<<
>>

Глава 4 НОРМАТИВНЫЙ И КОММУНИКАТИВНО-ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ

Вынесенная в заглавие раздела оппозиция, разграничивающая нор­мативный и коммуникативно-прагматический аспекты культуры речи, есть не что иное, как экспликация при помощи современной термино­логии реально существующей в пределах "лингвистики хорошей речи", или "мелиоративной лингвистики", дихотомии.

Поскольку мелиоратив­ная лингвистика, сосуществуя с "объективной" ("описательной", "деск­риптивной") лингвистикой, отличалась от последней поиском нормы и идеала, а вследствие этого аксиологической направленностью и импе­ративностью, она всегда располагала целым набором предписаний и рекомендаций, группировавшихся и группирующихся в две генеральные максимы: "говори правильно" и "говори так, чтобы твое общение с 121

другими людьми было успешным". Первый (нормативный) аспект был реализован в словарях и грамматиках, второй (коммуникативно-прагма­тический) — в риториках, которые, не чураясь нормативности, все же ставили своей основной целью обучить искусству "о всякой данной материи красно говорить и тем преклонять других к своему об оной мнению" [28, 91].

Оба указанных аспекта были выявлены и в известном смысле про­тивопоставлены — в теоретическом плане — ив лингвистических рабо­тах. О категории нормативности много говорить не приходится: именно проблема нормы "создала" культуру речи как лингвистическую дисцип­лину. Культура речи в коммуникативно-прагматическом аспекте при общей для этого подхода акцентуации деятельностной стороны языка получала разное концептуальное осмысление — от понимания культу­ры речи как "учения о говорении в самом широком смысле этого тер­мина, т.е. учения об индвивидуальном использовании языковой тради­ции в самой различной обстановке социально-культурного быта" [7, 38], до признания принципа "коммуникативной целесообразности" основным и универсальным регулятором общения [26, 8].

Сегодня можно говорить о новом этапе в развитии культуры речи как лингвистической дисциплины, что не в последнюю очередь объяс­няется как раз более отчетливым осознанием того факта, что объектом мелиоративной лингвистики является не только языковая норма (а известный перекос в сторону нормативности в работах по культуре речи достаточно очевиден), но и коммуникативный процесс, рассматри­ваемый в аксиологическом и деонтическом измерении. Но помимо внут­ренних потребностей саморазвития науки значительную роль сыграли и факторы общелингвистического и даже общенаучного масштаба.

1. Прежде всего здесь следует отметить возрождение интереса к деятельностной стороне языка, развитие лингвопрагматики. Произошел сдвиг в лингвистических парадигмах, сущность которого кратко и точно сформулирована как переход "от лингвистики языка к лингвистике общения" [11, 39]. Важнейшим объектом исследований становится ком­муникативный акт (коммуникативное событие, дискурс), который прин­ципиально не может быть осмыслен лишь на основе изучения тех фак­тов, которые традиционно считались собственно языковыми и поэтому единственно достойными внимания лингвиста. Именно ио этой причине, сохраняя в силу традиционности термин "культура речи", мы должны отчетливо осознавать, что под ним понимается культура об­щения.

2. Еще одним фактором стал заметно усиливающийся антро- поцентричный характер современной лингвистики. Становится все более ясным, что как человека нельзя изучать вне языка, так и язык нельзя изучать вне человека (см. [23]). Отсюда интерес к языковой личности, к homo loquens — "человеку говорящему", хотя, очевидно, точнее в данном случае было бы говорить о "человеке общающемся". Как коммуникативно-лингвистический и социокультурный феномен культура речи антропоцентрична по самой своей природе, так как представляет собой определенный — результативный и общественно одобряемый в рамках данной культуры — способ коммуникативной деятельности, включая пользование языком.

3. Наконец, важным фактором, определяющим сегодняшнее сос­тояние культуры речи как лингвистической дисциплины, является куль­турологическая направленность многих современных лингвистических (или шире — филологических) исследований. Культурогенное измере­ние культуры речи по существу носит глобальный характер. Культура речи (точнее — культура общения) в значительной мере непосредст­венно опирается на ценности и регулятивы данной национальной куль­туры. При этом, однако, нужно учитывать, что национальная культура глубоко стратифицирована, поэтому речь здесь идет о ценностях и регулятивах высшей культурной страты — так называемой "элитной" (или "высокой") культуры, которой в качестве языковой формации изоморфен литературный язык (см. [37, 6—9]). В связи с этим весьма важным оказывается понятие культурной рамки общения: любой ком­муникативный акт — даже в случае своей максимальной результа­тивности, — осуществляемый вне этой рамки, должен быть признан дефектным с точки зрения культуры речи (ср., например, использова­ние нецензурных слов в качестве своеобразных "маркеров эффектив­ности", действительно в некоторых случаях усиливающих воздействие на адресата, или осознанное введение дезинформации в дискурс для достижения какой-либо цели, что нередко приводит к желаемому ре­зультату).

Развитие лингвистической мысли, сдвиги в лингвистических пара­дигмах вполне закономерно оказывают влияние на науку о культуре речи в ее обоих аспектах.

НОРМАТИВНЫЙ АСПЕКТ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ

Нормативность, т.е. следование нормам литературного языка в процессе общения, справедливо рассматривается как основа, фунда­мент речевой культуры. Давно отмечено, что ориентация на языковую норму обеспечивает стабильность литературного языка, создает воз­можность не только "горизонтальной" (между представителями данного социокультурного сообщества), но и "вертикальной" (между разными поколениями) коммуникации [31]. Кроме того, нормативность идиолекта или социолекта имеет культурно-семиотическое значение: владение литературным языком (а следовательно, и его нормами) — важнейшее условие и показатель принадлежности к данной культуре, точнее — к ее высшей страте ("элитной", или "высокой", культуре).

Изучение языкового сознания носителей языка показывает, что именно нормативность регулярно идентифицируется ими как культура речи; и напротив, нарушения нормы осознаются как наиболее неприем­лемые речевые девиации.

Нормативность — один из параметров текста и дискурса. Однако сама языковая норма, безусловно "извлекаемая" прежде всего из текс­тов, будучи коррелятом системы, подобно системным явлениям, изу­чается как некий самостоятельный феномен, в известном отвлечении от текста и дискурса, что и позволяет говорить о нормативном аспекте культуры речи, выделять в ней в качестве относительно автономного такое направление исследований, как ортология, объектом которой является языковая норма.

Ортология длительное время занимала главенствующее положение в науке о культуре речи, и именно в изучении языковой нормы дос­тигнуты наиболее существенные результаты.

Несмотря на различие во взглядах на языковую норму и обилие ее определений (аналитический обзор см. в [42]), после опубликования известной статьи Косериу [25] господствующим становится понимание нормы как коррелята системы (норма — это реализованные и реали­зуемые возможности системы), как промежуточного звена между сис­темой и узусом, связанного с ними отношениями взаимной детер­минации. Нельзя переоценить эвристическое значение концепции двой­ственной — объективно-языковой и социально-аксиологической — природы нормы [29; 35; 34]. Были выявлены оппозитивные харак­теристики языковой нормы, важнейшей из которых, несомненно, яв­ляется оппозиция "стабильность/изменчивость"; создана "динамическая теория нормы" [33]. Проведены исследования в области вариантности языковых средств и вариативности языкового выражения, по общему мнению конституирующих норму как проблему выбора [9; 10; 43; 34; 14]. При помощи различных методов, включая квантитативные, изуча­лись нормы на разных языковых уровнях [1; 8; 41; 44; 22; 10; 34; 14; 21]. Из всех уровней меньшее внимание в теоретическом плане уделялось лексической норме, и это вряд ли возмещалось изданием словарей. Хотя практическую кодификацию, осуществляемую преиму­щественно путем создания толковых и ортологических словарей (среди последних можно выделить универсальные и специализированные сло­вари), безусловно, следует занести в актив отечественной науки о куль­туре речи.

Тем не менее сегодня вряд ли можно говорить о всестороннем и равно глубоком для всех аспектов теоретическом осмыслении феномена языковой нормы и уж тем более о создании общей теории нормы. Нерешенными остаются и многие вопросы, связанные с выработкой принципов кодификации языковой нормы и с реализацией этих прин­ципов в практике словарной работы. Так, необходимо выявить саму сущность языковой нормы в ее противопоставлении нормам других типов, регулирующих общение на естественном языке. Попытки созда­ния типологии нормы предпринимались неоднократно. Предлагалось, например, различать нормы дескриптивные и прескриптивные [39], но они соотносятся с разными языковыми объектами: первые — с диалек­тами[11], вторые — с литературным языком. Еще одна классификация предполагает рассмотрение нормы на трех уровнях — языковых единиц, текста и языка как системы систем [12]. Если противо­поставление нормы на уровне языковых единиц и на уровне текста представляется вполне оправданным (при условии понимания, что это не разные уровни или ипостаси одной нормы, а р а з н ы е нормы), то применение концепта "норма" по отношению к иерархической организации разновидностей и субстандартов в пределах этноязыка по существу ведет к отождествлению нормы и системы. Вряд ли в основе типологии нормы может лежать ее разделение на нормы алетические (то, что реально существует, обычно, типично), деонтические (описы­ваемые в терминах "правильно'У'неправильно") и аксиологические (ин­терпретируемые с позиции "хорошо'Ѵ'плохо"). Дело в том, что эти признаки имманентно присущи норме в их единстве: норма — это реальный и типичный факт, осознаваемый как правильный и поэтому получающий позитивную оценку.

Наиболее релевантной с точки зрения культуры речи является типология норм, представленная в ряде работ немецких и чешских лингвистов (Хартунга, Нериуса, Барнета). Во всех этих клас­сификациях противопоставляются языковые, или системные, нормы (Sprachnormen, Sprachsystemnormen) и коммуникативные нормы, или нормы применения языка (kommynikative Normen, Sprachverwendungs- normen). Эта дифференциация существенно уточняется, когда с введе­нием понятия "стилистическая норма" принимает вид трихотомии. А.Едличка в одной из работ [18, 140—147] интерпретирует указанные тины норм следующим образом:

1. Языковые, или системные, нормы (Едличка называет их также формационными, поскольку они "увязаны" с формой существования языка, языковой формацией) определяются как "совокупность языко­вых средств и закономерностей их использования, свойственных данной форме существования языка, которые ей приписаны коммуникативным сообществом и которые в соответствии с этим данное коммуникативное сообщество использует как обязательные" [там же, 140]. Языковые нормы ограничены собственно языковым компонентом, тесно связаны с системой, а их отношение к коммуникации характеризуется лишь тем, что их конституирующими признаками являются общественное приз­нание и обязательность в данном языковом и коммуникативном сооб­ществе.

2. Коммуникативные нормы связаны с процессом коммуникации, включают не только вербальные, но и невербальные элементы, в зна­чительной мере обусловливаются ситуацией общения.

3. Стилистические нормы, которые Едличка считает "наиболее ши­рокими по объему", не ограничиваются проблемой выбора и исполь­зования языковых средств в тексте: они охватывают не только вер­бальные, но и тематические и собственно текстологические компо­ненты. Связанность стилистических норм с текстом "проявляется в том, что внутреннее членение стилистических норм может опираться на раз­работанную классификацию типов текста" [там же, 146].

Предложенное А. Едличкой определение языковой (системной) нор­мы явным образом корреспондирует с тем пониманием нормы, которое является господствующим и в русистике: языковая норма — это реали­зации языковой системы, принятые в данное время данным языковым сообществом в качестве образцовых или предпочтительных. Языковая норма соотнесена с собственно языковыми фактами (языковыми еди­ницами) — их составом, образованием, сочетаемостью, употреблением.

Вызывает несогласие предложенное А. Едличкой соотношение между коммуникативной и стилистической нормой: поскольку сферой действия стилистической нормы является текст, представляющий собой лишь один из структурных компонентов процесса коммуникации, а коммуникативная норма охватывает весь коммуникативный процесс, то именно она обладает наиболее "широким объемом" и включает в себя нормы других типов. Существенно подчеркнуть, что стилистическая норма обращена к тексту, и только к тексту как целостному продукту речевой и коммуникативной деятельности в единстве всех его уровней (содержательно-информационного, структурно-композиционного и рече­вого). Она непосредственно не соотносится со стилистически марки­рованными единицами языка, находящимися под "юрисдикцией" язы­ковой нормы, и интересуется ими лишь постольку, поскольку они используются в том или ином тексте. Очевидно, в самом общем виде стилистическую норму можно определить как соответствие текста (относящегося к тому или иному жанру, функциональной разновид­ности, подсистеме литературного языка) сложившемуся в данной куль­туре и общественно принятому в данный момент стандарту. Понятие стандарта не исключает вариативности, а, напротив, предполагает ее; но оно предполагает также наличие определенных ограничений и пред­почтений в процессе продуцирования текстов с заданными функцио­нально-коммуникативными характеристиками (эти ограничения и предпочтения могут касаться набора топиков, вида информации и способов ее передачи, структурной организации текста, отбора языко­вых средств и т.д.).

Коммуникативная норма понимается автором настоящей главы как адекватность коммуникативного процесса ситуации общения, а также его соответствие ценностям, стандартам и регулятивам, сущест­вующим в данной культуре. Она включает в себя нормы более низких уровней — языковые и стилистические, — но, кроме того, имеет и свои собственные параметры, к которым относятся, например, следование постулатам общения и соблюдение этических норм.

Из сказанного ясно, что с нормативным аспектом культуры речи (в традиционном понимании этого термина) соотносятся только языковые нормы, тогда как стилистические и коммуникативные нормы репрезен­тируют коммуникативно-прагматический аспект (хотя можно предполо­жить, что в будущем они составят единый объект нового направления в науке о культуре речи — нормативистики).

В изучении языковой нормы реализуются различные подходы, а ее типология может создаваться на разных основаниях. Наиболее тра- диционна классификация языковой нормы по уровням языка, в которой выделяются нормы произношения и ударения, лексико-фразеологи­ческие и грамматические нормы (словообразовательные, морфо­логические, синтаксические); кроме того, сюда же могут быть отнесены просодические (наименее изученные), орфографические и пунктуацион­ные нормы. Гипостазирование в переделах этой классификации такого таксона, как "стилистическая норма", является лингвистически необос­нованным (см. выше).

Несомненно, как перспективное следует рассматривать такое нап­равление ортологии, как изучение норм в разновидностях и подсистемах литературного языка. На передний план здесь выдвигается исследо­вание норм разговорной речи, которые в отличие от ее системы недостаточно изучены, несмотря на то что в этом существует оче­видная потребность — хотя бы уже потому, что разграничение прос­торечия и разговорной речи (имеющее принципиальное значение с точки зрения культуры речи) требует их всестороннего дистинктивного описания.

При всей аксиоматичности положения, согласно которому норма реализует возможности языковой системы, практически не разработан вопрос о путях этой реализации, о типах (или уровнях) конкретной ма­нифестации языковой нормы как деонтического ограничителя и регулятора. По мнению автора, существуют по меньшей мере четыре взаимопересекающихся уровня манифестации, проявления нормы:

1. Уровень состава языковых единиц. В каж­дый период своего развития литературный язык располагает опреде­ленным корпусом языковых средств, достаточно четко отграниченным от языкового инвентаря других форм существования национального языка (диалекты, просторечие), субстандартов (жаргоны), предшест­вующих состояний системы самого литературного языка (историзмы, архаизмы), других языков (спорадические заимствования, варваризмы). На этом уровне манифестации языковой нормы большинство языковых фактов (языковых единиц и их вариантов) может быть отнесено к одной их двух больших сфер — "норма" и "ненорма":

Норма

нога

инструмент

пополам

принять решение, определить

позицию

угодить

жить у сестры

зал

инженеры

здесь трактор проехал

он политикой не интересуется

Ненорма

ноуа (диал.)

инструмент (прост.)

напополам (прост.)

определиться (ненорм.)

потрафить (прост.)

жить у сестре (диал.)

зала (устар. и диал.)

инженера (прост.)

здесь трактором проехано (диал.)

он о политике не интересуется (прост.)

Между "нормой" и "ненормой" существует множество переходных явлений, находящихся в своего рода тамбурной (или "серой", по опре­делению В.А. Ицковича) зоне. К их числу относятся, например, "сис­темные" варианты, не вошедшие в образованный узус (договор, нефтепровод, слесаря); элементы субстандартов (тусовка, крутой, по

жизни); "слабые", т.е. употребляемые в текстах, но не закрепившиеся в словаре заимствования {консалтинг, дилер, саммит); неологизмы различных типов {коммуняки, обвальный в значении ‘происходящий повсеместно, в краткий промежуток времени, затрагивающий все сто­роны объекта, совок ‘советская действительность, советский человек’); устаревшие и устаревающие слова, формы и конструкции {фольга, запасный, полячка, по ком звонит колокол); устаревшие факты, пере­живающие стадию реактивации {губернатор, дума, давеча, намедни[12]'). Ясно, что именно переходные явления требуют особого кодификатор- ского внимания.

2. Уровень комбинаторики и сочетае­мости. Под комбинаторикой здесь понимается упорядоченное объе­динение единиц в составе единиц более высокого уровня — фонем в морфемах и словах, морфем в словах, слов во фразеологизмах, сло­воформ и словосочетаний в предложении. Нормативными могут быть вариантные комбинации элементов в той или иной единице (сосу­ществование одностатусных вариантов нормально для языка), но все же чаще изменение состава и порядка следования компонентов ведет к нарушению нормы.

В комбинаторике существуют четыре типа девиаций: добавление, сокращение, перестановка, замена. Примерами добавления могут слу­жить протетические вставки {вострый), эпентезы {компентенция), включение во фразеологизмы изначально не входящих в них слов {отдать должную дань), семантически не мотивированная, избыточная аффиксация {навряд ли) и т.д. К сокращению относятся редукции, стяжения, утрата звуков {ваще, иститут, рупь), элиминация компо­нентов фразеологизма {раскинуть вместо раскинуть умом), пропуск соотносительного слова в сложноподчиненном предложении {опоздал по причине, что электричка не пришла) и др. Типичным примером пере­становки является метатеза {ре-се-фе-се-эр, друшлаг, тубаретка). Замены охватывают языковые единицы всех уровней: это могут быть, например, замены звуков {колидор, радиво, перьвый), аффиксов {лимоновый, взад), слов во фразеологизмах {пока суть да дело, льви­ная часть), грамматических форм в определенных синтаксических

позициях (я согласный, он стал председатель кооператива) и мн. др.

В сочетаемости реализуется валентность слова, т.е. его спо­собность вступать в сочетания с другими словами как лексическими или синтаксическими единицами. Нарушение нормы лексической соче­таемости выражается или в замене слова {происходит типичная ситуация), или в создании избыточных, плеонастичных сочетаний {па­мятный сувенир).

Среди девиаций в области синтаксической сочетаемости можно отметить замену слова в синтаксической конструкции {иметь двоих дочерей вместо двух дочерей), изменение грамматической формы уп­равляемого, согласуемого или находящегося в отношениях координации компонента {заведующий кафедры, в городе Тверь, пришли 21 человек), замену предлога {прийти с магазина, лекция по теме), преобразование предложной конструкции в беспредложную или наоборот {равноправны друг другу вместо равноправны друг с другом, подчеркнуть о важ­ности момента).

3. Уровень дистрибуции языковых единиц. Выделение этого уровня связано с внутренним членением литера­турного языка и коммуникативного пространства. Информация, кото­рую несут в себе ненейтральные, маркированные в каком-либо отноше­нии языковые единицы (закрепленные за каким-либо функциональным стилем или типом ситуации общения, обладающие эмоционально­оценочной коннотацией), нормально представлена вместе с этими единицами в языковых тезаурусах личности (ассоциативно-вербальной сети). Владеющий нормами литературного языка человек отчетливо осознает дистрибуцию этих единиц, т.е. возможность их употребления в текстах и ситуациях определенных типов, которые будут сущест­венно различаться, например, для высокой и сниженной лексики или для разговорных и книжных синтаксических конструкций. Этот уровень языковой нормы не следует определять как стилис­тическую норму, так как сферой действия последней является текст.

4. Уровень эталонной языковой единицы. Несмотря на "асимметричный дуализм языкового знака" (С.О. Кар- цевский), можно утверждать, что в каждый данный момент языковая единица (речь здесь идет о словах и синтаксических конструкциях) обладает достаточно устойчивым единством формы и значения (что, разумеется, не исключает возможности синхронного сосуществования нескольких ее вариантов в границах нормы). С точки зрения норма­тивного образца релевантны все свойства и признаки языковой едини­цы: состав, звуковая и грамматическая форма, структура значений, сти­листическая окраска, лексическая и синтаксическая сочетаемость. К нарушению нормы на этом уровне — скажем, применительно к лексе­ме — ведут формальные и семантические трансформации языковой единицы, связанные, например, с изменением звукового состава, грам­матической формы, места ударения {бюллетни, средства, полоскает), приписывание означающему "чужих" денотата или десигната {подошел автобус с аншлагом "Москва — Бронницы"; это конгениальная книга), элиминция коннотативных сем {зачинщик славных дел), употребление слова без учета его стилистической окраски {я проживаю в соседнем доме — в разговорной речи), изменение в сочетаемости слова — лек­сической и синтаксической {овладеть способностями, противоречит с убеждениями).

Манифестация литературной нормы не является строго дискретной: выделенные уровни взаимопересекаются, образуя своего рода поле нормативности, в пределах которого большинство языковых фактов может занимать не одну, а несколько позиций. Так, деформированное слово иститут должно интерпретироваться как просторечное (уровень состава), в котором ненормативная утрата фонемы (уровень комбина­торики) приводит к искажению звуковой формы эталонной лексемы (уровень эталонной единицы). Правда, существуют языковые единицы, которые нормативно идентифицируются только на одном уровне мани­фестации нормы. Так, исчерпывающей нормативной характеристикой слов зарод (большой стог сена), заплот (забор), потрафить (угодить), всклянь (до краев какой-либо емкости) будет указание на их внелитера- турность, принадлежность к словарю говоров или просторечия.

Типология нормы по необходимости должна быть дополнена типологией отступлений от нормы, которая может создаваться на разных основаниях, но с обязательным объяснением причин ненор­мативных девиаций.

Традиционна и общепринята дифференциация отступлений от нормы по языковым уровням, при которой выделяются и противо­поставляются друг другу орфоэпические, акцентологические, лексико­фразеологические, грамматические (словообразование, морфология, синтаксис), орфографические и пунктуационные ошибки (выделение здесь такого таксона, как стилистические ошибки, некорректно; в то же время эта структура может быть существенно расширена за счет просодических девиаций и отступлений от нормы в номинации). Ценность этой классификации заключается в том, что она соотнесена с системой языка, недостатком же ее является отнесение к одной группе фактов с очевидно разным нормативным статусом — скажем, собст­венно литературных и находящихся за пределами литературного языка языковых средств. Поэтому она должна быть дополнена типологией отступлений от нормы на основе выявленных уровней манифестации языковой нормы (см. выше). Причем важной задачей является не просто описание разных типов ненормативности, но и составление своеобразного "конкорданса" ненормативных языковых единиц, отно­сящихся к тому или иному типу.

С точки зрения типологии отступлений от литературной нормы су­щественно различать "слабую" и "сильную" ненормативность. Приме­рами первой могут служить некоторые системно обусловленные факты, достаточно широко употребляемые в литературных текстах (в том числе в разговорной речи носителей литературного языка), но не имеющие достаточно устойчивого нормативного статуса и однозначно позитивной кодификаторской оценки {черное кофе, сто грамм, самый лучший и т.д.). Факты, относящиеся ко второй группе, можно опре­делить как идентификаторы ненормативности (или "лакмусовые бумаж­ки нормы", по словам С.И. Ожегова). Сюда относится просторечие в полном объеме {инструмент, трудящие, зазря), а также вполне сис­темные для литературного языка единицы, однако традиционно закреп­ленные в языковом сознании его носителей как ненормативные в от­личие от тех своих коррелятов, которые столь же традиционно насе­ляют "заповедник нормы" {договор, звонит, сектора).

Весьма важным дистинктивным признаком отступлений от языко­вой нормы является признак "непреднамеренность/преднамеренность" нарушения. Непреднамеренные отступления от нормы в свою очередь подразделяются на ошибки и оговорки. Ошибки появляются обычно по причине недостаточной языковой компетенции говорящего и могут быть определены как "неосвоенная норма". Оговорки возникают (об оговорках речь может идти только в том случае, когда человек владеет литературным языком и данным типом нормы) под воз­действием комплекса лингвистических и экстралингвистических факто­ров. Среди языковых явлений, в известном смысле "провоцирующих" оговорки, МОЖНО отметить, например, смежность ИЛИ СХОДСТВО ЯЗЫКО­ВЫХ единиц (принадлежность к одному семантическому полю, парони- мия). К оговоркам могут привести, например, следующие обстоятельст­ва: неожиданный прорыв подсознательного в сферу речевой объекти­вации (так называемые "фрейдовы оговорки"), определенное психофи­зическое состояние субъекта (усталость, волнение), неосознаваемое человеком влияние на его речь массового узуса или речевых особен­ностей контрагента по дискурсу.

Преднамеренные отступления от нормы различаются прежде всего сферой и целями их использования. В художественной литературе, например, ненормативные факты (диалектизмы, жаргонизмы, просто­речие) употребляются для создания образа автора или рассказчика, в целях речевой характеристики персонажа или изображаемой социаль­ной среды. Многообразны цели, с которыми связаны преднамеренные отступления от нормы в "обычной", нехудожественной речи. Это может быть невинная языковая игра, лингвистическая пародия, сатирическое изображение оппонента (последнее возможно и в том случае, когда оппонент безукоризненно владеет литературным языком), аффективное состояние, намеренный эпатаж (выражающийся, например, в ис­пользовании нецензурной лексики), выражение ментальности (скажем, употребление человеком диалектных и просторечных слов, для того чтобы самоидентифицировать себя как национал-патриота).

Разумеется, в данной главе типология отступлений от нормы лишь намечена, однако ясно, что в дальнейшем они вполне заслуживают са­мого серьезного лингвистического внимания, которое могло бы ини­циировать их всесторонний анализ и развернутое описание.

Поскольку норма находится под двойным воздействием - со сторо­ны языка, представляющего собой динамическую систему, и узуса, - она неизбежно должна пребывать в состоянии перманентного изме­нения. Это обстоятельство закономерно выдвигает на передний план ортологических исследований проблему нормативной идентификации языковых фактов, т.е. их оценки как "нормы" или "ненормы". Отсюда ясно, что весь комплекс вопросов, связанных с кодификацией, под ко­торой понимаются фиксация и описание нормы в специально пред­назначенных для этого источниках, приобретает не только прикладной, но и концептуальный характер.

Прежде всего теоретической интерпретации требует уточнение соотношения нормы и кодификации. От Пражского лингвистического кружка идет традиция строгого разграничения нормы и кодификации как объекта и его по возможности адекватного отражения, воспринятая большинством исследователей в нашей стране [20; 42; 10; 34]. При всей теоретической безукоризненности данного тезиса нужно отметить, что в условиях регулярной и ориентированной на массовую аудиторию кодификации - а именно такой представляется ситуация, сложившаяся в кодификации норм русского литературного языка (ср. едва ли не ежегодное переиздание "Словаря русского языка" С.И. Ожегова и "Орфографического словаря"), - она (кодификация) сама становится весьма существенным фактором нормообразования. Это объясняется, во-первых, господствующим на обыденном уровне общественного и индивидуального языкового сознания представлением о данных и рекомендациях словарей как об абсолютной лингвистической истине, а во-вторых, тем, что наиболее влиятельные и авторитетные в языковом отношении носители литературного языка (литераторы, журналисты, редакторы, дикторы, педагоги, филологи) в своей профессиональной и речевой деятельности (а эти виды деятельности во многих случаях совпадают), несомненно, следуют рекомендациям кодифицирующих ис­точников, перенося тем самым норму из словаря в текст, откуда она через некоторое время может быть опять возвращена в словарь.

Чтобы избежать этого порочного круга, кодификация должна строиться на таких принципах, которые позволили бы ей быть макси­мально адекватной сложившейся или складывающейся норме. А для этого нужно как минимум, чтобы эти принципы соответствовали сущ­ностным характеристикам объекта — языковой нормы. Поскольку наиболее важным свойством нормы является внутренняя противоре­чивость, выраженная в одновременном действии тенденций к устойчи­вости и изменчивости, то и основными принципами кодификации следует признать разумный лингвистический кон­серватизму одной стороны, и толерантность - с другой. Очевидно, эти принципы относительно объективного состояния нормы расположены не вполне симметрично. Золотое правило кодификатора, как, впрочем, и любого культурного человека, можно сформулировать в виде следующей максимы: "Плохо отстать от нормы, но еще хуже опередить ее". Традиционный вариант, если он окончательно не вышел из употребления, длительное время сохраняет культурную ауру, обра­зующуюся в результате его использования в прошлом в литературных, культурогенных контекстах. В то же время кодификация, разумеется, должна способствовать поддержке, по словам Л.В. Щербы, "новых, соз­ревших норм там, где проявлению их мешает бессмысленная косность".

Существенно различающиеся, порой контрадикторные рекомен­дации словарей, касающиеся довольно широкого круга фактов, сви­детельствуют о том, что пока не выработана единая система норма­тивной оценки. Поиск универсального критерия нормативности непро­дуктивен: инструментарий определения объективного состояния нормы по необходимости должен представлять собой иерархически органи­зованную структуру ее признаков. Господствовавшее ранее мнение о том, что норма может иметь только одно основание (в качестве такого основания назывались, например, авторитетность источника, традиция, соответствие "просвещенному вкусу"), ушло в прошлое. В современной лингвистике практически общепринятым стало представление о мно­жественности критериев нормативности, хотя исследователи обычно выделяют разные признаки нормы, релевантные, с их точки зрения, для кодификации, ср.: "Признание нормативности языкового факта должно опираться на непременное наличие трех признаков: 1) язы­кового узуса, т.е. массовой и регулярной употребляемости (воспроиз­водимости) данного способа выражения; 2) соответствия этого языко­вого выражения возможностям системы литературного языка (с учетом ее исторической перестройки) и 3) общественного одобрения данного языкового узуса; причем роль судьи в этом случае обычно выпадает на долю образованной части общества" [10, 49]; "Достоверность представ­лений о норме обычно устанавливается по отношению этих представ­лений к системе языка, к традиции употребления, к практике совре­менного употребления. Другими словами, нормативная оценка варьи­рующихся языковых единиц (а вне вариантности проблемы нормы не существует) исходит из характеристики вариантов с позиций того, что может быть (соответствует системе языка), что было (соответствует традиции) и что есть (отражает речевой узус)" [46, 3].

Представляется, что предлагаемые перечни значимых для кодифи­кации признаков нормы могут быть существенно расширены. Система критериев нормативности в этом случае могла бы приобрести сле­дующий вид:

1) соответствие языкового факта системе литературного языка и тенденциям ее развития (критерий системности);

2) функциональная мотивированность появления и бытования в языке знака с данным значением, функциями, прагматическими свойст­вами (критерий функциональной мотивированности);

3) узуальность единицы, ее массовая воспроизводимость в лите­ратурных текстах, включая разговорную речь образованных людей (критерий узуальности);

4) позитивная общественная оценка языкового факта, его социаль­ная санкционированность (критерий аксиологичекой оценки);

5) безусловная нормативность контекста употребления языковой единицы (критерий нормативного окружения);

6) высокий культурный престиж "использователя" знака (критерий культурогенного употребления).

Ясно, что данные критерии нормативности находятся между собой не только в отношениях взаимной дополнительности - часто они вступают в контрадикторные отношения. Поэтому важно представить их как иерархически организованную структуру, компоненты которой обладают разной значимостью при определении нормативного статуса языковых единиц.

В первом приближении представляется естественным вывод, что наиболее сильным, как бы "само собой разумеющимся" является кри­терий системности, конституируемый самой сущностью языковой нор­мы как коррелята системы. "Именно в плане научной теории о закономерностях развития системы того или иного живого языка, - писал В.В. Виноградов, - и должны оцениваться новые явления в языке и отклонения от установившихся норм" [6, 7]. Разумеется, большинство нормативных факторов носит системный характер. В то же время известны многочисленные случаи конфликта между системой и нормой. С одной стороны, норма не допускает в литературный узус вполне системные (соответствующие закономерностям развития системы) образования. Так, находятся за пределами нормы такие закономерные с точки зрения системы факты, как причастия с суф. -ущ-І-ащ- от глаголов совершенного вида (типа станущий, приле- тящий), образуемые лишь окказионально; глагол ложить и приста­вочные образования от глагола класть (покласть, перекластъ); импер- фективаты от так называемых двухвидовых глаголов (атаковывать, использовывать); соответствующие тенденциям акцентологических изменений варианты договор, звонит, нефтепровод и мн. др. (см. [27, 22; 38, 291-293]). С другой стороны, норма сохраняет в употреблении явно несистемные (с точки зрения современного состояния системы) языковые единицы, их варианты и грамматические формы. Типичный пример - устойчивая (и поощряемая кодифицирующими источниками вопреки протестам грамматистов) дифференциация родовых форм числительного оба/обе в косвенных падежах (с обоих столов, из обоих сел - с обеих сторон) при системно обусловленном отсутствии родовых различий во множественном числе прилагательных, местоимений и числительных (см. [46, 6-17]). Таким образом, критерий системности нельзя признать универсальным и самодостаточным, хотя он играет значительную роль в определении нормативной перспективы языковых фактов и снятии традиционно-консервативных запретов на употреб­ление ряда системно обусловленных образований.

Обращение к критерию функциональной мотивированности может иметь решающее значение, например, при кодификации иностранных слов, которые в большинстве своем - вопреки пуристическим представ­лениям - заполняют образующиеся по тем или иным причинам лакуны в словарном составе литературного языка. Тот же критерий не поз­воляет, по-видимому, выводить за пределы литературного языка так называемое экспрессивное просторечие - сниженную лексику с эмо­ционально-оценочной коннотацией: присущие ей экспрессивность и оце­ночность предопределяют достижение некоего прагматического эф­фекта при ее использовании, что делает эту лексику практически незаменимой в определенных ситуациях общения. И напротив, в силу своей функциональной немотивированности, избыточности вряд ли могут претендовать на права литературного гражданства слово порядка и сочетание в районе, используемые как предлоги в оборотах со значением локативной и темпоральной приблизительности {порядка семи километров, в районе двух часов): в языке существуют другие, безусловно нормативные способы выражения данного значения {около семи километров, примерно семь километров, километров семъ).

Говоря о критерии узуальности, необходимо внести одно сущест­венное уточнение. Речь здесь может идти, разумеется, не о массовом, а о литературном узусе, т.е. о типе (способе, образе, обычае) вер­бального общения в устной и письменной форме представителей выс­шей культурной страты, которой в качестве языковой формации изоморфен литературный язык (см. выше). При этом необходимо учитывать, что состав носителей "высокой" культуры, равно как и носителей литературного языка, в культурно-языковом отношении неоднороден: наряду с самым обширным серединным, или медиальным, слоем здесь можно выделить такие группы, как элита (точнее - элиты) и маргиналы, к числу которых относятся культурные неофиты, выход­цы из других социокультурных сообществ. Очевидно, при определении нормативности/ненормативности языковых факторов следует учиты­вать узус, складывающийся в среде представителей двух более высо­ких культурных слоев, возможно с предпочтительной ориентацией на речь лингвистической элиты, отличительной чертой которой является использование языка в качестве инструмента профессиональной дея­тельности (к этой группе можно отнести, например, литераторов, журналистов, научных работников, редакторов, преподавателей и т.д.). При этом следует, однако, помнить об известном языковом консер­ватизме интеллигенции [31], что ставит исследователя и кодификатора перед необходимостью рассматривать "элитный" узус на широком фоне массовой речи.

Критерий аксиологической оценки непосредственно связан с крите­рием узуальности, так как "социальная, в широком смысле, оценка" (С.И. Ожегов) заключается в реальном принятии или непринятии узусом того или иного факта. В то же время выделение этого критерия представляется необходимым по следующим причинам. Во-первых, языковые оценки часто эксплицируются говорящими в виде суждений о языке, метатекстовых замечаний (замечаний по поводу текста, его фрагментов или элементов, которые содержатся в самом тексте), ответов респондентов при проведении опросов и т.д.; все эти оценки "в узком смысле", несомненно, должны учитываться как в теоретических исследованиях в области нормы, так и в практической кодификации литературных норм. Во-вторых, сама кодификация является одной из разновидностей общественно-аксиологической оценки, а кодификация, как отмечалось выше, представляет собой весьма существенный фактор нормообразования.

Критерий нормативного окружения по существу носит опера­циональный характер: любой факт может быть признан литературным только при регулярной встречаемости в безусловно нормативном контексте. Однако этот критерий не реверсивен, поскольку в норма­тивном окружении могут встречаться и безусловно ненормативные факты (ср.: вскорости последуют изменения; где-то в районе двух часов; навряд ли это будет иметь большое значение, отмеченные в литературной речи газетных и телевизионных журналистов). Это зна­чительно затрудняет введение понятия нормативной позиции, которое бы позволило формализовать принятие кодификаторских решений.

Критерий культурогенного употребления связан с высоким культур­ным престижем использователей языка, с узусом наиболее авто­ритетных в культурном и языковом отношении социальных групп и отдельных лиц. Этот критерий корреспондирует с критерием узуаль­ности в том понимании, которое предложено в данной работе, но не совпадает с ним, так как культурной аурой могут быть окружены дос­таточно локальные явления, не свойственные массовому образованному узусу. Один из примеров - сознательное культивирование норм старо- московского произношения интеллигентами-немосквичами [достатошно, смеюс, дож’и], что, кстати, может рассматриваться как свидетельство нормативности некоторых особенностей этого произношения в современном русском литературном языке. Разумеется, при кодифи­кации должны учитываться и "вычитаться” явно ненормативные факты, которые могут характеризовать идиолекты самых автори­тетных носителей литературного языка (элементы диалектного субстрата, регионализмы, например особенности петербургского произношения, окказионализмы и т.д.).

Многие из нормативно маркированных языковых единиц (т.е. единиц, нуждающихся в прояснении их нормативного статуса) могут получить соответствующую нормативную оценку на основе сугубо квантитативного показателя - соответствия или несоответствия боль­шинству критериев нормативности. Так, предлоги порядка и в районе в конструкциях со значением временной приблизительности должны быть отвергнуты по крайней мере по четырем позициям: отвечая критерию системности в результате "нормальности" для языка конверсии пространственно-временных значений и "грамматичности" перехода существительных (в том числе предложных сочетаний) в разряд предлогов, встречаясь в нормативном окружении, они нефункциональ­ны (в языке существует немало способов выразить то же значение безусловно нормативными средствами: встретимся около двух часов, примерно в два часа, часа в два), несвойственны в целом культурному узусу и тем более не имеют традиции культурогенного употребления, отмечены эксплицитно выраженной негативной оценкой.

Однако такой чисто "количественный" подход к определению нор- мативности/ненормативности языковых фактов явно недостаточен: критерии нормативности, как уже отмечалось, могут находиться не только в отношениях взаимной дополнительности, но и в контрадик­торных отношениях (ситуация "конфликта критериев"). Мы в целом принимаем иерархическую структуру критериев нормативности, пред­ложенную Ф. Данешем. По Данешу, существует три критерия оценки литературного языка: 1) нормативность; 2) функциональная адек- ватность; 3) системность. Критерий нормативности формулируется следующим образом: "Нормативным является то языковое средство, которое принято (закреплено) или приемлемо для данного языкового коллектива". С точки зрения адекватности "языковое средство оцени­вается тогда, когда выясняется, в какой степени оно способно удов­летворять функциональные нужды данного сообщества Поло­жительная оценка языкового средства с этой точки зрения возможна, если в нем существует общественно-функциональная потребность. Важной составной частью адекватности является эффек­тивность (действенность)". Степень системности языковых фак­тов устанавливается на основе того, "как они согласуются с су­ществующими отношениями (правилами) в языковой системе, как они способствуют внутреннему единству, регулярности и динамическому равновесию данной подсистемы и системы вообще как иерархически организованного целого" [16, 291-292]. Делая отсылки к выска­зываниям о критериях нормативности В. Матезиуса (единственный кри­терий - "современный узус литературного чешского языка"), Ф. Травничека ("общая привычка - высший судья в языке"), Ф. Данеш приходит к выводу: "На основе социолингвистического анализа мы наконец получаем естественную иерархию критериев: 1) норми- рованность (общепринятость и т.п.); 2) функциональная адекватность; 3) системность" [там же, 292-293]. В принятой в данной работе терминологии структура критериев нормативности выстраивается следующим образом: 1) критерий узуальности (имеется в виду культурный, образованный узус); 2) критерий функциональной мотиви­рованности; 3) критерий системности. Однако следует отметить, что конфликт критериев - ситуация нетипичная: в большинстве случаев эти важнейшие критерии нормативности оказываются интегриро­ванными в общей нормативной оценке.

Важное значение имеет проблема оценочной шкалы и ее градуиро­вание. Система оценочных знаков, с одной стороны, должна адекватно отражать языковую действительность, а с другой - быть по воз­можности простой, доступной неспециалистам, которые являются ос­новным адресатом кодифицирующих источников.

Ясно, что оценочная шкала не может быть биполярной, в резуль­тате чего весь массив нормативно актуализируемых фактов характери­зовался бы лишь с точки зрения отнесенности к одному из двух подмножеств - "норме" или "ненорме", тогда как реально существует много переходных случаев, единиц с неявным нормативным статусом, входящих в нормативное пространство или покидающих его. Это обстоятельство учитывается и лексикографической практикой. В лек­сикографии представлены два типа нормативных оценок: 1) норма­тивные императивы, прямо и непосредственно указывающие на положение единицы или ее варианта относительно нормы; при этом "нулевая" помета при безусловно нормативных фактах обычно проти­вопоставлена оценочным знакам с полузапретительным (или условно­разрешающим) и запретительным значением при единицах с ослаб­ленной нормативностью и ненормативных единицах: "допустимо", "недопустимо", "не рекомендуется", "неправильно" (и как вариант оценочная формула "X - не Y"); 2) так называемые стилистические пометы с приписанным им нормативным значением, характеризующие языковые факты по принадлежности их к той или иной языковой формации, сфере употребления, субстандарту, а также дающие им временную характеристику: "областное", "просторечное", "профессио­нальное", "жаргонное", "устаревшее", "устаревающее".

Давно стало притчей во языцех несовершенство нормативно-сти­листической квалификации языковых единиц и их вариантов в су­ществующих словарях. Это заставляет лексикографов создавать новые системы помет, однако не всегда эти системы в достаточной степени удовлетворяют двуединому требованию - адекватно отражать реаль­ное состояние нормы и быть простыми, не вызывать затруднений у пользователя словарем. Например, в "Орфоэпическом словаре" предло­жена пятиместная (не считая вариантов) шкала нормативной характе­ристики слов, где только ненормативным фактам отводятся три пози­ции. Эта шкала имеет следующий вид: "правильно" ("нулевая" помета) // "допустимо" (+ варианты "допустимо устаревающее", "допустимо в профессиональной речи") // "не рекомендуется" - "неправильно" - "грубо неправильно" [30, 5-6]. Представляется, что трудно объяс­нить читателю (да и вообще рационально объяснить), почему музэй зачисляется в разряд неправильных форм, а дэмагог "просто" не рекомендуется и какое различие с нормативной точки зрения между "просто" неправильным атлёт и грубо неправильным документ [там же, 6].

По нашему мнению, оптимальной является трехместная шкала нормативной оценки, на которой между крайними значениями ("пра­вильно" - "неправильно") располагался бы всего один оценочный знак - "допустимо", используемый абсолютивно или в сочетании с конкрети- заторами. Абсолютивное применение этого нормативного квалифи­катора будет означать, что данный языковой факт не нарушает нормы, но является менее желательным в литературной речи, чем его синоним или другой вариант той же единицы: феномен и доп. феномен, стенам и доп. стенам, черный кофе и доп. черное кофе, характеристика сту­дента и доп. характеристика на студента. В сопровождении конк- ретизаторов императив "допустимо" будет указывать на сферу или ситуацию общения, тип текста, где возможно употребление языковой единицы или ее варианта: 200 граммов и доп. разг. грамм, наркомания и доп. ирофес. у медиков наркомания, тусовка - доп. в качестве экс- прессемы в разговорной и публичной речи, в языке средств массовой информации.

Изучение языковой нормы, самодостаточное и самоценное как с теоретической, так и с прикладной точки зрения, особое значение при­обретает по той причине, что оно неразрывно связано с фундамен­тальной для культуры речи категорией "правильности". Эта же кате­гория объединяет в единое целое оба выделенных аспекта культуры речи.

КОММУНИКАТИВНО-ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ

Предметом культуры речи в коммуникативно-прагматическом ас­пекте является коммуникативный процесс, рассматриваемый в аксиоло­гическом и деонтическом аспектах. Иными словами, речь идет об ус­пешной коммуникации (ее факторах и признаках), а также явле­ниях деструкции. Культура речи не противостоит прагматическому, когнитивному, психо- и социолингвистическому изучению коммуника­ции - напротив, опираясь на результаты исследований, полученные в разных отраслях научного знания, она выступает по существу как интегративная дисциплина. Ее своеобразие заключается, во-первых, в особом подходе к предмету (см. выше), а во-вторых, в мелиоративной направленности, которая реализуется в кодификации коммуникативной нормы, выработке рекомендаций, направленных на реальное повыше­ние культуры общения.

Что касается объекта исследования, то культура речи оперирует теми же понятиями и единицами, что и другие дисциплины. Важней­шими из них являются три концепта: коммуникация, речевой акт, дискурс. Под коммуникацией здесь понимается процесс особого знакового взаимодействия людей, обеспечивающего возможность осу­ществления ими всех других видов деятельности. Речевой акт - минимальная единица общения, представляющая собой коммуни­кативно-речевой сегмент, выделяемый на интенциональной основе (ср. иллокутивные различия между такими коммуникативными актами, как сообщение, поиск информации, благодарность, оскорбление, просьба, соболезнование и т.д.). Последовательность речевых актов образует дискурс, который, несомненно, представляет собой основное звено коммуникативного процесса. Под дискурсом мы понимаем завершенное коммуникативное событие, заключающееся во взаимодействии участников коммуникации посредством вербальных текстов и/или других знаковых комплексов в определенной ситуации и определенных социокультурных условиях общения. В ролевой структуре дискурса наличествует кроме двух облигаторных позиций (субъекта и адресата) позиция факультативная (слушателя, присутствующего). В знаковом комплексе, обслуживающем коммуникацию, нормально главен­ствующее положение занимает вербальный текст, хотя при устной форме общения большую роль играет взаимодействие посредством невербальных знаков разной природы - от жестов до "кинетического поведения"[13].

Сложным является вопрос о типологии дискурса, поскольку она может быть построена на разных основаниях. Классификация коммуни­кативных событий по сфере общения позволяет выделить такие, напри­мер, типы дискурса, как бытовой, политический, научный, деловой, конфессиональный и т.д. Стратификация дискурса на прагматических основаниях (субъект, адресат, характер взаимодействия между ними, ситуация общения) дает возможность говорить о существовании таких его типов, как разговорный, полуофициальный, публичный, дискурс в массовой коммуникации. Подход к дискурсу с точки зрения выражаемой в нем интенции (его иллокутивной силы) позволяет построить интенцио­нальную типологию: информационный, комментарийный (интерпрета­ционный), персуазивный, дискурс самопрезентации, директивный, дис­курс введения в заблуждение, аргументативный и т.д.; правда, в дис­курсе нормально реализуется сразу несколько интенций, в результате чего он приобретает "комплексный" характер [36, 49]. При описании различных типов дискурса существенны и такие оппозитивные харак­теристики, как "устный - письменный", "монолог - диалог (полилог)", "синкретичный - дискретный", "контактный - дистантный". Таким образом, любой дискурс может быть представлен в виде набора опре­деленных квалификаторов и признаков; например, митинг: полити­ческий, публичный, персуазивный; устный, полилог (при доминировании чередующихся монологов), дискретный, контактный.

Совершенно очевидно, что именно успешный дискурс является основным предметом культуры речи как лингвистической дисциплины. Естественно, при таком подходе возникает необходимость в раскрытии (и конвенционализации) самого понятия успешности общения. Часто успешность интерпретируется как эффективность коммуникации (см., например, [40, 458—459; 45, 47-59]. Эффективность - "глобальная" ка­тегория прагматики; такой же характер она имеет и в аксиологически и нормативно ориентированной прагматике, чем по существу является культура речи в ее коммуникативно-прагматическом аспекте. Комму­никативная деятельность человека целенаправленна, поэтому мерилом успеха этой деятельности может быть прежде всего тот реальный результат, который достигается или не достигается в процессе ее осуществления. В лингвопрагматике принято считать успешным такой дискурс, в котором перлокутивный эффект (изменение когнитивного, ментального или акционального состояния адресата) соответствует интенциям субъекта, иными словами, в котором результат соот­ветствует цели.

Однако при рассмотрении дискурса в аксиологической и деон­тической системе координат такое понимание успешности общения ока­зывается слишком узким. Во-первых, цели вступающих в интеракцию коммуникантов могут расходиться, вследствие чего коммуникативный (а часто вслед за тем и социальный) успех одного из них может обора­чиваться поражением другого. Во-вторых, цель может достигаться негодными средствами, т.е. такими способами, которые находятся за пределами нормы и культуры (насилие, грубость, оскорбление, ис­пользование более высокого положения в социальной иерархии).

Приведем лишь один пример легкой "коммуникативной победы", одержанной с нарушением ряда очевидных правил общения. Г. Се­менова, главный редактор журнала "Крестьянка", входившая в послед­ний состав Политбюро ЦК КПСС, вспоминает, как "приглашал" ее для работы в этом партийном органе М.С. Горбачев:

«Горбачев был один. Встал навстречу, широко улыбнулся, будто мы давние знакомые, и сразу:

- Галя, хотим избрать тебя членом Политбюро. - И тут же: - Что, страшно?

Не ожидая моего ответа, заговорил о реформировании партии, всей политической системы, о роли женщин... Осторожно коснулся моего плеча:

- Ты мне веришь?

Помню, настроена я была несколько иронично, может быть, даже излишне раскованно. Боролась со смущением, "выдавливала раба". По­чему говорит мне "ты"? Знак доверия, приязни? Наверное. Зачем оше­ломил так сразу? Думал позабавиться женской растерянностью? Я сказала:

- Вы сейчас похожи на Кашпировского...

И испугалась. Вдруг не поймет, что эта наивная дерзость - как защита... Он понял. Рассмеялся, взмахнув руками:

- Отказываться нельзя...

Нет, мы не были знакомы раньше, не доводилось мне разгова­ривать с Горбачевым вот так, один на один. Правда, он узнавал меня, здоровался издалека: ведь я была постоянной участницей всех его встреч с прессой, с главными редакторами. Собиралось на эти встречи около ста журналистов, среди них всего три женщины. Как же было Горбачеву нас не запомнить?

Я ответила:

- Вы правильно делаете, приглашая в свою команду таких, как я, но я неправильно сделаю, если соглашусь.

В моих словах не было самодовольства, и уж тем более я не ло­малась. Просто у меня было любимое дело - самый популярный в стра­не журнал "Крестьянка" тиражом 22 миллиона. И масса нереализован­ных идей. Сама по себе власть меня не интересовала» (Совершенно секретно. 1993. № 4).

Хотя в данном случае инициатор общения использовал ряд дейст­венных коммуникативных тактик (прием нарушения ожиданий партне­ра - эффект неожиданности, прием фамильярно-доверительной интими­зации), общий результат, выразившийся в том, что контрагент по дискурсу принял вопреки своим интересам последовавшее предложение, был обусловлен прежде всего разной "весовой категорией" социальных ролей коммуникантов. Кроме того, со стороны коммуникатора дискурс был вообще ненормативен: обращение к лично незнакомой женщине на "ты" и по имени; директивная форма предложения ("прессинг"), не ос­тавляющая места для альтернативных решений.

Из сказанного ясно, что характеритика успешного ("хорошего") дискурса требует введения и иных, помимо эффективности, квалифи- кативных категорий. Одна из них - категория оптимальности общения (коммуникативный оптимум дискурса). Исходя из принципа кооперации (Г. Грайс), оптимальным следует считать такой дискурс, в котором реализуются как интенции субъекта, так и экспектации ад­ресата. Поскольку бремя оптимизации лежит на "говорящем", одной из доминант коммуникативной деятельности должна быть ориентация на адресата. При этом необходимо учитывать все его личностные (если адресат индивидуальный) и групповые (если адресат коллективный или массовый) особенности: социально-психологическую характеристику, культурный фонд, уровень языковой компетенции и степень владения нормами общения. Естественно, при мене ролей "говорящего" и "слушающего", как это бывает в бытовом диалоге (полилоге), в устной научной или политической дискуссии, усилия по оптимизации дискурса распределяются между всеми участниками общения. Степень адаптив­ности дискурса в значительной мере зависит от прагматических умений "коммуникативного лидера", т.е. того из коммуникантов, который рас­полагает наибольшим объемом "энциклопедических, лингвистических и интерактивных знаний и соответствующих им компетенций" [5, 28].

Некомпенсированное различие "знаний и компетенций", характер­ное для представителей разных культурных страт или разных слоев одной культурной страты (скажем, "элиты" и "маргиналов"), ведет к лакунизации общения и может иметь своим следствием непрогнози­руемый и нежелательный для "говорящего" или "коммуникативного лидера" перлокутивный эффект, ср.: «На этой почве (выпивки. - С.В.), кстати сказать, однажды крепко пострадал мой друг-фельетонист. Виной всему, точнее, было благородное воспитание Есипова, который в юности окончил Суворовское училище и по пьяной лавочке щеголял какими-то белогвардейскими замашками. Короче, Есипов был в коман­дировке в Чусовом Вечером Есипов решил сходить в ресторан при гостинице. Надел костюм, галстук, почистил ботинки, спустился вниз, выпил первую рюмку, расслабился, и тут ему пришла мысль пригласить на танец девушку, сидевшую за соседним столом с чусовским рабочим парнем. Есипов поправил галстук, подошел к ничего не подозревав­шему металлургу и сказал: "Извините за беспокойство. Вы позволите пригласить вашу даму на танец?" Ошалевший от такого наглого обра­щения, парень, в жилах которого тек расплавленный металл, после секундного замешательства встал и, широко размахнувшись, своим чугунно-литейным кулаком молча заехал Есипову в глаз. Есипов помнит только, как на карачках отползал к стенке, лежа у которой и провел остаток командировки» (В. Константинов. Советский характер // Моек, новости. 1993. № 10). Разумеется, приведенный отрывок пред­ставляет собой беллетризованно-фарсовое описание ситуации, причем ситуации общения двух культурных антиподов, однако и в нем можно рассмотреть некие элементы модели несбалансированного дискурса.

Было бы наивным предполагать, что общение на всем коммуника­тивном пространстве основывается (и может основываться) только на принципе кооперации. По справедливому замечанию Е.А. Земской, "на­ряду с принципом сотрудничества, провозглашенным Грайсом, в обще­нии большую роль играет и принцип соперничества" [19, 37]. Со­циальные и психологические различия между людьми, наличие объек­тивных политических, социальных, национальных, бытовых и других противоречий - все это неизбежно приводит к возникновению коммуникативных конфликтов. Речевые акты угрозы и инвективы столь же естественны и "нормальны", как и речевые акты благо­дарности и извинения. Тем большее значение приобретает то изме­рение успешного дискурса, которое можно было бы определить, как нормативность общения. Коммуникативная норма, как отме­чалось выше, включает нормы более низких уровней - языковую и стилистическую, но в то же время обладает и собственными пара­метрами.

Коммуникативная норма манифестируется прежде всего в осуществлении коммуникативной деятельности в соответствии со сложившимися стандартами общения. Эти стандарты могут быть достаточно жесткими (речевой акт соболезнования, дискурс официаль­ного документа) или, напротив, обладать широким диапазоном варьиро­вания (директивный речевой акт, дискурс приватного письма), однако во всех случах их реальность и функционирование в качестве регуля- тивов общения несомненны. Думается, выявление и описание этих стандартов может стать весьма перспективным направлением исследо­ваний в области культуры речи, равно как и создание типологии нару­шений стандарта и проведение на этой основе кодификации комму­никативной нормы. Регулирующему воздействию стандарта подвер­гаются все стороны коммуникативного акта или дискурса, но важней­шими из них, по-видимому, нужно считать следующие: 1) уместность/ неуместность речевого акта или дискурса в данной ситуации общения;

2) эксплицитное/имплицитное, прямое/косвенное выражение интенций;

3) топики и типы представления содержания; 4) способы выражения модуса и пропозиции; 5) паралингвизмы.

Коммуникативная норма проявляется также в ориентации на ценность и регулятивы, существующие в данной культуре (или куль­турной страте), включая этические нормы и нравственные императивы. Речь здесь идет о своего рода культурной рамке общения, выход за пределы которой маркирует дискурс как ненормативный и по существу представляет собой явление дисфункции. Культурная рамка не соотнесена с дискурсами лишь определенных типов - она объемлет все коммуникативное пространство. Однако, очевидно, в каждом конк­ретном случае можно говорить о культурной - позитивной или нега­тивной - окрашенности общения. Позитивная культурная маркиро­ванность дискурса создается прежде всего наличием в нем культурем, т.е. текстовых или поведенческих знаков принадлежности к данной культуре (культурной страте), и владения культурной информацией. Примером текстовых культурем может служить, например, представ­ление в тексте энциклопедических знаний коммуникатора: упоминание исторических событий и лиц, введение научных понятий, цитирование, аллюзии, использование имеющихся в культурной традиции способов аргументации. Важнейшая культурема - сам литературный язык, применяемый в качестве знаковой системы в процессе общения. По­нятие поведенческой культуремы можно интерпретировать как следо­вание этическим нормам, принятым в данной культуре.

Нарушение коммуникативных норм часто связано с выходом за пределы пространства, очерченного культурной рамкой, с проявлением таких контрадикторых по отношению к высшей культурной страте форм социальной жизни и общения, как антикультура (контркультура), субкультура, полукультура. Типичным образцом контркультуры могут служить многочисленные фрагменты молодежной культуры с ее цен­ностями, нормами поведения и языком. Кроме того, антикультура - это явное (нередко намеренное) нарушение культурного стандарта: ее языковым знаком является, например, использование нецензурной лек­сики, поведенческим - разные формы социально деформированного, не санкционированного нормой (включая юридическую) поведения. Суб­культура представляет собой конгломерат языковых и культурных субстандартов - от просторечия до ценностей и стереотипов "низовой", "мещанской" культуры. Полукультура - результат неполного, парцел­лированного "вхождения" в культуру при общей ориентации на куль­турные стандарты высшей культурной страты. Следствием этого часто оказывается гииеркорректное отношение к норме. В качестве прояв­лений полукультуры можно рассматривать, например, гипертро­фированную книжность разговорной речи, соседствующую с элемен­тами просторечного субстрата (см. [24, 241]) или своеобразную "эти­ческую избыточность" общения. Коммуникативное и жизненное кру­шение экзекутора Червякова в рассказе А.П. Чехова "Смерть чинов­ника", ставшее следствием гиперкорректной вежливости, не в послед­нюю очередь объясняется "образом культурного поведения", бытую­щим в его социальной среде (жена чиновника, напутствуя его перед визитом к генералу Брызжалову с очередным извинением, говорит: "А все-таки ты сходи, извинись... Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь").

Между категориями эффективности (достижение коммуникатором прогнозируемого результата), оптимальности (сопряжение этого ре­зультата с благоприятными для адресата следствиями и реализацией его ожиданий) и нормативности (следование существующим в данной культуре стандартам общения) существуют сложные, нелинейные от­ношения. Эффективность может достигаться вне ориентации на адресата и с ущербом для его интересов (ср., например, дискурс вве­дения в заблуждение). Оптимальное общение нередко протекает за пределами культурной рамки. Так, инвективы типа уничижительных характеристик ("мальчики в розовых штанишках") или зоосемических метафор, к которым питают пристрастие некоторые политические дея­тели, высказанные по адресу политических оппонентов, могут быть вполне сочувственно встречены аудиторией, состоящей из идейных соратников, что отнюдь не придает дискурсу культурогенный характер. То же самое можно сказать и о гиперболизированных оценках-угрозах ("развесить демократов на фонарях", "повесить президента за ноги"), ставших привычными в политическом узусе представителей анти­демократического лагеря. Кстати, и в выступлениях "демократов", у которых можно было бы предполагать более высокий по сравнению с их оппонентами уровень политической и общей культуры, также порой можно встретить весьма нелицеприятные оценки, призывы к насилию или противозаконным действиям, ср.: "Я сказал бы нашему президенту: плохо, что он не разогнал съезд, что не свернул ему шею, что не отдал крестьянам землю, что все время перед этой съездовской гидрой отступает. У этой гидры язык блатной, бандитский, и это важно понять. Здесь то же самое, если бы к вам пришел уголовник с топором. Тут не до деликатных манер - надо реагировать яростно против этой шпаны. А на последнем съезде Ельцину, как у нас когда-то в детдоме, просто делали темную. У меня кулаки чесались - за такие нечестные дела надо было бить рожу Для съездовцев я нашел определение - это стадо бешеных носорогов, которые все сметают на своем пути" (А. Приставкин. Выступление на общем собрании писателей в ЦДЛ 14 апреля1993 года. // Моек. коме. 1993. 15 апр.). Подобные тексты, разумеется, могут вызвать явление резонанса в когнитивном и эмо­циональном состоянии аудитории единомышленников, однако вряд ли их можно признать соответствующими коммуникативной норме приме­нительно к публичной речи.

Прагматические регуляторы общения могут быть выявлены и опи­саны только в результате изучения под соответствующим углом зрения дискурсов различных типов. Эпистемологическими ориентирами здесь могут послужить известные постулаты Г. Грайса, на которых основано кооперативное общение. Грайс разделил постулаты на четыре кате­гории, которые, вслед за Кантом, назвал категориями Количества, Ка­чества, Отношения и Способа. Категория Количества, по Грайсу, связана с тем количеством информации, которое необходимо передать, и представлена двумя постулатами: 1. "Твое высказывание не должно содержать меньше информации, чем требуется"; 2. "Твое высказы­вание не должно содержать больше информации, чем требуется". Категория Качества раскрывается в общем постулате - "Ста­райся, чтобы твое высказывание было истинным", и конкретизируется в двух частных постулатах: 1. "Не говори того, что ты считаешь ложным"; 2. "Не говори того, для чего у тебя нет достаточных ос­нований". С категорией Отношения связан лишь один постулат - релевантности ("Не отклоняйся от темы"). Наконец, важнейшей кате­горией является категория Способа, которая соотнесена не с тем, что говорится, а с тем, как говорится. Общее требование "Выра­жайся ясно" в данном случае реализуется в более конкретных постулатах: "Избегай непонятных выражений", "Избегай неоднознач­ности", "Будь краток" ("Избегай ненужного многословия"), "Будь организован" [13, 222-223]. Г. Грайс отмечает, что существуют постулаты и другой природы - эстетические, социальные, моральные (например, "Будь вежлив") [там же].

Разумеется, эти постулаты не являются универсалиями общения - уже потому, что в реальном процессе коммуникации возможен не только кооперативный, но и конфронтационный дискурс, а в разных типах общения существуют специфические, присущие только данному типу коммуникативные стандарты и регуляторы. Вместе с тем ясно, что эти несколько наивные на первый взгляд формулы отражают реально существующие коммуникативные нормы. Их верификация оказывается возможной на уровне языкового сознания, более того - на уровне языковой картины мира. Например, негативная оценка дискурса носителями литературного языка почти всегда связана с нарушением изложенных Грайсом правил успешной коммуникации. Непосредственно соотнесены с постулатами кооперативного общения многие типовые директивные речевые акты, направленные на коррекцию дискурса: "Говори по делу", "Будь краток", "Говори понятней", "Четко фор­мулируй мысль" и т.д. Обращает на себя внимание изоморфизм между содержанием указанных постулатов и значением оценочной глагольной лексики, объединяемой в семантико-прагматическую группу "нормы речевого общения", ср.: вилять ‘уклоняться от прямого ответа, лука­вить’ (постулат качества), пережевывать ‘нудно, надоедливо говорить или писать об одном и том же’ (постулат количества), приплести ‘при­бавить что-либо не относящееся к делу’ (постулат релевантности) и т.д. (см. [15, 67]).

Глубокая разработка категории успешного (с точки зрения культуры речи) дискурса еще предстоит. Но даже при самом общем подходе можно утверждать, что такой дискурс по необходимости должен сочетать в себе признаки эффективности, оптимальности и нор­мативности (включая в последнее культурную рамку общения).

Исключительно важной является проблема факторов успешного общения. Значительное воздействие на коммуникативный процесс ока­зывают социокультурные условия общения, которые можно пред­ставить как совокупность социальных, идеологических, политических, правовых, экономических особенностей жизни данного этноса или социума. Совершенно очевидно, например, что тоталитарный режим затрудняет, деформирует или вообще делает невозможной реализацию дискурсов определенных типов в публичной и массовой коммуникации. Здесь уместно вспомнить слова Д.И. Фонвизина, который на вопрос "отчего имеем мы так мало ораторов?" отвечал следующим образом: "Никак нельзя положить, чтоб сие происходило от недостатка нацио­нального дарования, которое способно ко всему великому, ниже от недостатка российского языка, которого богатство и красота удобны ко всякому выражению. Истинная причина малого числа ораторов есть недостаток в случаях, при коих бы дар красноречия мог пока­заться".

Существенное влияние на дискурс оказывает способность ком­муникаторов к достижению психологического, когнитивного и эмо­ционального контакта, что обусловливается их психологической совмес­тимостью, общностью фоновых знаний и менталитета. Значительную роль играет также позитивная установка на кооперативное общение. При противоположной (негативной) установке дискурс либо дефор­мируется и разрушается (вплоть до полного прекращения), либо приоб­ретает конфронтационный характер, что нередко связано с целью коммуникативно подавить, подчинить себе собеседника. Пример дис­курса-подавления представлен в приводимом ниже фрагменте из романа А. Гладилина "История одной компании", где главный герой, экс- йнтеллигент, работающий слесарем на станции техобслуживания, с целью закрепить и без того очевидное в данной ситуации ролевое превосходство, с одной стороны, и соответствующим образом репрезен­тировать себя перед окружающими - с другой, прибегает к игровой тактике действий "от противного" - по отношению к интенциям, ожи­даниям и особенностям локуции контрагента по дискурсу: «Попадется мне интеллигентный клиент, вежливый, чистоплюй, обращение на "вы", сложные литературные обороты. А я его матом: "Что ты, тра-та- та, мне мозги, тра-та-та, тут надо, тра-та-та, и все дела, понял?" Интеллигент снимает очки, суетится около меня (а я все норовлю в своем замасленном комбинезоне к его светлому костюму прислониться) и вдруг тоже, неумело, не к месту выругается - смех один.

А то наскочит хмырь, под своего парня работает, дескать, я, ребя­тишки, сам такой, все понимаю, ты, дескать, кореш, тра-та-та, про- шпринцуй да посмотри, нет ли люфта, тра-та-та, в передних колесах. И хлопнет по плечу.

А я тихо отстранюсь и спокойно отвечаю: "Простите, но, мне кажется, мы с вами на брудершафт не пили. Возможно, в вашем уч­реждении считается хорошим тоном материться. Или вы ошиблись адресом? Здесь вам не бордель, здесь станция обслуживания. Много молодых рабочих, только что со школьной скамьи, а вы, взрослый образованный человек, какой пример им подаете?"

Еще какую-нибудь цитату из Достоевского приведу.

У хмыря челюсть отваливается, пот его прошибает, а ребятишки наши демонами ходят, усмехаются. Давно привыкли к моим номерам».

Важнейшим фактором успешного общения является коммуника­тивная компетенция коммуникаторов. Под коммуникативной компетен­цией здесь понимается совокупность личностных свойств и возмож­ностей, а также языковых и внеязыковых знаний и умений, обеспечи­вающих коммуникативную деятельность человека. Структура комму­никативной компетенции соотносительна со структурой языковой личности (как ее понимают в современной лингвистике), но не тож­дественна ей. Если в структуре языковой личности чаще всего выде­ляют три уровня - вербально-семантический, когнитивно-тезаурусный и мотивационно-прагматический (см. [23]), — то коммуникативную компетенцию (а человек участвует в общении как целостная личность во всей совокупности присущих ей особенностей) можно рассматривать как структуру, состоящую из пяти уровней:

1. Психофизиологические особенности лич­ности. Совершенно очевидно, что эти особенности - от общего пси­хического типа личности (экстравертивность - интравертивность) до устройства артикуляционного аппарата - в значительной мере опреде­ляют речемыслительную и собственно коммуникативную способность человека, помогают успешному общению или затрудняют его. При тех значительных результатах, которые достигнуты в изучении психоло- гической стороны вербальной коммуникации, в психолингвистике пред­стоит много сделать для установления корреляции между психо­физиологическими свойствами человека и его способностью к общению того или иного типа.

2. Социальная характеристика и статус личности. Хорошо известно, что на процесс коммуникации оказы­вают влияние самые разнообразные социальные характеристики лич­ности - как примарные, так и динамические: происхождение, пол, возраст, профессия, принадлежность к определенной социальной груп­пе. В меньшей степени прослежена связь между социальными ролями коммуникаторов (и иерархией этих ролей) и характером коммуникации. Между тем эта связь, несомненно, существует: о том свидетельствуют не только эмпирические наблюдения, но и, например, тот факт, что асимметрия отношений, проявляющаяся в общении между людьми, которые занимают разные ступени в социальной иерархии, закреплена в пресуппозиционной части семантики слов, входящих в группу лексики межличностных отношений [27, 145-147].

3. Культурный фонд личности. Культурный фонд включает в себя энциклопедические знания и присвоенные ценности (например, нравственные императивы, разного рода идеалы, идеологии и т.д.). Ясно, что коммуникация может быть успешной только в том случае, если актуализирумые в дискурсе фрагменты культурного фонда коммуникаторов в значительной степени совмещаются. Существенные различия в культурных фондах (фоновых знаниях, пресуппозициях) участников общения обычно ведут к образованию лакун, бремя запол­нения или компенсации которых ложится на коммуникативного лидера [2, 163-184].

4. Языковая компетенция личности. По Апре­сяну, языковая компетенция (= "владение языком") представляет собой набор умений и способностей, куда входят: 1) умение выражать задан­ный смысл разными способами (способность к перифразированию); 2) умение извлекать из сказанного смысл, различая при этом внешне сходные, но разные по смыслу высказывания (различение омонимии) и находя общий смысл у внешне различных высказываний (владение синонимией); 3) умение отличать правильные в языковом отношении предложения от неправильных; 4) умение выбрать из множества средств выражения мысли то, которое в наибольшей степени соот­ветствует ситуации общения и с наибольшей полнотой выражает личностные характеристики его участников (селективная способность) [3, 503; 4, 2] (об этом см. также [27, 120-125]). При интерпретации понятия "языковая компетенция" с точки зрения культуры речи, т.е. с точки зрения способности человека к успешной коммуникации, основанной на ценностях и регулятивах "высокой" культуры, релевант­ными оказываются и другие лингвистические характеристики личности: объем и глубина языковых тезаурусов - лексического и граммати­ческого, уровень владения литературным языком и его нормами, уме­ние продуцировать и понимать тексты различных типов на литера­турном языке.

5. Прагматикой личности. Помимо мотивационной сферы он включает в себя собственно коммуникативные знания, умения и навыки. Сюда входят, например, владение коммуникатив­ными нормами; набор коммуникативных стратегий и тактик в блоке со способностью к их оптимальной речевой реализации; умение устанавли­вать и поддерживать коммуникативный контакт, при необходимости корректируя дискурс; умение использовать и распознавать имплика- туры и конвенциональные речевые акты и т.д.

Коммуникативная компетенция личности, будучи важнейшим фак­тором успешного общения, является в то же время основным объектом мелиоративно-дидактического воздействия, поскольку уровень культу­ры речи человека прямо и непосредственно определяется уровнем его коммуникативной компетенции. Поэтому повышение уровня этой ком­петенции (прежде всего это касается языковой компетенции и прагма- тикона) должно рассматриваться как основная задача лингводидактики, а также преподавания курса культуры речи в средней и высшей школе.

Еще одно направление исследований в области культуры речи - выявление и описание фактов и факторов деструкции дискурса, т.е. тех явлений, которые деформируют, затрудняют или делают невозможным общение. В первом приближении можно выделить три типа таких яв­лений: нарушения коммуникативной нормы, коммуникативные неудачи, коммуникативные помехи.

1. Нарушения коммуникативной нормы пред­ставляют собой немотивированные отступления от коммуникативных стандартов и правил общения как в текстообразовании, так и в пове­дении. В одинаковой степени такими нарушениями могут быть признаны, например, гипертрофированная книжность разговорной речи (равно как сниженность и фамильярность делового дискурса), отсут­ствие коммуникативной реакции на приветствие, ложь ради собствен­ной выгоды, публичное оскорбление, вмешательство в разговор других людей без извинения и т.д. Коммуникативные нормы - это сложный сплав коммуникативных стандартов, прагматических регуляторов и этикетных правил. Изучение как самих этих норм, так и типичных отступлений от них, очевидно, можно считать одним из пионерных направлений в науке о культуре речи.

2. О коммуникативных неудачах имеет смысл го­ворить в тех случаях, когда общение не приносит желаемого и прог­нозируемого его участниками результата, т.е. когда не удается достичь тех целей и реализовать те ожидания, с которыми коммуниканты (или один из них) вступают в дискурс. Конкретное содержание коммуни­кативных неудач многообразно. Это, например, непонимание или невер­ное понимание одним участником общения другого, отсутствие прогно­зируемой реакции (или негативная реакция) со стороны партнера, изме­нение когнитивного или эмоционального состояния у адресата в неже­лательном для субъекта направлении, отсутствие интереса к общению у одного из его участников и т.д. Причинами коммуникативных неудач могут послужить нарушение коммуникативных норм, создание ошибоч­ного "образа партнера" или "образа дискурса", отсутствие ориентации на адресата (или чрезмерная ориентация на самовыражение в ущерб ориентации на адресата), разного рода коммуникативные помехи.

3. Под коммуникативными помехами здесь пони­маются явления разной природы, затрудняющие общение или делаю­щие его вообще невозможным. Типологию коммуникативных помех еще предстоит создать; предварительно же можно выделить следую­щие их типы:

- социальные: воздействие на коммуникацию социокультур­ных условий, социальных институтов, политики, идеологии, результа­том которого может стать аберрация или вообще изъятие из ком­муникативного процесса дискурсов определенных типов (ср. ритуализа­цию пропагандистского текста в тоталитарном обществе, снятие газет­ных материалов, закрытие радио- и телепередач);

- ментальные: различия в мировоззрении, идеологии, глу­бинных интересах нередко приводят участников общения к коммуника­тивному краху, лишая их возможности договориться (примером здесь могут послужить парламентские дискуссии);

- ситуационные: включаемые в этот разряд явления име­ют весьма широкий диапазон - от чисто физических (сильный шум) до собственно коммуникативных (присутствие нежелательного лица при доверительном общении);

- помехи канала: сюда относятся разнообразные техни­ческие и "технологические" дефекты, затрудняющие передачу и восприятие информации, - от нечеткой артикуляции до полиграфи­ческого брака и неисправности телевизионной аппаратуры;

- поведенческие: обычно являются следствием незнания или неисполнения этикетных правил и возникают тогда, когда тип поведения одного из участников общения неприемлем для другого;

- пре су п п оз и ц ионные: связаны с различием в объемах предварительной, "дотекстовой" информации, которой располагают коммуниканты;

- текстовые: самая многочисленная группа, включающая все вербализованные помехи (требующие семантизации слова, услож­ненные или амбивалентные синтаксические конструкции, стилистиче­ская или синтаксическая неупорядоченность высказываний, чрезмерная перифрастичность и т.д.).

В процессе изучения конкретного материала вполне возможно выявление и иных типов отступлений от коммуникативной нормы, коммуникативных неудач и коммуникативных помех, однако в целом, очевидно, они принципиально не изменят очертаний предложенной здесь общей схемы.

Нормативный и коммуникативно-прагматический аспекты (или уровни) культуры речи как социокультурного и коммуникативно-линг­вистического феномена являют собой нерасторжимое единство, по­добно тому как образуют целое фундамент и строение, которое на нем возведено. Однако это не означает, что выделение этих двух аспектов теоретически неоправданно. Напротив, оно однозначно задается наличием двух относительно самостоятельных объектов - языковой нормы, с одной стороны, и дискурса (в его аксиологическом и деон­тическом измерении) - с другой.

В данной главе монографии была предпринята попытка осмыслить основную проблематику культуры речи как лингвистической дисциплины, предложить интерпретацию некоторых неоднозначно пони­маемых явлений, проанализировать возможные направления дальней­ших исследований, среди которых в качестве магистральных можно назвать создание общей теории нормы и выработку (на репрезен­тативном материале) концепции успешного дискурса (применительно к его разным типам).

<< | >>
Источник: Культура русской речи и эффективность общения. - М.: Наука, 1996. 1996

Еще по теме Глава 4 НОРМАТИВНЫЙ И КОММУНИКАТИВНО-ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ:

  1. ИЗ ИСТОРИИ ЕВРОПЕЙСКОЙ РИТОРИКИ СО ВРЕМЕН ЕЕ ЗАРОЖДЕНИЯ. ФИЛОСОФСКАЯ И СЕМАНТИЧЕСКАЯ ЦЕННОСТЬ ОПЫТА РИТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ 
  2. ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В СОВЕТСКУЮ ЭПОХУ
  3. ЯЗЫК ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИ
  4. ОБЩИЕ ВЫВОДЫ
  5. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин»
  6. Функции единиц и способов языковой концептуализации в центре прототипической модели делового письма
  7. Функциональный аспект
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. Введение
  10. КУЛЬТУРА РЕЧИ И ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК
  11. Глава 2 СОВРЕМЕННЫЕ ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ И ЗАРУБЕЖНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ (в нормативном и коммуникативном аспектах)
  12. Глава 3 КУЛЬТУРА РЕЧИ СРЕДИ ДРУГИХ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ДИСЦИПЛИН
  13. Глава 4 НОРМАТИВНЫЙ И КОММУНИКАТИВНО-ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ
  14. Глава 5 О СОВРЕМЕННОЙ КОНЦЕПЦИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ РИТОРИКИ И КУЛЬТУРЕ РЕЧИ
  15. Глава 10 ЯЗЫК ГАЗЕТЫ В АСПЕКТЕ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ