Юридическая
консультация:
+7 499 9384202 - МСК
+7 812 4674402 - СПб
+8 800 3508413 - доб.560
 <<
>>

Эвиденциальность как эгоцентрическая категория

Согласно общепринятым определениям, эвиденциальный показатель маркирует источник информации, на основании которого говорящий делает утверждение о со­ответствующей ситуации. Так. в Мельчук 1998: 199 дается следующее определение грамматической эвиденциальности: «Категория эвиденциальности маркирует ис­точники информации, выражаемой говорящим во время речевого сообщения».

Это определение вызывает ряд вопросов.

Первый вопрос — почему речь идет только об утверждениях? Разве невозмож­ны показатели эвиденциальности, скажем, в контексте вопроса, который не есть со­общение информации? Некоторые идеи в этом направлении уже были высказаны. Так, есть статья Cohen, Krifka 2011, где речь идет о семантике эвиденциальных по­казателей в разных типах речевых актов. Здесь, безусловно, есть интересные задачи. Ср., например, слова явно и очевидно, которые оба выражают, лексически, прямую эвиденциальность, но очевидно допустимо в вопросе, а явно — нет:

(14) а. Вы, очевидно, не читали эту книжку? б. *Вы явно не читали эту книжку?

Второй вопрос касается фигуры говорящего. Показатель эвиденциальности — это эгоцентрик. Многие (хотя и не все) эгоцентрические (иначе — индексальные) слова и категории, которые в своем первичном употреблении ориентированы на го­ворящего, могут употребляться также в контекстах, где подразумеваемым или по­тенциальным носителем пропозициональной установки является вовсе не говоря­щий, см. Падучева 20116. Так. есть неканонические коммуникативные ситуации, например нарратив, где говорящего нет вообще, а есть его заместители — это может быть повествователь или персонаж, причем для понимания текста существенно, кто именно. Есть гипотаксический контекст (embedded position).

Вопрос о синтаксической подчинимости (embeddability) эвиденциальных пока­зателей был поставлен в Schenner 2012, где говорится: «embedded evidentials (...) may give rise to unexpected readings and provide interesting challenges to many pure­
ly root-clause-informed approaches to evidentials». О подчинимости вводных слов см. Падучева 1996а: 310—320; Potts 2005 и др. Эта проблематика концентрируется вокруг понятия main clause phenomena, см. Aelbrecht, Haegeman, Nye 2012.

Тут можно вернуться к тому же речевому' акту вопроса: известно, что вопрос во многом переносит ориентацию эгоцентриков с говорящего на слушающего (см., на­пример, Падучева 1996: 268). Так что употребление эвиденциальных показателей в контекстах, где подразумеваемый носитель пропозициональной установки не со­впадает с говорящим, заслуживает внимания.

Короче говоря, эвиденциальный показатель — это эгоцентрик, и он должен быть рассмотрен на фоне того, что нам уже известно о других эгоцентрических элементах языка. В языках с описанной грамматической категорией эвиден­циальности эвиденциальный показатель ориентирован исключительно на го­ворящего, т. е. ведет себя как первичный, чистый эгоцентрик. Теоретически не исключено, что показатели грамматической эвиденциальности действитель­но являются первичными эгоцентриками и подразумевают именно говорящего. Но это надо доказать. Ясно, что для русских эвиденциальных показателей это не так. Например, явно в примере (256) — первичный эгоцентрик и не допус­кает вопросительной проекции, а субъект очевидно — вторичный и ее допуска­ет.

Русская конструкция с генитивом наблюдаемого отсутствия показывает, что эвиденциальный показатель может вести себя как вторичный эгоцентрик, т. е. подвергаться разным видам проекции.

В работах Friedman 2005; Friedman 2012 предложена схема грамматически выраженных эвиденциальных противопоставлений, характерная для целого ряда балканских языков, которая существенно отлична от традиционной. Это так наз. «балканский тип» эвиденциальности. который выдвигает на более центральное место (ад)миративность. Существенно, что в работах Виктора Фридмана приво­дятся данные о том, что семантика эвиденциального показателя может быть разной в утверждении и в вопросе; в диалоге и в нарративе. Иными словами, эти работы прокладывают путь к рассмотрению эвиденциального показателя как полноценно­го эгоцентрика.

Стоит заметить, что дейксис тоже поначалу' связывали только с говорящим. Один из трех примеров вторичного дейксиса, т. е. дейксиса, ориентированного на наблюдателя, в Апресян 1986 — это глаголы типа белеть. Между тем ранее, в статье Булыгина 1982: 15, про эти глаголы говорилось, что они дают «эффект соприсутствия» говорящего и «могут функционировать только в предикациях, описывающих конкретную, “актуальную” ситуацию, в которой находится (или в которую помещает себя) говорящий». Возможно, и эвиденциальность перестает однозначно связываться с говорящим по мере того, как в рассмотрение включается более широкий круг фактов, в частности, лексические показатели эвиденциаль­ности.

В типологии наблюдателей, предлагаемой в Fontanille 1989, предусматривается «не персонифицированный» наблюдатель, как «концептуальный центр» повествова­ния. не воплощенный ни в каком лице. Представляется, однако, что там, где контекст
не предоставляет естественного наблюдателя отсутствия, генитивная конструкция может показаться употребленной неуместно[37]:

(15) Несмотря на полученное приглашение присутствовать на трибуне, меня теш не было, и выступление Ленина я не слушал: я спал, или — вернее — дрых до трех часов пополудни. [Ю. П. Анненков. Дневник моих встреч (1966)]

Итак, мы можем заключить, что значение эвиденциальности (или. что то же, засвидетельствованное™, наблюдаемости) может быть выражено в русском языке не только лексическими, но и грамматическими средствами — генитивной кон­струкцией отрицания. Правда, в ограниченном контексте — у небольшого числа статнвных и моментальных глаголов, которые допускают генитивную конструкцию с конкретно-референтным субъектом.

Разумеется, эвиденциальность не является в русском языке грамматической категорией: маркировка присутствия наблюдателя, даже при отрицании в составе упомянутого ограниченного класса глаголов, не является обязательной — предло­жение (2в), с номинативной конструкцией, может быть употреблено и в том случае, если Петька сам был на елке и мог засвидетельствовать отсутствие Ольги. Тем более нельзя сказать, что номинативная конструкция выражает косвенную эвиденциаль­ность: фраза (16) может быть сказана и в таком контексте, когда информация, сооб­щаемая говорящим, является его прямым знанием, а не заключением по косвенным данным.

Следует также отметить возможную особенность статуса русского эвиденциаль- ного показателя. В языках с грамматической эвиденциальностью показатель прямо­го доступа обычно выражает максимальную степень ответственности говорящего за достоверность информации и является немаркированным членом эвиденциаль- ного противопоставления. Между тем в русском языке ссылка на тип доступа, в том числе и на прямой доступ («Я сам видел»), скорее снижает достоверность инфор­мации:

(16) Шеварднадзе проезжал по улицам Тбилиси стремительно, его автомобиль с че­тырех сторон облепляли (сам видел) машины охраны. [П. Сиркес. Труба ис­хода (1990—1999)]

В самом деле, в русском языке, как и во многих других, действует постулат о том, что в утвердительном высказывании с индикативным наклонением говоря­щий несет эпистемическое обязательство: высказывание Р влечет ‘я знаю, что Р’ или ‘я считаю, что Р’ — в зависимости от типа предикации Р. Так, если предикация Р носит оценочный характер, то реализуется второй вариант. Отсюда известный пара­докс Мура (Moore 1993): высказывание Она красива, но я так не считаю аномаль­но — поскольку Она красива значит, вообще говоря, ‘я считаю, что она красива’.

Грамматически выраженная наблюдаемость в русском языке тем более не увеличи­вает степени достоверности информации.

Так или иначе, можно думать, что в типологии способов выражения эвиденци­альности пригодится тот опыт, который накоплен исследователями русского языка в сфере эгоцентрической семантики. Русский язык демонстрирует родство понятий прямая засвидетельствованность и наблюдаемость, однако бросается в глаза следую­щее. В русском языке наблюдатель — это вторичный эгоцентрик: роль наблюдате­ля может выполнять, в разных режимах, не только говорящий, но и другие лица. Между тем в существующих описаниях грамматической эвиденциальности ее субъ­ектом может быть только говорящий. Так ли это на самом деле, т. е. действительно ли субъект грамматической эвиденциальности является первичным (жестким) эго­центриком, следовало бы проверить.

И второе. В русском языке наблюдатель, т. е. субъект восприятия, проявляет себя почти так же, как субъект сознания. И в самом деле, имеется естественный семанти­ческий сдвиг, по которому глагол со значением 'видеть’ в русском (как, впрочем, и во многих других языках) употребляется также в значении ‘понимать’, ср. известный пример Анны Вежбицкой Я вижу, Джона здесь нет. Между тем в языках с грам­матической эвиденциальностью это семантическое сближение, видимо, не должно иметь место, если наблюдаемое и выведенное как следствие (или просто известное) грамматически противопоставлены.

<< | >>
Источник: Падучева Е.В.. Русское отрицательное предложение. — М.: Языки славянской кулыуры,2013. — 304 с.. 2013

Еще по теме Эвиденциальность как эгоцентрическая категория:

  1. ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА
  2. Эвиденциальность как эгоцентрическая категория
  3. Библиография