6.2.1. Референциально зна чимые аспекты семантики глагола

Еще во времена Пушкина употребление генитива объекта при отрицании считалось обязательной нормой — и Пушкин ее признавал; в известном сочи­нении «Опровержение на критики» (А. С. Пушкин, Сочинения в десяти томах, т.

Я не могу вам позволить начать писать ... стихи, а уж конечно не стихов.

Неужто электрическая сила отрицательной частицы должна пройти сквозь всю эту цепь глаголов и отозваться в существительном? Не думаю.

Видимо, отзвуком этой перепалки с редактором стали строки в «Египетских но­

чах», где говорится:

(...) признаться: кроме права ставить винительный падеж вместо родительно­го и еще кой-каких так называемых поэтических вольностей мы никаких особен­ных преимуществ за русскими стихотворцами не ведаем (...).

Пушкин признавал необходимость генитива теоретически:

Что гласит грамматика? Что действительный глагол, управляемый отри­

цательною частицею, требует уже не винительного, а родительного падежа.

Например: я не пишу стихов.

А практически он эти нормы расшатывал — в строчке два века ссорить ие хочу дело, конечно, не в длине цепочки зависимостей, ср.

(1) а. * не могу писать стихов; б. не могу сказать ответа.

И процесс пошел — в сторону, намеченную Пушкиным (и его «стихотворчески­ми вольностями»).

Действительно, на протяжении последних двух столетий видно, как пря­мые падежи, именительный и винительный, наступают на генитив (см. об этом в Mustajoki. Неіпо 1991). В контексте примера (2) норма старшего поколения тре­бует генитива, см. (2а); а аккузатив в (26) свидетельствует о наступлении новой нормы:

(2) а. Она не несет за это ответственности-,

б. Если что-то будет найдено при повторном обыске, она ответственность не несет.

Национальный корпус русского языка показывает для современного языка при­мерно одинаковую цифру — больше ста употреблений — и для не несет ответ­ственности и для не несет ответственность.

Так же обстоит дело с другими устойчивыми сочетаниями с абстрактным име­нем; стали возможны^[26]:

(3) не обращает внимание, не создали условия (в значении мн. числа), не возбуждает жалость, не привлекает внимание, не придает значение.

Ясно, что здесь нет смысла устанавливать норму: и то и другое допустимо. Задача лингвистики — в том, чтобы понять, как обстоит дело.

До последнего времени основная часть исследований этой проблемы была направ­лена на описание условий употребления генитива и акту затива: как можно сказать и как нельзя. В Mustajoki. Неіпо 1991 перечислено больше трехсот генитивных и аккузативных «факторов» (релевантных контекстов) со статистикой по каждому. Это великолепный материал, который может служить отправной точкой для дальнейших исследований — в несколько ином направлении. Задачу нужно поставить по-другому. А именно, начать с семантических противопоставлений, выражаемых генитивом, и попытаться понять, какие смысловые оппозиции сохранились, а какие утратились: перестали /перестают осознаваться носителями языка.

Иными словами, задача в том, чтобы отличить семантически мотивированный выбор от вариативности, которая характерна для ситуации смены нормы. В принци­

пе, чистая синонимия языку не свойственна. Но в ситуации, когда норма меняется, возможны варианты выражения смысла, разница между которыми стилистическая, возрастная, но не смысловая. Т. е. важно выяснять, сохранились или утратились се­мантические различия, лежащие в основе прежней нормы. Если их нет, то либо один из вариантов победит, либо возникнет новая норма.

Мы считаем возможным говорить о генитиве отрицания как едином понятии, хотя в традиционных грамматиках они описываются в разных разделах: генитив субъекта попадает в раздел о безличном предложении. А.

Тем не менее генитив субъекта и генитив объекта — это две разные сферы упо­требления генитива. Что касается генитива субъекта, то тут поиски семантической мотивированности выбора падежа, можно считать, увенчались успехом; см. обзор литературы — в Partee, Borschev 2002; 2004. Возражения по поводу семантических обоснований генитива (см. Апресян 1985; 2005) до сих пор удавалось снимать — что, как кажется, способствовало сближению разных концепций.

Литература о генитиве отрицания огромна. (Пер Рестан 1960; Ицкович 1974; Timberlake 1975; Babby 1980; Апресян 1985; Mustajoki, Heino 1991 задают наиболее существенные вехи.) В основном она посвящена генитиву объекта. И прежде всего — сочетаемости: возможен в такой-то позиции генитив или невозможен; или в транс­формационных терминах: возможна или невозможна и обязательна или не обязательна замена аккузатива на генитив при добавлении отрицания в таком-то контексте.

Пионерская работа Babby 1980 поставила во главу угла генитив субъекта, пред­ставив при этом выбор падежа субъекта как семантическую проблему, — под­ход Бэбби можно трактовать как семантический. В центре внимания Бэбби семан­тические причины, которые заставляют говорящего выбирать тот или иной падеж.

К началу нулевых годов мы имели достаточно стройную семантическую карти­ну генитива субъекта, см. обзор литературы в Падучева 2005 и в Partee, Borschev, Paducheva е.а. 2012. И это создало базу для семантического подхода к генитиву объекта. Относительно простая семантика генитивного субъекта проливает свет

на более сложную семантику' генитива объекта. Отметим несколько наиболее су­щественных моментов.

Связь лингвистики с логикой и прогресс в лингвистической теории референции, ознаменовавший 70—80-е годы прошлого века, подарили лингвистам понятие рефе­ренциального (денотативного) статуса именной группы (ИГ) и экспликацию статуса через существование и знание. Компоненты «существование» и «(не)знание» вошли в экспликацию статусов именной группы. Стали ясны связи между определенно­стью (т. е. конкретной референцией) и пресуппозицией (презумпцией) существова­ния; ср. инференции типа:

конкретно-референтная ИГ Z) 'существует и единствен X такой, что

(не)определенная ИГ Z) ‘я — говорящий — (не) знаю Х-а’.

Вошло в лингвистіиескую практику понятие СФЕРЫ действия, без которого сейчас немыслимо описание не только кванторных, но и обычных слов в языке. Получило общее признание понятие презумпции (пресуппозиции).

Выяснилась специфическая роль, которую играет в семантике лексики компо­нент «восприятие». Есть очевидная импликатура:

вижу Хэ ‘X существует’.

Например: я вижу слезы о ‘слезы есть’. Интересно, однако, что семантический переход может идти и в обратную сторону: одно из активно действующих правил семантической деривации —

не вижу Х-а Z) ‘Х-а не существует’.

Так, энтузиазма не наблюдается, улик не обнаружилось z> ‘его /их нет’, см. Падучева 2004: 150.

Компонент «восприятие» входит в семантическую структуру самых разных гла­голов — в частности, под видом наблюдателя (см.

Для проникновения в семантику генитива объекта первостепенное значение имеют успехи, достигнутые за последние годы лексической семантикой (работы Ю. Д. Апресяна, Анны Вежбицкой, Ч. Филлмора, Б. Левин, М. Раппапорт-Ховав). Одни и те же компоненты — существование, восприятие, знание — выявляются при лексическом разложении генитивного глагола и при грамматическом анали­зе семантики генитива. Именно этим компонентам обязаны своей генитивностью глаголы создания, местонахождения, обладания, перемещения. Тем самым стала понятна роль лексического класса глаголов в конструкции с генитивным субъек­том; выяснилась природа взаимодействия референциальных и лексико-семанти­ческих аспектов структуры предложения с генитивным субъектом в отрицатель­ном предложении.

Осознана внутренняя связь семантики генитивного глагола с семантикой гени­тивной конструкции: она может быть представлена как семантическое согласование. (Отдельно следует говорить об употреблении генитивной конструкции субъекта в контексте негенитнвных глаголов типа быть, лежать, при которых наблюдатель возникает из семантики генитивной конструкции.)

Уже в 80-е годы были выявлены ограничения на референциальный статус ак­танта у некоторых глаголов и глагольных классов (см., в частности, Булыгина 1982; Падучева 1985: 103—105). Теперь ясно, что связь между референциальным стату­сом участника и семантикой глагола предопределена наличием в толковании гла­гола и в семантике статуса одних и тех же смысловых компонентов: компоненты существование, восприятие, знание входят и в семантику глагола, и в экспликацию статусов.

(4) а. Y построил X ZD ‘Y сделал так, чтобы X существовал’; б. Y не построил Х-а э ‘Х-а не существует’.

Перцептивный компонент входит в семантику глаголов обладания и перемеще­ния; поэтому:

(5) a. Y получил X э ‘X вошел в поле зрения Y-a’;

б. Y не получил Х-а э ‘Х-а нет в поле зрения Y-a’.

(6) а. X пришел z> ‘X вошел в поле зрения Y-a’;

б. Х-а не пришло э ‘Х-а нет в поле зрения Y-a’ (где X — предмет).

В современной семантике большое место занимает онтология: стали реальностью тематические классы глаголов и имен^[27]. В Restan 1960; Timberlake 1975; Klenin 1978; Mustajoki. Неіпо 1991 была убедительно описана роль оппозиции «конкретный vs. абстрактный объект»^[28]. У имен разных тематических классов разный референциаль­ный потенциал. Скажем, предпочтительный генитив объекта, выраженного именем свойства (как во фразе Не люблю высокомерия'), естественно связать с ингерентной нереферентностью абстрактных имен (впрочем, возможно и другое объяснение — через партитивную семантику генитива, см. примеры (4), (5) в разделе 6.2.2).

Итак, повторим. В основе нашего подхода к генитиву объекта лежит следующая гипотеза: смысловые компоненты, которые определяют семантику генитивно­го субъекта отрицаемого глагола, входят также и в семантику генитива объ­екта. Следует ожидать, что генитив объекта в отрицательном предложении может, аналогично генитиву субъекта, выражать несуществование или маркировать отсутствие объекта в поле зрения наблюдателя или, шире, в его личной сфере.

Семантика генитива субъекта определялась простым правилом: в контексте гла­гола существования генитив выражает несуществование, а номинатив — опреде­ленность, т. е. конкретную референцию субъекта; в контексте предиката восприятия

генитив не обязательно выражает несуществование; он может выражать всего лишь отсутствие Вещи в поле зрения:

(7) а. Машу не видно [Маша здесь, но наблюдатель ее не видит];

б. Маши не видно [наблюдатель не видит Маши, и, скорее всего, ее здесь нет].

Для генитива объекта правило выбора падежа сложнее: несомненна зависи­мость от большого числа условий, которые не всегда поддаются семантическому истолкованию. Самая общая идея та же: аккузатив маркирует определенность, кон­кретную референцию, а генитив выражает нереферентность, неопределенность или неизвестность. Однако оговорок, уточнений и стилистических оттенков, обуслов­ленных меняющейся нормой, здесь гораздо больше.

Итак, намечается следующий общий план исследования генитива объекта. При отрицании предложения с переходным глаголом может меняться референци­альный статус объектной ИГ. Например, в (8а) ИГ машину неопределенная, но ре­ферентная. Однако машина в (8а) выделена из класса ей подобных объектов только тем, что Джон ее купил. Так что в отрицательном предложении (86) ИГ объекта мо­жет быть нереферентной, и это выражается генитивом:

(8) а. Джон купил машину,

б. Джон не купил л/ягиины.

Смысловые компоненты именной группы, эксплицирующие ее референциаль­ный статус, — это существование, восприятие, известность (знание). Так что су­щественными в семантике глагола — с точки зрения возможного взаимодействия со статусом ИГ в контексте отрицания — должны быть именно эти три компонента. С этой точки зрения мы и будем смотреть на классы глаголов, допускающих генитив объекта.

Лингвистические понятия определенность и неопределенность нуждаются в уточнении. Определенность не обязательно предполагает референтность: она не обязательно связана с пресуппозицией существования Вещи (см. в Падучева 1977 о возможности сведения определенности к прагматической презумпции известно­сти, отличной от обычной, т. е. семантической, презумпцией существования. Это объясняет генитив в примере (9), где объектная ИГ не референтна — несмотря на определенность (выраженную указательным местоимением); письма не сущест­вует:

(9) Этого письма он не написал.

С другой стороны, пресуппозиция существования и единственности — это нечто меньшее, чем определенность. Именная группа является определенной, если, упо­требляя ее в высказывании, говорящий имеет в виду какой-то объект. Между тем в случае атрибутивной референции (по К. Доннеллану, Donnellan 1966) есть пресуппозиция существования и единственности, но нет референции к какому бы то ни было объекту в поле зрения или личной сфере говорящего, см. Падучева 1985: 96; Шмелев 1996: ІОЗГГ.

Традиционный термин неопределенность имеет еще менее ясный смысл; за ним скрывается по крайней мере три разных понятия: нереферентность (отсутствие пре­

суппозиции существования и единственности — как у ИГ машины в (86)), отсут­ствие в поле зрения и незнание. Некоторые классы глаголов кодируют эти компонен­ты в своем лексическом значении. Так, в семантику глагола создания входит идея существования; отсюда нереферентность ИГ иисьл/о в (10а); глаголы восприятия, обладания и отчасти движения лексикализуют идею вхождения объекта в поле зре­ния наблюдателя, как в (106); семантикой незнания можно объяснить генитив объек­та, возникающий в отрицательных предложениях с глаголами знания, см. (10в):

(10) а. не написал письма,

б. не получил ответа,

в. не знаю этой женщины.

В контексте глаголов восприятия, знания, создания, обладания и отчасти движе­ния (вхождение объекта в поле зрения наблюдателя) именная группа особым обра­зом взаимодействует с семантикой глагола.

6.2.2.