаковым феноменом.

Таковы, напр., русское имя Иван, французское Жан, немецкое Ганс, анг-

ло-американское Джон, испанские Хуан, Хосе, Педро, общедагес­танское Магомед и т. д. и т. п. Их роль, как и роль аналогичных им других имен разных народов, очевидна. Они безусловно ха­рактеризуются идентифицирующим статусом в этнокультурном аспекте.

Верность, адекватность такой общей оценки подтверждается и степенью их распространенности, повторяемости и в целом ме­стом, которое они занимают в соответствующей культуре вооб­ще, в словесной культуре в частности — во фразеологии, фольк­лоре, по удельному весу в совокупном этническом именнике, в реестре словообразовательных структур в топонимике, гидро­нимике, в народной ботанической и географической терминоло­гии и т. д. (ср.: Иван-да-Марья, Иван-город, Иваново, Иван-чай).

В нестрогих стилях языка, в неофициальных конситуациях имена этноидентификации используются и в представительных целях, как знаки замещения этнонимов, ср. узуально принятый смысл выражений русский Иван, английский Джон и под.

Однако широта распространения того или иного имени во внутриэтническом масштабе не означает, что это же имя может быть востребованным во всех жанрах этнословесной культуры, ибо в данном случае словоупотребление, в том числе и использо­вание собственных имен, предопределяется уже совершенно дру­гими закономерностями, которые должны быть обозначены как закономерности жанровые, жанрово-поэтические. По этим зако­номерностям разные жанры внутриэтнической словесной куль­туры представляют разные именники. Причем здесь соблюдение традиций является обязательным, поскольку именники фольк­лорных жанров — это замкнутые, закрытые пространства, в от­личие от общеэтнических именников — открытых для инокуль­турных влияний, не чуждых ориентации на моду, податливости межкультурной конъюнктуре. Так, самое распространенное рус­ское имя Иван в его однокомпонентной структуре, т. е. без патро­нима, вообще не представлено в русской эпической культуре. В то же время оно предстает чуть ли не жанрообразующим в сказ­ке.

Зато имя Илья Муромец в его двухкомпонентной структуре является строго былинным, неизвестным сказке как жанру. Ср. имя Сид в аналогичной французской традиции, Рустам в пер­сидской традиции и т. д. В то же время русское имя Емеля может

использоваться и в пословичных формулах в интересах ритма и рифмы (ср.: Мели, Емеля, твоя неделя), и в сказке в разных ее поджанрах с учетом переносной семантики лексических окруже­ний типа мели, Емеля (ср. сочетания слов пословичного и пого­ворочного типа: Стелет да мелет, врет да плетет; Зерна мели, а много не ври; Мелет день до вечера, а послушать нечего; Не все мели, что помнишь* и проч.).

Подобного рода имена можно квалифицировать как жанровые константы этнической словесной культуры.

Жанром предусмотренные оценки, связанные с ними или со­провождающие их, — исключительно положительные, что реали­зуется как коннотативиыми свойствами прикрепленных к ним словообразовательных средств — -ушк-а (-о), -ииуе, -ющеньк-а), так и обычными для них постоянными эпитетами, сравнениями, сюжетными коллизиями и концовками.

Более того, нередко языковые средства, связанные с обозна­чением этноидентифицирующего персонажа, функционируют в прямо противоположных значениях, таково их внутриэтническое восприятие. Так именно следует понимать жанрово-функцио­нальную нагрузку русского сказочного Ивана ----- Иванушки- дурачка, в конечном счете превосходящего всех остальных и по уму, и по сметливости, и по храбрости, и по благородству и т. д.

В то же время в плане фронтального охвата материала именно ономастиконы остаются одним из наименее изученных участков фольклора в целом и эпической поэзии в частности. Исследова­тельский интерес к ним, как правило, был случаен. Лишь е по­следней четверти XX в. он становится более последовательным и целенаправленным. При этом собственные имена в фольклоре рассматриваются в разных аспектах: с точки зрения их жанровой прикрепленности — именники лирических песен, сказок, посло­виц и поговорок, внутрижанровой вариативности, текстовой ди­стрибуции, структуры, этноисторической обусловленности.

Применительно к эпическим произведениям во многом так же нерегулярные, тем не менее масштабные и плодотворные опыты в этом направлении, в сущности, ограничивались главным обра-

4 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. И. М„ 1955. С. 343.

зом поисками этимологического и/или мифологического смыс­лов имен, названий тех или иных центральных их персонажей и локусов. Некоторые из этих опытов были безусловно значитель­ными и важными как по результатам, охвату историко-сопоста­вительного материала, так и по методикам исследования. В част­ности, имеются в виду, наир., известные работы акад. Л. И. Со­болевского рубежа XIX—XX вв.[82] [83] и акад. Б. А. Рыбакова 60-х гг. XX в/’, предметно посвященные именам персонажей и топони­мам русских былин.

Однако историко-этимологические толкования эпических имен при всей их безусловной значимости все же оказываются недостаточными в плане обрисовки той роли, которую ОНИ ВЫ­ПОЛНЯЮ! в общей истории этнической культуры. Такого рода толкования по сути своей предстают как выборочные и сосредо­точиваются, как уже говорилось, главным образом вокруг цен­тральных персонажей, тем самым сужая не только материал, но и проблематику исследований, в том числе и этнокультурпо наце­ленную, являющуюся одной из ведущих при изучении устнопоэтических произведений.

В свете сказанного одна из основных задач проведенного иссле­дования сводилась к тому, чтобы на материале «Онежских былин» А. Ф. Гильфердинга[84] и «Калевалы»х продемонстрировать содержа­тельный потенциал эпических именников как предмета для лин­гвистических, этнолингвистических, социолингвистических и этно­культурных наблюдений. Разумеется, такого рода наблюдения не могут быть безразличными также и для общей фольклористики, в особенности для фольклорной типологии.

Свод личных имен персонажей и географических названий вместе с вариантами и привязанными к географическим названи­ям наименованиями предметов в «Онежских былинах» насчиты­

вает 578 единиц, в том числе мужских имен — 255, женских — 98, среднего рода (Горе, Змеище, Идолище поганое, Иванище сильное и под.) — 9, географических названий — 2J6.

Общий структурно-функциональный обзор их может быть представлен в следующем виде.

Однокомпонентных имен среди мужских — 86 (100%), в том числе в форме патронимов (фамилий) — 11 (12,7%), в форме соб­ственно имен — 75 (87,2%). Структура патронимов не требует комментариев; они все производны и включают в себя наряду с производящей основой-именем и один из этимологически при­тяжательных суффиксов прилагательных (-он, -ин, -ич, -ск- и др.), ибо такова утвердившаяся к концу средневековья русская тради­ция составления патронимов.

Что же касается собственно однокомпонентных имен, то сре­ди них непроизводными, лишенными обычных для них оценоч­ных суффиксов являются 55 единиц (73,3%). Соответственно производны 20 единиц, что составляет 26,6% всех имен- одночленов: Андраншце, Блудище, Бурко, Ванюшка, Васенька, Васильюшко, Витвички, Воронко, Горын(ч)иіце, Долгополянын, Ондроишце, Палешанин, Патанюшка, Наташенька, Сокольник, Угрюмшце, Фомуиіка, Черкаленец, Шахманок, Шемаханский. В числе 20 производных имен антропонимов — 17, зоонимов - 3.

Как видно из приведенных данных, обычны для мужских бы­линных имен диминутивы: увеличительный -ище, подчеркиваю­щий силу, мощь соответствующего эпического персонажа, и его антонимы, представляющие уменьшительно-ласкательные, а так­же уничижительные значения и в этом случае именующие персо­нажи нижестоящего социального статуса либо зооперсонажи.

Однокомнопентные имена, как правило, не имеют лексико­фонетических вариантов, исключение в некотором роде состав­ляет имя Василий (ср.: Васенька, Васильюшко). Вместе е тем большим количеством лексико-фонетических, синонимических, структурных вариантов-характеристик, вариантов-описаний от­мечены лишь имена собственно богатырей — Кострюка (ср.: Костркжович, Демьян Демьянович, Темнюк, Демрюк(ович), Ма- стркж, Мастрюк Чемерюкович, Кострюканович, Дебрюк Деб)~ рюкович, черкаленец, Черкашенин), Хотена (ср: Хотин, Хотей, Котенка, Котенко Блудавич, Блудов сын, Блудовекой, Збудович),

Чурила (ср.: Чурилка, Чуришка, Щурило, Пленкович, Щапленко- вич, Щипленкович, Щаиа Пленкович), а также богатырского коня Бурко, ласково именуемого на разные лады (бурушко, косматый, косматенький, косматушка, бурушка космоть ’вич, маленький косматенький, маленький, кавурушка, мал бурушка кавурушка, сивушка-бурушка маленький косматенький, сиз-бурушко косма­тый).

В этом ряду вариантов линия, связанная с богатырским конем, предстает особняком: в ней каждый вариант, богато оснащенный исключительно положительным эмоциональным сопровождени­ем, — это нежно-ласкательная характеристика былинного коня, не отделимого от любимых народных эпических богатырей. Это образец языкового оформления персонажей «своего» мира.

Нечто иное обнаруживается в поэтическом оформлении имен Кострюка и Чурилы: здесь в создании вариантов не участвуют уменьшительно-ласкательные суффиксы или амплификации эмоционально иррадиирующйх эпитетов, призванных обеспечить безусловное расположение к эпическому герою, к подчеркива­нию его достоинств, притягательной силы и т. д. В рассматри­ваемом случае сами варианты имен, их магериалыю-звуковое оформление как бы подчеркивают принадлежность их носителей к другому, чужому, миру. Поэтому несущественно, как персонаж именуется, — Кострюк или Те.мнюк, Мастрюк или Дебрюк: все они чужды и принадлежат не к своему миру. Это может дополни­тельно усиливаться и нарицательными заменами эпического име­ни, как это проявляется в случае с Кострюком — Мастрюком - Дебрюком, который оказывается в конечном счете черкаленцем, черкашенином. Собственные имена этого ряда предстают как кратно, комплексно маркированные, их восприятие должно со­провождаться негативно-отталкивающей коннотацией. В реали­зации подобной коннотации участвует и суффикс -ук (ср.: Кост­рюк, Ярюк). Правомерность подобного хода рассуждений при объяснении вариативности однокомпонентного имени эпическо­го героя может быть проиллюстрирована также и этнонимом татары, представляемым фонетико-грамматическими вариан­тами татарова, татарева, татаровя, татаровья, татаревья, которые являются погаными, неверными, погаными неверными, безбожными, т. е. относящимися к «чужому» миру.

Однокомпонентных женских эпических имен, естественно, меньше — всего 26 единиц, причем 22 из них (92,3%) построены как собственно имена, лишь 4 — как фамилии и отчества (Блудо­ва, Давыдьевна, Панталовиа, Сиверьяніічна). Более половины имен непроизводно.

В составе производных женских имен выделяются, как и в со­ответствующих мужских именах, суффиксы уменьшительно­ласкательной, интимно-оценочной, а также уничижительной се­мантики -ушк-, -к-, -очи-, -ав-а (Устинушка — дочь Часовой вдо­вы, Владимирка, Семигорка — баба, Натальюшка — мазь Со- ловника, Чернова — девушка и река, на ней женится Садко). В одном случае (Чернова) имя женщины (девушки) совмещается с гидронимом (названием реки).

Двухкомпонентных мужских имен 160 единиц (100%), в том числе построенных по схеме: 1)«имя + отчество на -ич» — 69 (43,1 3), 2) «имя 4" фамилия на -ин, -ов, -ск-» — 16 (10(/

<< | >>
Источник: Тарланов, 3.К.. Динамика в развитии и функционировании языка: Монография / 3. К. Тарланов. — Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2008, —536 с.. 2008

Еще по теме Пространственно-географические представления и структура собственного имени в эпических текстах как знаки этнических культур: к типологии эпических констант[79]:

  1. Пространственно-географические представления и структура собственного имени в эпических текстах как знаки этнических культур: к типологии эпических констант[79]