ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Филологические наблюдения — в отличие от наблюдений и выводов в точных и естественных науках — в лучшем случае могут считаться достаточными, чтобы создать, скорректировать или поддерживать уже имеющиеся представления об умозритель­ной очевидности тех или иных обстоятельств, открывающихся за цитируемыми текстами.

Излишне говорить, что в данном случае я руководствовался тем опытом культурной ориентации, который доступен мне как читателю и филологу. В широком смысле это — лингвистические данные, призванные продемон­стрировать порядок, а еще точнее, порядки значений, которые исторически связываются с «историями про кляксы». Уже по од­ному гуманитарному происхождению и предназначению такая демонстрация может считаться доказательной лишь условно. Тех­нически работа филолога наследует навыкам, выработанным в классической и позднеантичной школьной риторике, обязывав­шей к последовательному развитию заданной темы. Правила такого изложения, называвшегося «хрией» (от греч. χpεία — при­годность), широко варьировались по количеству приемов ри­торической аргументации и их соподчинению (так, например, в структуре классической, или «строгой», хрии выделяли после­довательность вступления, разъяснения, «причины» — обоснова­ния темы, довода от обратного, сравнения, примера, свидетель­ства и заключения; в «смешанной» хрии порядок риторических средств разнился и был сравнительно произволен), но в целом обязывали руководствоваться схемой силлогистических сужде­ний[405]. Однако, как заметил уже Аристотель, силлогизмы силло­гизмам рознь; и если доказательство требует полных силлогиз­мов, то для убеждения достаточно энтимем, т.е. рассуждений, в которых те или иные посылки хотя и подразумеваются, но не формулируются в исчерпывающем виде. При этом достаточным условием энтимемических суждений Аристотель предполагал на­личие некоторого общего положения, которому подчиняются частные случаи (Первая аналитика, 27).
Дедукция и индукция де­тективного и филологического метода в этом смысле действи­тельно схожа. Подобно сыщику, воссоздающему картину проис­шествия из различных наблюдаемых им фактов, филолог имеет дело с разрозненными фрагментами исторической и культурной традиции, с тем, чтобы придать им в итоге некоторую дискурсивно-убедительную связанность.

Но каковы критерии этой связанности? В методологическом отношении главным из них, как можно думать, выступает кон­текст — то есть некоторый набор текстов, соотносимых друг с дру­гом благодаря уже имеющимся (и потому конвенционально представимым) типологиям. В настоящем случае представления о таких типологиях мыслились ввиду возможностей разнодисциплинарного изучения словесного материала. Поэтому даже там, где речь велась о событиях и образах клякс, основой для их интерпретации служили слова — упоминания о кляксах в тех или иных текстах. Вероятно, с точки зрения искусствоведов, киноведов и специали­стов в области «визуальной семиотики» такой подход изначально ущербен: ведь кляксы — это не только то, о чем можно нечто ска­зать, но и то, что можно увидеть. Вопрос, однако, в том, что даль­ше: увидеть — и...?

Платон, вменивший Сократу порицание письменности за то, что она схожа с живописью, указывал на их равно омертвляющий и отчуждающий характер. Как изображение, так и письмо учат не памяти, а припоминанию (Федр, 275e-d). Но чтобы нечто припом­нить, это нечто уже должно быть в памяти. «Вспоминать, — гово­ря словами Рикёра, — значит иметь воспоминание или приступать к поиску воспоминания»[406]. Кажущийся парадокс, позволяющий думать при этом, что «письмо» предшествует чтению или даже язы­ку, укоренен в истории: первобытные охотники знали «многие сотни следов, каждый из которых был связан в их уме с определен­ным родом животных, с соседним племенем и т.д. Следовательно, можно сказать, что они научились читать раньше, чем научились писать»[407]. «Уликовая» парадигма, о которой рассуждал Карло Гин­збург[408], может быть понята в этом случае едва ли не буквально — как парадигма чтения и вместе с тем как навык припоминания — припоминания, которое, по замечанию Аристотеля, неизбежно есть «род некоего силлогизма.

Ведь припоминающий выстраива­ет умозаключение, потому что он раньше нечто узнал, услышал или пережил, и это есть некоторое подобие исследования»[409].

Претензии изучать и интерпретировать визуальный материал в стремлении избежать так называемого «тупика семиологии» представляются мне поэтому многообещающей, но мало что даю­щей теоретической декларацией. Я, во всяком случае, не знаю примеров интерпретации, которые бы опровергали давнее сужде­ние Ролана Барта о том, что «представить себе, что та или иная материальная субстанция нечто означает, — значит неизбежно прибегнуть к членению действительности с помощью языка. Смысл есть только там, где предметы или действия названы»[410]. Компромиссные решения этой проблемы с указанием на то, что восприятие и понимание изобразительного объекта «балансирует» между возможным множеством его обозначений и некоторым не-проговариваемым «остатком» или «зазором» нелингвистического характера, дела при этом никак не меняют уже потому, что таким же характером обладают и собственно литературные тексты. С этой точки зрения призыв изучать «изобразительные меты» как суще­ствующие между «лингвистическими знаками» и «живописным лепетом» (painterly babble) оказывается очередным признанием того факта, что восприятие чего бы то ни было не сводится к од­нозначности его языковой интерпретации[411].

Понятие «клякса», как уже мог увидеть читатель, продуктив­но для метафорических и расширительных истолкований. Теоре­тически можно допустить, что сама эта продуктивность небезраз­лична к частотной представленности слов, служащих для названия клякс в разных языках. Но здесь мы сталкиваемся с парадоксом, касающимся попыток судить о значимости тех или иных понятий на основании их лексикологической фиксации. Показатели час­тотности в употреблении отдельных слов оказываются лишь очень условно связанными с тем, что определяет собою языковое созна­ние. В качестве иллюстрации этого обстоятельства Ревекка Фрумкина приводит, в частности, существительные «туфли» и «ножни­цы», сравнительно редко употребляемые в качестве лексем, но обозначающие вещи более чем часто попадающиеся нам на глаза.

Схожим образом обстоит дело и со многими другими словами:

Пусть я, например, десять раз в день беру в руки чашку, сто раз смотрю на часы, пятнадцать раз снимаю телефонную трубку. Или пусть я десять раз в день думаю о таком свойстве разных объектов, как «вредный». Влияет ли это на «вес» соответствующих слов в моей памяти? Или только на «вес» объектов? Предположим, что «вес» слова — это некоторая функция от суммы всех подобных встреч, то есть от встреч со словом как таковым плюс встречи с объектом или свойством, этим словом именуемым. Тогда любой частотный словарь дает смещенные оценки частот, так как учитывает только тексты, т.е. встречи с написанным словом[412].

Те же замечания, как я думаю, применимы и к кляксам. Вне зависимости от частотности в разных языках слова «клякса» вари­ации связываемых с ним значений устойчивы не столько в плане лексикологии и фразеологии, сколько в отношении сопутствую­щих им когнитивных схем — т.е. таких структур знания, которые согласуются с общепринятым пониманием объективной и «вооб­ражаемой» реальности[413]. Хотя определение понятия «схема» в антропологии остается дискуссионным, оно представляется удобным как обозначение приемов, обеспечивающих динамику культурных таксономии и классификационных парадигм. Если правила под­тверждаются исключениями, то кляксы могут быть названы ис­ключениями в бесконечном ряду правил, призванных структури­ровать социальное взаимодействие предписаниями этического и эстетического характера. Однако сцепление многоразличных об­стоятельств, формирующих и поддерживающих такое взаимодей­ствие, исторически переменчиво. Меняются и те понятия, которые мы вправе связывать с меняющимся словарем культуры. «История клякс», составившая содержание этой книги, оправдывает не­сколько редукционистских интерпретаций, акцентирующих про­тивопоставление закономерности и случайности, порядка и беспо­рядка, должного и возможного, красивого и безобразного и т.д. Несомненно, что этот ряд может быть продолжен.

Что остается во всех этих случаях важным и, как кажется, неизбежным при виде и упоминании клякс — это потенциально не(до)проговариваемая сфера значений, которая так или иначе сопутствует эмоциональному восприятию. Процессы языковой номинации имеют в этих случаях директивный и предписывающий смысл, но возможнос­ти метафорических и дополнительных значений придают этим предписаниям обратимый и, по меньшей мере, амбивалентный ха­рактер.

Рассмотренные выше примеры показывают и то, что опыт, исторически связываемый с представлением о кляксах, — это, прежде всего опыт, связываемый с представлением о самой куль­туре. В смысловой преемственности со своей этимологией поня­тие «культура» (от лат. colere — "заботиться", букв, «обхаживать», «ходить кругом да около» — от индоевр. корня *kwekwlo-/*kwolo-) является единственным, соотносимым со всеми теми контекстами, в которых кляксы предстают предметом некоторого рода социаль­ной заботы. Понимать ли при этом под культурой «все то, что де­лают люди на занимаемой ими общей территории, способы их деятельности, то, как они думают и чувствуют, то, чем они за­нимаются, их материальные орудия, их ценности и символы» (Р.Лайнд), «уклад заученного поведения и результаты поведения, составные элементы которого являются общими для членов дан­ного общества и передаются в его пределах» (Р.Линтон), «опреде­ленную стандартизацию способов внутреннего и внешнего пове­дения» (А.Р.Рэдклифф-Браун), «такие компоненты материальных и нематериальных богатств, которые люди наследуют, используют, преобразуют, дополняют и передают» (Р. Фёрс), «всю сферу соци­ального» (А.Крёбер)[414] и т.д. — она выступает тем фоном, который предопределяет собою, условно говоря, очевидность самих клякс.

Легко заметить, что нарративизация этой очевидности плохо согласуется с тем, что в логике называется «принципом достаточ­ного основания». Как это часто бывает в культуре — и в жизни во­обще, — именно то, что, казалось бы, можно объяснить посред­ством меньшего, заслуживает в этих случаях выражения через большее и разнообразнейшее[415]. Вопреки расхожему требованию «не умножать сущности без необходимости», именно такое «умно­жение» и составляет загадочную необходимость культурного (само)воспроизводства, как заботы о чем бы то ни было. В качестве объекта такой заботы кляксы множат «сущности» реального и во­ображаемого мира — «сущности» припоминания, повторения и переповторения уже имеющегося в индивидуальной и коллектив­ной памяти

<< | >>
Источник: Константин Анатольевич Богданов. Из истории клякс: Филологические наблюдения. 2012

Еще по теме ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ:

  1. О СЕМЕЙНОЙ ПОЛИТИКЕ (вместо заключения)
  2. Глава V«РУССКАЯ ИДЕЯ», ИЛИ СВЕРХЗАДАЧА СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ (Вместо заключения)
  3. Вместо заключения
  4. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  5. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  6. Вместо заключения
  7. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ Педагогическая эстафета вопросов и ответов
  8. Вместо заключения
  9. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  10. Вместо заключения
  11. Вместо заключения
  12. ПИСЬМА СО СКОРОСТЬЮ СВЕТА (Вместо заключения)
  13. Дедукция. Опосредованные умозаключения из простых суждений
  14. Вместо заключения. Уроки логики
  15. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  16. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  17. Вместо заключения
  18. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  19. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  20. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ