Необходимыя качества научныхъ понятіи.

Our philosophy will thus, in its most spe­culative action, grow up within our experience, and look to it momentarily for confirmation. (Bascom, Hist, interp. of phιlos., 7).

Наша философія хочетъ такимъ обра­зомъ, даже поднимаясь къ вершинамъ умо­зрѣнія, расти среди нашего опыта, и каж­дый разъ обращаться къ нему за подтвер­жден! емъ. (Bascom).

Знаніе требуетъ, чтобы мы обладали фактами и идеями. „Каж­дый шагъ въ нашемъ знаніи состоитъ въ прилуненія идей или по­нятій, даваемыхъ нашимъ умомъ, къ фактамъ, которые доставляютъ намъ наблюденіе и опытъ"(Whewell, Nov. Or. Ren., 27). Процессъ установленія ясныхъ основныхъ понятій и связыванія при ихъ по­мощи достовѣрныхъ фактовъ и есть процессъ созиданія научнаго зна­нія. „Когда наши понятія (ibidem, 27, 28) ясны и отчетливы, когда наши факты достовѣрны и достаточно многочисленны, и когда по­нятія., соотвѣтствуя природѣ фактовъ, примѣняются къ нимъ такъ, что даютъ въ результатѣ точное и универсальное согласіе, мы дости­гаемъ знанія точнаго и широко-объемлющаго характера, которое мы можемъ назвать наукой. Этотъ терминъ мы примѣняемъ къ нашему знанію еще болѣе рѣшительно, когда, включивъ такимъ образомъ факты въ точныя и общія предложенія, мы, подобнымъ же образомъ, включаемъ съ одинаковою строгостью эти предложенія въ предложе­нія высшей ступени общности; а эти опять въ другія еше болѣе широкаго характера, такъ чтобы образовать обширное и системати­ческое цѣлое".

Прогрессъ юриспруденціи долженъ зависѣть отъ улучшенія обо­ихъ процессовъ, необходимыхъ для созданія всякаго научнаго зна­нія: накопленія точныхъ фактовъ, которыми являются для насъ при­нудительныя нормы, и, во-вторыхъ, установленія и уясненія связы­вающихъ ихъ основныхъ понятій. Главною задержкой поступатель­наго движенія юриспруденціи въ настоящее время является громад­ная растрата времени и силъ на все неудающееся уясненіе ея основ­ныхъ понятій.

Царство общихъ понятій юриспруденціи и должно сдѣлаться для насъ предметомъ ближайшаго и внимательнаго разсмотрѣнія.

Какъ существо политическое или государственное (ζωor πoλιτLκ6τ')₃ человѣкъ всегда, вездѣ и на всѣхъ ступеняхъ культуры, былъ зна­комъ съ принудительной организаціей, въ той или иной формѣ, для обезпеченія соблюденія въ совмѣстной жизни нѣкоторыхъ правили, поведенія. Государственная (или, если угодно, „юридическая “) жизнь человѣчества началась гораздо раньше, чѣмъ явленія и основныя по­нятія этой жизни сдѣлались предметомъ спеціально направленной на нихъ, рефлексіи (reflexion). Не наука научила людей жить государствен­ною жизнью, установлять принудительныя нормы поведенія и вытекающія изъ нихч, обязанности и нрава. Наука явилась лишь въ сравнительно поздній періодъ человѣческой исторіи, чтобы объяснить людямъ ихъ государственную природу, формы принудительной организаціи, цѣли и способы установленія нормъ поведенія, основанія правъ и обязан­ностей.

Люди научились дѣлать вино изъ винограда, прежде чѣмъ они обладали наукой о броженіи; научились ковать желѣзо, прежде чѣмъ, явилась химія металловъ; умѣли уже считать дни, мѣсяцы и годы, прежде чѣмъ возникла математика и спекулятивная астрономія; оста­вили намъ гигантскіе памятники древней архитектуры въ видѣ пира­мидъ и храмовъ Египта и Нубіи, Цпклоповыхъ стѣнъ, Италіи и Гре­ціи, обелисковъ и зданій Индіи, прежде чѣмъ стала извѣстною те­орія механики. Равнымъ образомъ, люди умѣли создавать малыя и большія гражданскія общества, установлять и вынуждать выполненіе различныхъ обязанностей, обезпечивая соотвѣтствующія имъ нрава,— прежде чѣмъ явились іосѵдарствовѣдѣніе п законовѣдѣніе, какъ на­уки; подобно тому, какъ они умѣли пользоваться рѣчью съ ея слож­нымъ механизмомъ инфлексій, агглютинацій, комбинацій отдѣльныхъ слоговъ (въ моносиллабпческпхъ языкахъ), синтаксисомъ и этимоло­гіей, прежде чѣмъ возникли какія-либо общія ученія о природѣ и строѣ языка: грамматика и языковѣдѣніе.

Мы часто придаемъ наукѣ большее значеніе для практической жизни, чѣмъ она имѣетъ его въ дѣйствительности. „Даже въ наше время, говоритъ Уэвелль (Nov. Org. Ren., 130), большая часть суще­ствующихъ въ мірѣ искусствъ не сопровождаются пауками, отъ ко­торыхъ они теоретически зависятъ. Кто установитъ намъ общія хи-

мпческія истины, которымъ обязаны своимъ существованіемъ ману­фактуры стеклянная, фарфоровая, желѣзная и бронзовая? Развѣ почти всѣ ремесленники не пользуются многими успѣшными средствами за­долго до того, пока наука объяснитъ основы процесса? Развѣ не су­ществуютъ въ наши дни искусства, въ высокой степени совершенства, въ странахъ, гдѣ никакой науки нѣтъ, какъ въ Китаѣ и Индіи? Эти и многія другія страны не имѣютъ никакихъ теорій механики, оп­тики, химіи, физіологіи; и, однако же, онѣ строятъ механическіе и оптическіе инструменты и пользуются ими, дѣлаютъ химическія ком­бинаціи, извлекаютъ пользу изъ физіологическихъ законовъ. Слиш­комъ очевидно, чтобы нуждаться въ дальнѣйшихъ иллюстраціяхъ, что искусство можетъ существовать безъ науки;—что первое обыкно­венно предшествовало послѣдней, и даже теперь обыкновенно под­вигается впередъ независимо, оставляя наукѣ слѣдовать за нимъ, какъ она можетъ [‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]).

Такъ и юридическая жизнь протекала и протекаетъ въ значи­тельной долѣ и теперь, какъ у насъ (напр., крестьянская многомил­ліонная среда), такъ и у многихъ другихъ -народовъ, безъ помощи и вѣдома „юридической науки". А гдѣ есть жизнь, тамъ должна быть въ наличности и нѣкоторая сумма элементарныхъ знаніи п элемен­тарныхъ основныхъ понятій. Только ученое самомнѣніе, въ связи съ большими пробѣлами въ солидности научной подготовки, можетъ по­дать поводъ считать нѣкоторыя элементарныя свѣдѣнія и понятія ис­ключительно принадлежностью науки. Наблюденіе надъ дѣятельностью людскою и ея языкомъ, этою сокровищницею общераспространен­ныхъ свѣдѣній и понятій, убѣждаетъ насъ въ противномъ.

Знаніе есть историческій продуктъ человѣческой мысли, рабо­тающей во всѣхъ людяхъ, во всѣхъ мѣстахъ и во всѣ времена. Есть элементарныя знанія, по отношенію къ которымъ наука не можетъ сдѣлать ничего, кромѣ развитія зеренъ заключенной въ нихъ истины.

Она можетъ лишь проследить данныя въ общемъ убѣжденіи указа­нія, чтобы дать возможность вернуться человѣческому духу внутрь самого себя съ увеличеннымъ убѣжденіемъ въ истинности своихъ вѣрованіи. Мысль отдѣльныхъ лицъ или небольшихъ группъ ихъ, не справляющаяся съ этими общими убѣжденіями, подвергается опас­ности рано или поздно быть стертой въ порошокъ подобно камню, безпрерывно сжимаемому и вращаемому неумирающей силой ледника. Накопленный опытъ всѣхъ временъ, выросшій въ универсальное убѣж­деніе, проявляющееся хотя бы и скрытно въ его рѣчи, есть сила, съ которою никто не можетъ не считаться. И масса, конечно, можетъ заблуждаться, какъ заблуждалась она въ представленіи о движеніи солнпа вокругъ земли, пока не явился Коперникъ. Мы не думаемъ, конечно, превозносить популярнаго, такъ сказать, мышленія насчетъ мышленія дисциплинированнаго ума. Но, иногда справка съ мнѣніями цѣлаго народа, или нѣсколькихъ народовъ (справка, дѣлаемая при по­мощи болѣе внимательнаго изученія ихъ языковъ,) можетъ служить коррективомъ индивидуальныхъ эрратическихъ уклоненій мышленія.

Еще большее значеніе пріобрѣтаетъ свидѣтельство толпы, когда продукты ея мышленія совпадаютъ съ продуктами мышленія кориоеевъ человѣческой, .мысли.

Только наивное представленіе о человѣческой природѣ можетъ дать поводъ считать знаніе достояніемъ лишь ученыхъ людей. „Нѣтъ ничего въ насъ, что принадлежало бы абсолютно намъ, и не было бы, въ нѣкоторой степени общественнымъ “ (Paulhan, Psychologie de l’invention, 59). Еще болѣе странно видѣть единственный источникъ знанія въ книгѣ.

Знаніе не есть даже исключительное достояніе человѣка. Мы встрѣчаемъ его не только у дикаря или ребенка, но и во внѣчело­вѣческомъ мірѣ. Даже дикія животныя обладаютъ пактрическимъ зна­ніемъ отношеній пространства и силы, хотя и не знаютъ ни геомет-

его воеводы, въ военную экспедицію. Дикари эти знаютъ, что, полъ страхомъ наказанія, они должпы повиноваться приказамъ этого вое­начальника. Знаютъ, говоря напгпмъ языкомъ, свои „обязанности”; знаютъ, что при плохомъ исполненіи ихъ (заснулъ, напр., на стражѣ; трусливо велъ себя; плохо выполнилъ данное ему порученіе) воевода можетъ, или, какъ принято говорить у насъ, имѣетъ право наказать плохого солдата.

То же слѣдуетъ сказать о дѣтяхъ, достигшихъ нѣкоторой сту­пени разумѣнія. Восьмилѣтній школьникъ знаетъ, что въ 9 часовъ онъ долженъ (на немъ лежитъ обязанность) быть въ школѣ и не мо­жетъ (не имѣетъ права) идти пграть въ мячъ, хотя бы онъ не зналъ нп слова „права", ни слова „обязанность", и пользовался менѣе удач­ными выраженіями для своей мысли. Если бы дѣти не имѣли (какъ можетъ лишь означать человѣка иной культуры,—существо, которому свойствен­ны всѣ существенные аттріібуты человѣческой природы. Qu'est-ce done que Γlιoπιme primitif? Un civilise en bas age. (Ch. Letourneau)

^5f=) Онъ знаетъ, даже если примѣнить строгое понятіе Платона о знаніи он не peut co∏naitre le Bien sans Paccomplir. Выполненіе закона, наперекоръ ин­стинкту сомосохраненія, какъ въ войнѣ, или вопреки непосредственнымъ своимъ личнымъ выгодамъ, есть лучшее свидѣтельство его практическаго пониманія. Оно можетъ не существовать въ видѣ отдѣльнаго слова-понятія, а лишь входить не­выдѣленною частью въ составъ болѣе общаго понятія, напр., ,,закона**.

говоримъ мы взрослые) понятій о нравахъ и обязанностяхъ, не мыслимы были бы ни школа, ни семейная жизнь, ни воспитаніе. L’enfant, com­me on dit, sait bien се qu’il fait (Brochard, De l^,erreur, 209 *).

Объ обладаніи основными юридическими понятіями свидѣтель­ствуетъ намъ и взрослая масса нашего населенія. „Возможность управ­ленія войсками (Зыковъ, „Какъ п чѣмъ управляются люди^и. Опытъ военной психологіи, 1898, стр. 134, глава V: Управленіе войсками, и примѣчаніе на стр. 134) основывается на существованіи въ нихъ ши­рокихъ общихъ идей законности и обязательства. Безъ нихъ невоз­можно никакое управленіе............................. Былс бы ошибочно предположить

существованіе этихъ идей вполнѣ сознанными и въ формѣ наиболѣе точнаго юридическаго опредѣленія. Онѣ смутны, а потому въ ихъ приложеніи бываетъ иногда больше, иногда меньше заблужденій, чѣмъ въ приложеніи юридическихъ истинъ ^u**). Съ точки зрѣнія не только идеализма, но и матеріализма въ той формѣ, какую ему при­даетъ теорія Г. Спенсера, понятія закона, должнаго и недолжнаго, обязанности и права, имѣютъ не эмпирическій, а раціональный ха­рактеръ. Они необходимое и непремѣнное слѣдствіе разумности че­ловѣка и нравственной природы его. Какъ существо разумное и нрав­ственное, человѣкъ всегда долженъ былъ отдавать въ нѣкоторой мѣрѣ отчетъ себѣ въ собственныхъ дѣйствіяхъ и направлять ихъ указаніями разума. Человѣкъ всегда зналъ, что не всякое дѣйствіе можетъ быть совершено имъ. Однихъ дѣйствій не могъ онъ совершить, потому что они принесли бы ему вредъ, другихъ—-потому что они принесли бы вредъ людямъ живущимъ съ нимъ въ общеніи, какъ его друзья, помощники, сосѣди; или, наоборотъ, онъ долженъ былъ предприни­мать извѣстныя дѣйствія по отношенію къ извѣстнымъ лицамъ (уби­вать своихъ враговъ), которыхъ дѣйствій онъ не имѣлъ права совер­шать по отношенію къ другимъ (сообщественникамъ). Всегда онъ зналъ, что ему не слѣдовало особенно довѣрчиво относиться къ волку и нечего было бояться зайца. Всегда, слѣдовательно, были въ его соз­наніи представленія объ извѣстныхъ линіяхъ дѣйствія: когда ему нужно было поймать рыбу слѣдовало поступать такъ-то; когда нужно

I i II і 11 1111 unwell ■■■>> ■ III J ¹ Uli 1 Р ---------------------------------------------- ---- ¹'S ^.......... ..........................

*) Разумѣется, что знаніе знанію рознь. Отожествлять знаніе ребенка и знаніе взрослаго, знаніе культурнаго и некультурнаго человѣка, нельзя. И о взро­слыхъ и образованныхъ людяхъ часто справедливо говорятъ, что они не знаютъ, что творятъ. Практическое или implicit⅛oe знаніе слѣдуетъ отличать отъ знанія, которое само себя знаетъ. Игнорировать первое, однако, мы не должны. Какое- то знаніе о дозволенномъ и должномъ есть у всякаго, кто не нарушаетъ правилъ общежитія.

**) Въ небольшой мѣрѣ пониманіе обязанностей и правъ можно наблюдать и у нѣкоторыхъ, особенно домашнихъ, животныхъ (Ср. Н. Spencer, Prin. of ethics II, 451 и c√τ.).

было уберечь себя отъ ночного нападенія тигра, следовало дѣлать то- то. Однѣ изъ этихъ линій дѣйствія (нормъ поведенія) подсказывалъ ему разумъ, благоразуміе, другія—чувство страха, инстинктъ самосохра­ненія и т. д. Было представленіе объ извѣстныхъ дѣйствіяхъ, какъ средствѣ той или иной желательной цѣли, было и сознаніе необхо­димости совершенія извѣстныхъ дѣйствій, или уклоненія отъ извѣст­ныхъ поступковъ,—другими словами было сознаніе обязанности, а во взаимныхъ отношеніяхъ другъ къ другу и сознаніе нравъ (какъ обрат­ной стороны лежащихъ на другихъ липахъ обязанностей).

Во всякомъ случаѣ строго эмпирическое объясненіе этихъ идей, какъ и другихъ, недостаточно. Мы не можемъ смотрѣть на человѣка какъ на tabula rasa и отказывать въ активности его духу.

Универсальность этихъ идей признаетъ практически и государ­ство и все человѣчество въ цѣломъ. Иначе оно не могло бы наказы­вать за невыполненіе закона и наименѣе развитыхъ своихъ членахъ; не могло бы дозволять наказаніе дѣтей въ школѣ и семьѣ.

Разумѣется, что все это не такое знаніе которое нужно юристу. Тотъ, кто умѣетъ балансировать на одной ногѣ, можетъ быть вовсе и не знакомъ со свойствами центра тяжести; а тотъ, кто дѣйствуетъ по принципу, что двѣ стороны треугольника длиннѣе одной третьей стороны, можетъ вовсе и не знать, что такое геометрія. Очевидно, что указанное обладаніе основными понятіями юриспруденціи далеко не удовлетворяетъ тому сознательному обладанію ими, на которомъ и можетъ лишь основываться наука. Мы упустили бы изъ виду самыя существенныя и очевидныя отличія, если бы смѣшали подобное зна­ніе implicite съ обставленнымъ доказательствами, яснымъ и отчетли­вымъ, научнымъ знаніемъ.

Указаніе на такое имплицитное знаніе, однако, имѣетъ для насъ большое значеніе. Оно дѣлаетъ для насъ болѣе яснымъ то обстоя­тельство, что юриспруденція вовсе не имѣетъ своею задачею изслѣ­дованіе совершенно новой территоріи (области понятій, чуждыхъ ши­рокой, непосредственно окружающей насъ дѣйствительности). Силы и явленія, которыя должна она объяснить намъ, знакомы каждому изъ насъ изъ повседневной нашей жизни. Факты, которые должна она привести въ порядокъ, живутъ въ нашемъ каждодневномъ опытѣ и съ самого начала отражаются на нашихъ дѣйствіяхъ и въ нашемъ обычномъ языкѣ Понятія, которыя должны быть обсуждены въ ней, не новыя понятія, требующія своего открытія, а тѣ вѣчныя и посто­янныя понятія, которыми всегда жило и живетъ человѣчество, и ко­торыя такъ или иначе находили себѣ выраженіе въ томъ орудіи вза­имнаго общенія, котораго начало, повидимому, совпадаетъ съ началомъ разумной жизни вообще, т. е. въ языкѣ.

ное мышленіе, отъ того мышленія, которымъ живеть все человѣче­ство (не исключая н ученыхъ люден, когда они покидаютъ жертвен­никъ науки тт смѣшиваются съ общей народной массой), ждущее именно отъ ученныхъ люден объясненій. Наука будетъ удаляться отъ дѣйствительной жизни, а жизнь не будеть имѣть интереса знако­миться съ подобною наукой. Что ему Гекуба, и что Гекубѣ опт»!? Знакомые массѣ факты и понятія, и знакомый си языкъ, для уясне­нія ихъ, всегда будутъ держать юриспруденцію въ соприкосновеніи съ болыппм'ь количествомъ мыслящихъ» людей, готовыхъ пристать къ ея ученіямъ и даіь имъ лишнюю иллюстрацію, или указать на

ихъ недостатки и средства исправленія.

Толпа не можетъ не мыслить о предметахъ, столь глубоки за­трагивающихъ ея жизненные интересы. II если мы станемъ вводить новую, незнакомую ей, фразеологію, мы все больше и больше будемъ удаляться отъ обычной дѣятельЕіости мысли по поводу обычныхъ яв­леніи. Тщетно будешь публика ждать помощи отъ насч> въ томъ, что такъ интересуетъ ее. А вѣдь сознательное отношеніе къ тѣмъ самымъ явленіямъ и понятіямъ, среди которыхъ и которыми живетъ эта пуб­лика, уясненіе ихъ для себя и для нея, и есть единственная цѣль юриста-теоретика, т. е. толкователя.

Юриспруденція, имѣющая дѣло съ явленіями и понятіями об­щаго знанія и интереса, должна умѣть выражать свои мысли о нихъ общимъ, доступнымъ и понятнымъ всѣмъ (въ частности обще-русскимъ) языкомъ, а не своимъ отличнымъ отъ него (но духу и синтаксису, хотя бы и не по этимологіи).

Первымъ условіемъ здороваго научнаго понятія является согласіе его съ самимъ собою. Оно никогда не должно расходиться съ сампмъ собою, должно быть всегда тождественно самому себѣ. „Всякая исти­на, прежде чѣмъ она можетъ быть согласною съ фактами, должна быть согласна сама съ собою"(Whcwell, Nov. Org. Ren., 184). Это первое условіе, основной законъ всякаго знанія. Какъ оно ни оче­видно, мы увидимъ далѣе, что ни одно положеніе не нарушается юри­стами (когда они начинаютъ философствовать) такъ часто, какъ этотъ законъ согласія съ собою сампмъ, законъ, предостерегающій насъ отъ противорѣчій. Неумѣлое пользованіе языкомъ скрываетъ отъ нихъ эту ошибку. Ихъ право", какъ основное понятіе, всегда вступаетъ въ коллизію по содержанію съ сампмъ собою.’—Умѣлое пользованіе языкомъ, ясная и точная терминологія, дастъ намъ возможность ясно и точно мыслить, и избѣгать скрытыхъ противорѣчій въ нашпхъ суж­деніяхъ, равнымъ образомъ какъ ясно и точно выражать то, что мы мыслимъ. Безъ этого невозможна никакая наука. За наборомъ фило­софскихъ словъ скрывается часто внутреннее противорѣчіе, скудость

или отсутствіе мысли. Неумѣ л о пользуясь языкомъ, мы темно п сбив­чиво будемъ выражать простыя истины, пли мѣшать себѣ самимъ въ достиженіи такихъ истинъ. Языкъ—оружіе обоюдуострое: орудіе прогресса знанія п орудіе ошибокъ. Онъ даетъ намъ возможность сравнить результаты собственнаго мышленія съ тѣмъ, что мыслили по интересующимъ насъ вопросамъ какъ тѣ, кто стоялъ выше по силѣ разумѣнія юристовъ, — корифеевъ человѣческаго мышленія; такъ п тѣхъ, кто не дѣлалъ основныхъ понятій юриспруденціи предметомъ спеціальнаго изслѣдованія,—толпы.

Вторымъ необходимымъ качествомъ здоровыхъ научныхъ поня­тій является соотвѣтствіе ихъ фактамъ, фактамъ (въ данномъ случаѣ) общественной жизни, требующимъ объясненія и дающимъ матеріалъ изслѣдованію. Они должны внести порядокъ въ эти факты, сдѣлать ихъ понятными намъ, а потому—должны близко стоять къ нимъ. Яв­ленія должны оставаться въ предѣлахъ нашихъ изслѣдованій, а не внѣ ихъ. Міръ понятій долженъ соотвѣтствовать міру явленій дѣй­ствительной жизни. Какъ бы мы ни смотрѣли на относительную при­роду нашихъ понятій и явленій: і) будемъ ли мы смотрѣть, вмѣстѣ съ матеріалистами, на понятія какъ на пассивные продукты воспри­нимающей ткани мозга, вслѣдствіе повторнаго присутствія матеріаль­ныхъ предметовъ или явленій; 2) или, вмѣстѣ съ идеалистами, ви­дѣть въ понятіи съ самаго начала присущую нашему духу общую идею, спеціализированную впослѣдствіи въ частныя формы; 3) или, вмѣстѣ съ реалистами, придающими одинаковую роль обоимъ факторамъ (духу и матеріи), смотрѣть на понятіе какъ на плодъ интуиціи, направлен­ной активно на внѣшніе объекты,—какъ бы мы, повторяю, ни смот­рѣли на характеръ бытія, приписываемаго понятію и его объектамъ, мы всегда должны признать фактъ связи ихъ другъ съ другомъ: по­нятія наши всегда стоятъ въ зависимости отъ окружающей насъ дѣй­ствительности . Мы должны спокойно принимать данныя опыта, при­знавать факты и отношенія, признаваемые всѣми, и не вводить Нігп- gespinst’osb *). Излагая и объясняя факты общественной жизни, мы не должны разрушать безъ основанія ихъ общепризнанный харак­теръ, и не дѣлать отношенія нашихъ понятій къ явленіямъ дѣйстви­тельности чисто словеснымъ. Необходимость обращенія къ опыту скрыто утверждается и тѣми юристами, которые считаютъ „право⁴⁵ за общественное или (какъ говорятъ нѣкоторые) культурное явленіе. Ergo, понятіе „право⁴⁴ не есть „форма® челов. разума, необходимая, врож­денная его идея; его мы получаемъ путемъ анализа общественныхъ

*>См. объясненіе значенія понятіи въ юриспруденціи у Іеринга въ его Scherz und Ernst in der Iurisprude∏z.

явленій.'—И здѣсь необходимымъ орудіемъ построенія п провѣрки ос­новныхъ понятій является языкъ.

Когда юристы заговорили о своемъ основномъ понятіи („право^ur) какъ объ общественномъ (великомъ) явленіи, они стали на правильную точку зрѣнія, которой держится и настоящая работа. Мы также смотримъ на юриспруденцію какъ на (въ извѣстномъ смыслѣ) науку, не выходящую изъ предѣловъ явленій, т. е. опыта,—науку, имѣющую задачей объяснить намъ эти явленія, и ищущую повѣрки и подтвер­жденія своимъ положеніямъ въ области явлен ие же, т. е. опыта. Юриспруденція не можетъ строить изъ ничего, не можетъ выводить всего своего содержанія изъ какой-либо апріорно взятой неопредѣ­ленной мысли о чемъ-то лежащемъ за предѣлами опыта и познанія. Такая „основа" была бы отрицаніемъ юриспруденціи ,,Вѣхи должны быть разставлены и веревки протянуты не въ чисто субъективной сферѣ и еще менѣе въ сферѣ лишь объективной, а въ полѣ фак­товъ, постоянно освѣщаемыхъ свѣтлою атмосферой идей, поднимаю­щейся надъ нимъ подобно небесному своду"(Bascom, Hist, interp. of phil., 7). Таковъ методъ всякаго знанія, науки и философіи. Стрем­леніе найти устои, на которые можно было бы опереть зданіе юрис­пруденціи, въ области явленій,—единственно доступной знанію и по­вѣркѣ всѣхъ,—стремленіе, которому нельзя не сочувствовать. Оно дѣлаетъ прежде всего необходимымъ анализъ явленій общественной жизни. Однако, такъ какъ анализъ этотъ можетъ быть произведенъ лишь съ помощью языка, и такъ какъ неумѣлое обращеніе съ язы­комъ (какъ увидимъ потомъ) и было причиной, дѣлавшей до сихъ поръ ничтожными усилія, направленныя на пріобрѣтеніе истинныхъ основъ юриспруденціи,—мы должны остановиться на вопросѣ о роли языка въ научныхъ изслѣдованіяхъ. Секретъ основъ юриспруденціи искали на дѣлѣ не въ анализѣ явленій, а въ анализѣ одного слова (право I, имѣющаго къ явленіямъ лишь формальное отношеніе. За сло­вомъ „право" вовсе не лежитъ какое-нибудь „общественное явленіе". Слово это создано не юристами, а русскимъ народомъ, а потому и въ толкованіи его прежде всего слѣдовало бы привлечь голосъ его творца, а не давать ему смысла, придуманнаго а priori и безъ всякаго изслѣ­дованія дѣйствительнаго положенія дѣла. Общественныя явленія, съ которыми въ дѣйствительности имѣетъ дѣло юриспруденція, стоятъ другъ къ другу въ иныхъ отношеніяхъ субординаціи и взаимодѣй­ствія, чѣмъ думаютъ это юристы того направленія, которое видитъ въ понятіи „права" основу юриспруденціи.