<<
>>

Дионисийский символизм Вячеслава Иванова

С «новым религиозным сознанием» связана и другая концепция символизма, представленная в поэзии и философии одного из властителей дум и душ Серебряного века - Вячеслава Ивановича Иванова (1866-1949). Талантливый поэт, оригинальный мыслитель, ученый - классический филолог Вяч.
Иванов разрабатывал теорию символизма с несколько иными акцентами и тенденциями, чем Мережковский, которого Вяч. Иванов, при всей общности их религиозных устремлений, упрекал в «общественном утилитаризме»2, в том, что у него про- исходит замена «понятия «религиозная общественность» (т. е. общественность, основанная на религиозной идее) иным понятием - понятием общественности мирской, социологической...»(323). Воззрения и деятельность Вяч. Иванова были несравненно более далеки от политической злобы дня, чем у его собрата по символизму Мереж- ковского[377].
Занимаясь в Берлинском университете античной историей и филологией, Вяч. Иванов в начале 1890-х гг. знакомится с произведениями Ницше. Особое впечатление на него произвело произведение немецкого философа и поэта «Рождение трагедии из духа музыки», в котором утверждается двойственная природа искусства, сочетающего в себе противоположные начала, олицетворяемые греческими богами Аполлоном и Дионисом. Если аполлоническое начало предполагает полное чувство меры, самоограничение, свободу от диких порывов, мудрый покой, то дионисийское начало - опьяняющий восторг, радостно охватывающий человека, вызванный воссоединением природы и человека, в котором «субъективное исчезает до полного самозабвения» и в нем «звучит нечто сверхприродное: он чувствует себя богом»[378].
Любовь Вяч. Иванова к Лидии Дмитриевне Зиновьевой-Аннибап вызвала в нем «дионисийскую грозу» и пробудила поэта-философа. В 1896 г. молодой поэт знакомится с Вл. Соловьевым, и знаменитый философ-поэт через два года рекомендовал к печати первую книгу стихов Вяч. Иванова, собирался даже написать о нем статью, оценил символический смысл ее наименования: «Кормчие звезды». Вся последующая творческая жизнь Вяч. Иванова представляла собой чередование символических поэтических образов в стихах и философско-религиозных обоснований принципов символизма в многочисленных статьях и эссе. В напечатанном в первом сборнике стихотво- рении «Русский ум» Вяч. Иванов достаточно точно определил и характер своего творчества:
Как чрез туманы взор орлиный Обслеживает прах долины, Он здраво мыслит о земле, В мистической купаясь мгле1.
Для Вяч. Иванова, как и для Мережковского, символизм - «принцип всякого истинного искусства» (197). Однако вместе с тем утверждается существование «новейшей символистической школы» (186), зачинателем которой в русской поэзии Вяч. Иванов считает Тютчева. Особенностью этой школы он считает сознательное выражение художником созвучия «того, что искусство изображает как действительность внешнюю (realia), и того, что оно провидит во внешнем, как внутреннюю и высшую действительность (realiora)». В случаях же «бессознательного» творчества, когда художник сознательно не осмысливает связь изображаемой реальности (realia) со сверхреальной (realiora), проявляется «особенная интуиция и энергия слова, каковое непосредственно ощущается поэтом как тайнопись неизреченного» и таким образом служит «выходом в запредельное» (186).

Саму же «новейшую символистическую школу» Вяч. Иванов делит на два направления:реалистический символизм и идеалистический символизм. Для первого из них - реалистического символизма — всякая вещь есть уже символ, тем более глубокий, «чем прямее и ближе причастие этой вещи реальности абсолютной». В реалистическом символизме символ соединяет отдельные сознания людей в «соборное единение», которое «достигается общим мистическим лицезрением единой для всех, объективной сущности» (155). По словам Вяч. Иванова, «реалистический символизм, в своем последнем содержании, предполагает ясновидение вещей в поэте и постулирует такое же ясновидение в слушателе». Пафос реалистического символизма формулируется в лозунге: «a realibus ad reliora» - «от реального к реальнейшему» (156). Следует помнить, что термин «реализм» применительно к одному из направлений символизма Вяч. Иванов употребляет не в обычном значении, когда говорят о реалистическом искусстве, а в философско-средневековом смысле, когда «реализмом», в противоположность «номинализму», называли философские воззрения, утверждавшие реальное существование общих понятий, универсалий, подобно платоновским идеям.
С другой стороны, «для идеалистического символизма - символ, будучи только средством художественной изобразительности, не более чем сигнал, долженствующий установить общение разделенных индивидуальных сознаний». Здесь «символ есть условный знак, ко' Иванов Вяч. Стихотворения. Поэмы. Трагедия. СПб., 1995. Кн. 1. С. 94.
торым обмениваются заговорщики индивидуализма, тайный знак, выражающий солидарность их личного самосознания, их субъективного самоопределения» (155). В статье «Символизм», написанной Вяч. Ивановым для итальянского словаря в 1936 г., идеалистический символизм он прямо называет «реализмом субъективным»[379]. «Идеалистический символизм, - по Вяч. Иванову, - посвятил себя изучению и изображению субъективных душевных переживаний, не заботясь о том, что лежит в сфере объективной и трансцендентной для индивидуального переживания» (156). Примером такого рода субъективного символизма в русской поэзии для Вяч. Иванова является лирика Иннокентия Анненского, названная им «символизмом ассоциативным» (170). Для Анненского, как и французского поэта Маллармэ, по образному определению Вяч. Иванова, «символ - тюремное оконце, чрез которое глядит узник, чтобы, утомившись приглядевшимся и ограниченным пейзажем, снова обратить взор в черную безвыходность своего каземата» (172).
Такой тип символизма противопоставляется «реалистическому символизму», для которого «явление - символ, поскольку оно выход и дверь в тайну». Этот символизм отправляется «от конкретного и видимого» в «темные пределы сущностей» (172). Поэтому Вяч. Иванов связывает предпочитаемый им символизм с мифом: «Реалистический символизм раскроет в символе миф. Только из символа, понятого как реальность, может вырасти, как колос из зерна, миф. Ибо миф - объективная правда о сущем». Более того: «Если возможен символизм реалистический, возможен и миф» (157). Между мифом и символом усматривается внутренняя связь: «миф есть динамический вид (modus) символа - символ, созерцаемый как движение и двигатель, как действие и действенная сила» (184). И в более поздней формулировке: «Миф и есть символ, понятый как действие», миф - высшее проявление символа[380].
И таким мифом, оплодотворяющим символическое искусство, Вяч. Иванов считает прежде всего дионисийскиймиф, эллинский миф о Дионисе. Этим мифом он занимался и как классический филолог. Еще в 1903 г. Вяч. Иванов читает в Париже курс лекций о религии Диониса, а в 1904-1905 гг. выходит его работа «Эллинская религия страдающего бога». В 1923 г. в Баку издается его книга «Дионис и прадионисийство». Дионису он посвящает несколько стихотворений, вошедших в первый его сборник стихов. В его статьях и эссе о символизме Дионису и дионисийству уделяется первостепенное внимание.
Вяч. Иванов не таит, что толчок его дионисийству дал Ницше, который «возвратил миру Диониса», «возвратил жизни ее трагичес- кого бога» (27). В статье «Ницше и Дионис» (1904) поэт-философ показывает также и то, чем отличается его поклонение Дионису от ницшеанского его понимания. «Трагическая вина Ницше, - утверждает русский дионисиец, - в том, что он не уверовал в бога, которого сам открыл миру. Он понял дионисийское начало как эстетическое и жизнь - как «эстетический феномен», тогда как для Вяч. Иванова диони- сийское начало, «прежде всего, - начало религиозное» (24).
Вяч. Иванов подчеркивает сходство Диониса и Христа, тем самым эллинизируя само христианство. «Религиозная идея Дионисова оргиазма» - «Бога страдающего извечная жертва и восстание вечное». Дионис - античный бог, «столь родственный нашему [т. е. христианскому] религиозному миропониманию». Ведь он - «Сын божий», преемник отчего престола, растерзанный Титанами в колыбели времен; «он же в лике «героя», - богочеловек, во времени родившийся от земной матери» (28). В книге «Дионис и прадионисийство» подчеркивалось, что «Дионис есть божественное бытие в его многообразных и мимолетных проявлениях, душа явления вообще, бог исчезающий и снова возникающий»[381]. Отмечается и такая особенность Диониса: «Все божества олицетворяют закон; все они - законодатели, и закономерны сами. Один Дионис провозглашал и осуществлял свободу»[382]. По словам автора книги, «трагедия была глубочайшим всенародным выражением дионисийской идеи и вместе последним всенародным словом эллинства». Когда же эллинство сменилось эллинизмом - заключительной фазой древнегреческой истории и культуры, - «дионисииская идея ищет себе выражения в эллинистических мистериях, проникнутых одною идеей - страдающего, умирающего и воскресающего бога. Так эллинский мир создает почву для христи- анства»2.
Исповедуемое Вяч. Ивановым христианство, эллинизированное через миф о Дионисе, представляет собой вариант «нового религиозного сознания», тесно связанного с символизмом и художественным творчеством. По его словам, «самое допущение, что символизм, как ценность положительная не с эстетической только, но и с мистико- реалистической точки зрения, - существует, - заставляет нас признать элементы нового религиозного сознания в современном творчестве» (169). Подчеркивая близость дионисийства христианству («Дионис для эллинов - ипостась Сына, поскольку он - «бог страдающий»), Вяч. Иванов в то же время утверждает, что «дионисийский восторг не координируется с вероисповеданием»: «Ясно, что план, или разрез, дионисийства проходит через всякую истинную религиозную жизнь и всякое истинное религиозное творчество, независимо от форм их завершительной кристаллизации» (168).
Рассматривая феномен дионисийства вне определенного религиозно-догматического истолкования, Вяч. Иванов трактует его предельно широко: «Дионис есть божественное всеединство Сущего...»(28). В таком понимании мифический образ Диониса в философско-мис- тических воззрениях Вяч. Иванова играет такую же роль, как София в философско-религиозном учении Вл. Соловьева и его последователей. И как для Вл. Соловьева, для Вяч. Иванова подлинное искусство - это не просто художественная деятельность, а «теургическая попытка религиозного творчества» (156). По его убеждению, противоречие «между ценностями искусства и ценностями жизни» «снимается только в религиозном синтезе» (226). Правда, с точки зрения православного богослова, «религия здесь превращалась в искусство, почти что в игру»[383].
Для дионисийского символизма, исповедуемого Вяч. Ивановым, большое значение имеет такое понятие русской философской мысли, как соборность. Не принимая индивидуализм, который, как он считает, находится в глубоком кризисе, Вяч. Иванов провозглашает соборность, присущую великому искусству: «Мы lt;...gt; стоим под знаком соборности» (25). Он называет «внутренним каноном» «закон устроения личности по нормам вселенским, закон оживления, укрепления и осознания связей и соотношений между личным бытием и бытием соборным, всемирным и божественным» (208-209).
Соборность, в трактовке Вяч. Иванова, - «тайна мистического коллектива», а не «откровение Единого Христа, в Котором все одно, будучи каждый с Ним», - как полагает Г. Флоровский[384]. Симпатизировавший Вяч. Иванову марксист А. В. Луначарский даже выражал сдержанное одобрение «расплывчатому коллективизму так называемой «соборности» Вячеслава Иванова»[385]. Для самого же Вяч. Иванова соборность означала мистически-космическое единство человечества: «В глубине глубин, нам не досягаемой, все мы - одна система вселенского кровообращения, питающая единое всечеловеческое сердце» (133).
Последнее высказывание поэта-философа сделано в чрезвычайно интересном тексте - «Переписке из двух углов» (1921), вскоре переведенном на основные европейские языки и получившем большую известность. В 1920 г. Вяч. Иванов жил в одной комнате с М.О. Гершензоном в так называемом «санатории», где «переутомленные работники умственного труда» получали продовольственный паек. Между ними и завязалась философская переписка из разных углов комнаты. Михаил Осипович Гершензон (1869-1925) - инициатор знаменитых «Вех» и автор наиболее острой статьи этого сборника, за- нимался преимущественно историей русской культуры первой половины XIX в. Он написал книгу о Чаадаеве, работы о Пушкине, Грибоедове, декабристах, славянофилах, издал произведения И. Киреевского и Чаадаева. Его деятельность по исследованию и публикациям русской духовной жизни, а также язык, которым написаны его статьи и книги, получали самую высокую оценку в философско-литератур- ных кругах дореволюционной России. Гершензон, потрясенный бедствиями «страшной войны 1914—1918 годов», был настроен весьма пессимистически. Эта война показала, по его словам, «что в культурном, образованном человеке нашего времени созрел хищный и кровожадный зверь» (130). Культура и ценности деградируют: «Мир вовлекает цветущую ценность в свои житейские битвы. В мире их полнота никому не нужна» (124); культура «разлагается изнутри - это мы ясно видим, и она свисает лохмотьями с изможденного духа» (121).
Вяч. Иванов не идеализирует существующее положение «нашей расчлененной и разбросанной культурной эпохи, бессильной родить соборное сознание, эпохи, осуществляющей предпоследние выводы исконного греха «индивидуации», которыми отравлена вся историческая жизнь человечества - вся культура» (132-133). Пусть «соборность вспыхивает на мгновенье и гаснет опять, и не может многоголовая гидра раздираемой внутренним междоусобием культуры обратиться в согласный культ» (133). Однако Вяч. Иванов убежден в том, что ценности «дивно живучи и живы, потому что живою своею кровью напитало их, как вы говорите, человечество, огненную душу свою в них вдохнуло» (127). И хотя «должно ценности быть распятой, и положенной во гроб, и заваленной камнем, и запечатанной печатями: сердце увидит ее воскресшей в третий день» (129). Даже в разрухе 1920 г. Вяч. Иванов силится увидеть предзнаменование грядущего воскрешения ценностей культуры: «То, что именуется сознательным пролетариатом, стоит всецело на почве культурной преемственности. Борьба ведется не за отмену ценностей прежней культуры, но за предносящееся умам, как некая верховная задача, оживление в них всего, что имеет значение объективное и вневременное, - в ближайшие же дни за их переоценку» (129). Определенным подтверждением этого для Вяч. Иванова была возможность преподавать в Бакинском университете с 1920 по 1924 г. античную литературу и философию, вести занятия по немецкому романтизму и Ницше, читать курс о Байроне, вести семинарий по Пушкину и Достоевскому, читать лекции и доклады о современной русской поэзии, в частности об Александре Блоке, защищать докторскую диссертацию и издать ее в 1923 г. в Баку в качестве книги «Дионис и прадионисийство»[386].


Вскоре дионисийский символист приходит к выводу, что возникшая в России общественно-политическая и духовно-культурная ситуация несовместима с его миропониманием и душевным настроем. Еще в 1919 г. он писал: «Несмотря на всю самодовольную уверенность механицизма в обеспеченной ему диктатуре над миросозерцанием ближайших поколений, я не верю в состоятельность обезвоженного и обездушенного мира». Материалистическое и социалистическое мировоззрение было несовместимо с мировосприятием Вяч. Иванова, которое он называл «мифологическим» (106). «Мне кажется, что никто из моих современников так не живет чувством мифа, как я», - говорил он в Баку своему ученику, выражая убеждение, что «ныне наступают сроки новой мифологической эпохи. И тогда, когда она настанет, меня впервые должным образом оценят»[387]. В 1924 г. при содействии наркома Луначарского Вяч. Иванов выехал в Италию, где продолжал творческую деятельность и скончался в 1949 г.
Мифологическое мировосприятие давало Вяч. Иванову отрешаться от «злобы дня», злобы и в прямом смысле. Поэтому его поэзия на редкость оптимистична. «По-моему, поэт и есть тот, кто славословит», - сказал он бакинскому студенту, признаваясь в своем «класси- цизме»[388]. Между эстетико-философской концепцией дионисийского символизма Вяч. Иванова и его поэтическим творчеством существует, конечно, прямая связь. Исследователи не случайно отмечали, что теоретические построения Вяч. Иванова являются своеобразными комментариями к его стихам. Вместе с тем его поэзия - а он был действительно талантливым поэтом и подлинным мастером стиха - выходит за пределы даже им самим провозглашенного художественного направления. Не случайно он оказал столь большое влияние на поэзию Серебряного века, притом не только на символистов. Его поэтические уроки были плодотворны и для Осипа Мандельштама, и для Велимира Хлебникова, и для Михаила Кузмина. Кто только не был на петербургской «башне» Вяч. Иванова! Там читала свои стихи молодая Анна Ахматова и бывал весь цвет русской философии.
 
<< | >>
Источник: Столович Л. Н.. История русской философии. Очерки. - М.: Республика,2005. -495 с.. 2005

Еще по теме Дионисийский символизм Вячеслава Иванова:

  1. Дионисийский символизм Вячеслава Иванова
  2. Теория символизма Андрея Белого