<<
>>

ФИЛОСОФИЯ РУССКОГО СИМВОЛИЗМА

Среди литературно-художественных направлений конца XIX - начала XX столетия в России одним из самых влиятельных стал символизм. Он возник во Франции в 80-х гг. XIX в., наследуя некоторые черты романтизма, а затем распространился на другие европейские страны.
В России символизм обрел своеобразные особенности и получил философское обоснование. В русской поэзии его проявление было в творчестве Николая Минского, Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус, Валерия Брюсова, Константина Бальмонта, Вячеслава Иванова, Федора Соллогуба, Александра Блока, Андрея Белого, Максимилиана Волошина и других литераторов. Он оказал влияние также на театр, музыку, живопись, скульптуру, архитектуру. Символизм представлял собой определенное миропонимание и оказал значительное влияние на развитие русской философской мысли начала XX в. Его предтечей считают Вл. Соловьева. Проблема символа в искусстве и его символистичности рассматривалась в трудах Бердяева и Флоренского, хотя сама эта проблема, несомненно, шире, чем собственно символизм как особое художественное направление. Сторонники же этого направления - поэты-символисты не только стремились воплотить в своем художественном творчестве символистическое мировоззрение, но и теоретически разработать его философские принципы. Ниже мы рассмотрим наиболее интересные в философском плане концепции трех выдающихся теоретиков и художественных практиков русского символизма - Дмитрия Мережковского, Вячеслава Иванова и Андрея Белого.

Символизм и «новое религиозное сознание» Д. С. Мережковского

Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865-1941) - одна из ключевых фигур русского Серебряного века - был многосторонним литератором. Он писал стихи, романы, литературно-критические статьи, эссе на общественно-политические и религиозные темы, делал переводы с древних и новых языков. Полное собрание его сочинений к 1914 г. насчитывало 24 тома, но и до конца своих дней он писал непрерывно.

Обращение к нему при рассмотрении истории русской философской мысли обусловлено тем, что он был одним из первых теоретиков символизма, притом таким теоретиком, который в символизме как эстетико-художественном явлении выявлял связь с существенными проблемами философии и религии.

Начал он писать стихи с 12 лет. Когда ему было 15 лет, отец повез его к Достоевскому. Автор «Братьев Карамазовых», послушав юного стихотворца, сказал без обиняков:

  • Слабо, плохо, никуда не годится. Чтоб хорошо писать - страдать надо, страдать!
  • Нет, пусть уж лучше не пишет, только не страдает! - возразил отец.

Получив образование в гимназии и на историко-филологическом факультете Петербургского университета, где он изучал философию, Мережковский целиком и полностью посвятил себя литературной деятельности.

Как и многие другие русские мыслители, он прошел этап увлечения позитивизмом. Его увлекали и народнические идеи. Но с начала 90-х гг. Мережковский «заболел» символизмом. «Символы» - так назывался сборник его стихов. В 1892 г. появляется его большая работа «О причинах упадка и о новых течениях современной литературы», ставшая одним из первых в России манифестов символизма.

Что Мережковский понимает под символом и соответственно под символизмом? «Символы, - по его убеждению, - должны естественно и невольно выливаться из глубины действительности. Если же автор искусственно их придумывает, чтобы выразить какую-нибудь идею, они превращаются в мертвые аллегории, которые ничего, кроме отвращения, как все мертвое, не могут возбудить»[364]. Для Мережковского такого рода символы присущи всякому подлинному искусству. Он их усматривает в барельефе античного Парфенона, где за реалистическим изображением стройных юношей, ведущих молодых коней, чувствуется «веяние идеальной человеческой культуры, символ свободного эллинского духа. Человек укрощает зверя. Это не только сцена из будничной жизни, но вместе с тем - целое откровение божественной стороны нашего духа».

Подобный символизм свойственен, по Мережковскому, всем великим созданиям греческого искусства и вообще подлинному искусству, в котором «под реалистической подробностью скрывается художественный символ»1, будь то трагедия Эврипида, драма Ибсена, роман Флобера, характеры-символы Сервантеса, Шекспира, Гёте. Главные элементы «нового искусства» Мережковский определяет следующим образом: «мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности»[365]. И эти «три основы идеальной поэзии» теоретик символизма обнаруживает у великих русских писателей - Толстого, Тургенева, Достоевского, Гончарова. Го- воря о современной ему литературе, Мережковский символистическое мировосприятие находит в прозе Гаршина и Чехова, в стихах Фофанова и Минского, Надсона и Апухтина, особенно у Вл. Соловьева.

Символизм Мережковский стремился осуществить в своем художественном творчестве и в критической деятельности, которую он рассматривал тоже как деятельность художественную. Его стихи, романы, статьи - это манифестация символизма. В стихотворении 1895 г. Мережковский так сформулировал канон своего символизма:

Дух Божий веет над землею.

Недвижен пруд, безмолвен лес;

Учись великому покою

У вечереющих небес.

Не надо звуков: тише, тише, У молчаливых облаков Учись тому теперь, что выше Земных желаний, дел и слов[366].

Андрей Белый - один из ведущих поэтов и писателей нового поколения символистов, а также выдающийся теоретик этого художественного направления - несколькими штрихами раскрывает символистическую природу одного из романов Мережковского: «И вот «Петр и Алексей», где вся сила в эпохе, в своеобразной жизни мелочей: эти мелочи возведет он в иное, живое: под внешней личиной быта оживит несказанный трепет грядущего - все для него символы. Но и его лицо тоже символ»[367].

Что касается отношения Мережковского к тем поэтам и писателям, которые принадлежали к собственно символистическому направлению русской литературы первого десятилетия XX в., то оно было не однозначным и сложным.

Мережковский не мог не приветствовать волну символизма в русской поэзии, но он подчас ревниво относился к поэтам-символистам, выговаривая им за те или другие, по его мнению, нарушения принципов символизма, будь то Брюсов, которого он считал «истинным поэтом», или Бальмонт. В свою очередь символисты новой волны, уважительно относясь к Мережковскому, нередко бунтовали против него, видели в нем заложника теоретических постулатов. Тот же Андрей Белый следующим образом характеризовал его творческий метод: «Образы прибирает он к схемам. От этого живые лица, проходящие в его романах, превращаются в кукол, разукрашенных археологической ветошью. Становятся эмблемами мертвых схем. Но идеи Мережковского - только вера, только символы, обсаженные аллеей красочных образов». Правда, при этом

А. Белый отмечает, что «и схоластика, и археология» романов Мережковского обладает своеобразной прелестью[368].

Мережковский, как и его жена - поэтесса Зинаида Гиппиус, и своим творчеством, и теоретическими воззрениями оказал большое влияние на формирование символизма Александра Блока и сам ценил его поэтический талант. Однако их взаимоотношения были непростыми: периоды дружеской близости сменялись отчуждением, вплоть до полного разрыва отношений в 1918-1919 гг. в связи с восприятием революционных процессов в России[369]. Как подлинно большой поэт Блок не укладывался в «прокрустово ложе» символистической эстетики и философии, строго очерченной «мэтром». Символизм Блока носил несколько иной характер, чем трактовка символизма Мережковским и Гиппиус, которых он называл «петербургскими мистиками». В письме к Блоку от 24 ноября 1910 г. сам Мережковский следующим образом определил их различие в понимании символизма: «Все наше глубочайшее, вовсе не личное и даже не общественное, а религиозное разногласие заключается в том, что для Вас наивысшее - Символ, а для меня есть высшее, чем Символ, - Воплощение, и я принесу Ему в жертву все символы»[370]. Воплощение - это высшее религиозное начало христианства, Христос.

Для Мережковского символизм в искусстве - это обращение художника через символ к мистическо-религиозному основанию мира, ибо, по его словам, «без веры в божественное начало мира нет на земле красоты, нет справедливости, нет поэзии, нет свободы!»[371]. Концепция символизма Мережковского, таким образом, тесно связана с его философско-религиозными воззрениями, которые он определял как «новое религиозное сознание».

«Новое религиозное сознание» было религиозно-философским движением, возникшим в начале XX столетия. Провозглашенное Мережковским, это движение охватило ту часть русской интеллигенции, которая в обновленном христианстве видела решение всех ду- ховных и общественных вопросов России, вставших перед ней в годы зреющей революции 1905-1907 гг. В 1901 г. Мережковский и Гиппиус организовали в Петербурге «Религиозно-философские собрания» как место встречи религиозных мыслителей, таких, как его организаторы - В. В. Розанов, Д. В. Философов, Н. М. Минский и др., с церковными деятелями, чувствовавшими потребность в обновлении церковной жизни (среди них был и епископ Сергий, ставший впоследствии патриархом). В 1903 г. общество было запрещено Синодом, но в 1907 г. возникло «Религиозно-философское общество», просуществовавшее до 1917 г., в деятельности которого активно участвовал и Мережковский. Сторонником религиозного обновления был и Бердяев, издавший в 1907 г. книгу «Новое религиозное сознание и общественность».

Стремление Мережковского и его единомышленников реформировать христианство (его даже называли «русским Лютером») вызвано было осознанием кризиса, в котором оказалось, по его мнению, «историческое христианство», в особенности в России. В статье «Теперь или никогда» (1906) Мережковский выступает против зависимости церкви от государства, против тезиса о единстве православия и самодержавия. В статье, посвященной 25-летию со дня смерти Достоевского, «православие, самодержавие, народность» были определены им как «не три твердыни, а три провала в неизбежных путях России к будущему»[372].

А в статье «Грядущий Хам» он утверждает, что «религия современной Европы - не христианство, а мещанство». Результатом этого является положение, при котором «не только человек человеку, но и народ народу - волк». А это чревато страшными последствиями. За 8 лет до мировой войны прозвучало осуществившееся пророчество русского мыслителя: «Не сегодня, так завтра они бросятся друг на друга и начнется небывалая бойня»[373].

Как всего этого избежать? Как остановить «грядущего Хама»? Мережковский убежден в том, что это возможно сделать только благодаря религиозной революции: «В революции правда человеческая становится Божеской; в религии правда Божеская становится человеческой; обе эти правды должны соединиться в новую, совершенную Богочеловеческую истину»[374]. Мережковский многократно повторяет мысль о необходимости Третьего Завета, который дополнит как Ветхий Завет - религию Бога в мире, так и Новый Завет - религию Бога в человеке. Третий Завет призван стать религией Бога в человечестве, ставшем Богочеловечеством. Третий Завет - Третье Царство Духа. По богословскому рассуждению Мережковского, это Царство

Духа, «Грядущий и Вечный Завет» - «последнее соединение двух Ипостасей, Отчей и Сыновней, в Третьей Ипостаси Духа Св., последнее соединение Царства Отца, Ветхого Завета, с Царством Сына, Новым Заветом». В другом изложении соотношение трех Заветов предстает следующим образом: «В первом царстве Отца, Ветхом Завете, открылась власть Божия, как истина, во втором царстве Сына, Новом Завете, открывается истина как любовь; в третьем и последнем царстве Духа, Грядущем Завете, откроется любовь как свобода». В своих исторических романах Мережковский стремился показать, как становилась идея Третьего Завета.

Для Мережковского в этом процессе всемирной истории должна раскрыться «правда не только о духе, но и о плоти, правда не только о небе, но и земле, не только о нисхождении небесного к земному, но и о восхождении земного к небесному, не только о загробной, но и о здешней жизни, не только о личном, но и о всеобщем, всечеловеческом спасении...»[375]. Религиозная философия Мережковского была, таким образом, повернута и к земной, здешней жизни. Он сочувственно относился к стремлению Розанова реабилитировать плоть, усматривая ее святость. Но он не мог принять его антихристианство, абсолютизацию Ветхого Завета. Мережковский всю свою творческую жизнь стремился к синтезу телесного и духовного, веры и разума, к преодолению их односторонностей. Его идеал - примирение через православие в единой соборной вселенской Церкви Святой Софии, Премудрости Божией, веры католичества и разума протестантизма[376]. Христианство для него не исключало красоты эллинской античности, телесность художественного мира Льва Толстого - духовности творений Достоевского, ценности русской истории и культуры - богатства культуры западноевропейской. Его «Вечными спутниками» были Сервантес и Достоевский, Гёте и Пушкин, Флобер и Тургенев, Ибсен и Гончаров.

<< | >>
Источник: Столович Л. Н.. История русской философии. Очерки. - М.: Республика,2005. -495 с.. 2005

Еще по теме ФИЛОСОФИЯ РУССКОГО СИМВОЛИЗМА:

  1. 2. Символизм как: специфический способ выражения политико-правовой коммуникации в Древней Руси
  2. Глава 11ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ДУХОВНОСТИ РУССКОГО НАРОДА
  3. "Человек природы" в русской литературе XIX века и "цыганская тема" у Блока
  4. 2.13. Эсхатологические мотивы в русской литературе и искусстве
  5. «НОВОЕ РЕЛИГИОЗНОЕ СОЗНАНИЕ». РУССКОЕ БОГОИСКАТЕЛЬСТВО 
  6. 1. Русская мысль между Платоном и Кантом: П. Д. Юркевич 
  7. ФИЛОСОФИЯ РУССКОГО СИМВОЛИЗМА
  8. Дионисийский символизм Вячеслава Иванова
  9. Теория символизма Андрея Белого
  10. Лосевский «идеал-реалистический символизм»
  11. Эстетические построения «Философии общего дела»
  12. Особенности русской философии
  13. Философия «всеединства» B.C. Соловьева
  14. София и черт. (Кант перед лицом русской религиозной метафизики)
  15. ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ И ЗАДАЧИ ИЗУЧЕНИЯ ЯЗЫКА РУССКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  16. II.12.1.Философия "серебряного века" русской культуры
  17. Образы природных стихий в русской литературе (Пушкин - Достоевский - Блок)