Процессы глобализации и русский язык как фактор сплочения России

В XX в. русский язык вступил как язык великой всемирно признанной словесно-художественной культуры, как язык творе­ний Пушкина и Гоголя, Тургенева и Толстого, Достоевского и Лескова, Салтыкова-Щедрина и Белинского, Некрасова и Тютче­ва, Чехова и Горького.

И в XX же веке, закономерно развиваясь по пути историче­ской судьбой предопределенного тысячелетнего восхождения, русский язык достиг своей функциональной вершины в качестве уникального и универсального средства общения между народа­ми на обширном евразийском пространстве — в СССР и в каче­стве, наконец, одного из мировых языков.

Век XXI ои встречает не только настороженно, но и не без по­терь. Евразийское пространство, которому он служил веками, скрепляя и возвышая его, перестало быть единым и общим. Бо­лее того, в некоторых частях этого в прошлом единого простран­ства он объявлен нежелательным, чуждым и вредным.

Созданная на нем литература, признанная ЮНЕСКО одним из трех величайших достижений человечества наряду с Антично­стью и Возрождением, в силу исторических обстоятельств по­следних полутора десятилетий оказалась отодвинутой на пери­ферию общественно-культурных потребностей.

Тем самым литература, в которой русский язык наиболее пол­но реализовал свои выразительные возможности, нравственный потенциал, красоту и мощь, перестала быть для него опорой. Ибо литература остается, является литературой лишь до тех пор, пока ее читают, пока она удивляет, обогащает, развивает читателя как человека, пока она служит образцом многообразия и в многооб­разии точной и достойной речевой культуры, речевого поведе­ния, художественного вкуса.

Кратно сократились переводы на русский язык с других язы­ков Российской Федерации и Евразии, тем самым ослабляя его традиционно связующую, соединяющую, объединяющую функ-

цию в межкультурном общении между народами евразийского пространства.

Порожденные людьми и ими же внедренные в официозную речевую практику идеологические штампы, зачастую просто чу­ждые для строя русского языка, русской культуры, бездумно и бездушно переложили на язык. Затем объявили его языком тота­литаризма, тем самым сея семена недоверия и подозрительности к нему, хотя язык сам по себе не несет никакой ответственности за то, как на нем говорят. Язык при всем том, что представляет собой и тип культуры, мировосприятия, поведения и т. д., — это инструмент. Им можно пользоваться по-разному. Он на то и язык, что годится на все случаи жизни.

В силу прежде всего наших внутренних экономических и по­литических причин заметно поколеблены его позиции в мировом масштабе. Число стран, в которых он изучается в школах и вузах в качестве одного из основных иностранных языков, несопоста­вимо с тем, что было, например, лет 15—20 назад.

Так случилось исторически, что именно период функциональ­ного ослабления русского языка совпал с периодом активного продвижения процессов і лобализации.

Правда, при этом определения глобализации, внятного ответа на то, что это такое, как она соотносится с развитием националь­ных культур, с сохранением их своеобразия, не существует.

Все пользуются словом-понятием вслепую, не пытаясь про­гнозировать возможные неожиданные результаты реализации его пераскрываемого смысла для разных территорий, которые вместе с живущими там пародами принято называть странами. А ре­зультаты вполне могут быть и неожиданными. Так же, как и со словом «перестройка» у нас. Оно триумфально обошло весь мир и столь же триумфально приказало долго жить. Но свое дело сделало основательно. Всему миру — как с гуся вода, а жертва- ми-то, казалось бы, слова-пустышки, слова-эвфемизма оказались сотни народов, десятки, если не сотни, миллионов человеческих судеб. Отсюда ясно, что слово — это и действие, а действия всле­пую опасны.

Насколько можно догадываться на нынешнем этапе, под гло­бализацией подразумевается распространение неких односто­ронне-унифицированных стандартов представлений, отвлечен­

ных от национальных культур и традиций и технически опираю­щихся на Internet.

Таким образом, один из важнейших стратегических вопросов, возникающих в связи с глобализацией, — это, в частности, во­прос о языках, о судьбах национальных культур и содержании образования.

Для России и Российской Федерации это судьба прежде всего русского языка, его роли и влияния и в России, и за ее пре­делами. Сигналом для такого рода беспокойства служит отчетли­во обозначившаяся тенденция к уменьшению, сокращению функ­ционального пространства русского языка, слишком вольное с ним обращение. Иногда эта вольность доходит до полнейшего безразличия, пренебрежения, нигилизма.

Некоторые в самой России, подобно персонажу Сухова-Кобы­лина, «бежавшему впереди прогресса», предлагают, например, перевести русский язык на латинскую графику, тем самым де­монстрируя свою готовность перечеркнуть тысячелетнюю рус­скую культуру, не отделимую от ее собственной письменной традиции.

Другие — за то, чтобы в России государственным языком был английский. Так, будучи на конференции в Саратове в конце 1990-х гг., я, к своему удивлению, услышал, что 30% студентов Саратовского университета не против того, чтобы английский был государственным языком в России (!). Таковы умонастрое­ния какой-то, пусть незначительной, части студентов. Но ведь эти студенты — будущая интеллигенция, мозг нации, опора на­циональной культуры!

Откуда такая странная идея? На чем она выросла? Ведь Рос­сия никогда не была зоной функционирования английского язы­ка.

Какими бы странными подобного рода идеи ни казались, не принимать их во внимание — опрометчиво. Ибо они свидетель­ствуют об утрате или размывании национально-культурного им­мунитета. Или еще пример: на вопрос корреспондента телевиде­ния о том, каков по пунктам главный смысл нынешнего школь­ного образования в России, высокопоставленный чиновник из Правительства РФ, загибая пальцы, обозначил эти пункты по ка­налу центрального телевидения в следующем порядке: 1) анг­лийский язык, 2) компьютеризация, 3) двенадцатилетка.

Однако трудно согласиться, что реформа образования может быть сведена к этим трем пунктам. Знание английского языка нис­колько не может свидетельствовать об образованности человека: в той же Америке много людей, говорящих по-английски, но со­вершенно необразованных. Парадокс, на мой взгляд, состоит в том, что все три пункта в совокупности абсолютно непригодны для аттестации степени образованности выпускника школы.

О русском языке, реальном языке образования народов Рос­сии, — ни слова!

Между тем в современной России и Российской Федерации русский язык предстает в качестве чуть ли не единственного фактора сплочения общества и народов. Другой соизмеримой с ним идеи нет.

С этой позиции стратегические задачи, направленные на за­щиту функционального пространства русского языка в интересах народов России и Российского государства и распространение глобалистских стандартов, противоположны по их сути. Такой вывод с очевидностью вытекает из анализа культурно­исторической ситуации.

Опорный язык глобализации — английский. В это же самое время русский язык, принимая на себя роль главной опоры, важ­нейшего фактора сплочения народов и культур исторической России, не может не быть препятствием на пути подобной тен­денции. Их интересы сталкиваются. Пропаганда работает на тот язык, который лучше обставлен материально-финансовыми ре-

сурсами. В этом отношении русский язык безусловно проигры­вает.

Невнимание к русскому языку, бездумное его шельмование способны еще более разъединить сложившийся при его посред­ничестве евразийский культурно-исторический феномен.

Это обстоятельство было прекрасно осознано крупнейшим деятелем евразийской культуры Н. С. Трубецким, который писал в своей парижской публикации еще в 1927 г. (вынужден по необ­ходимости привести пространную цитату): «В евразийском... пространстве народы связаны друг с другом не по тому или ино­му одностороннему ряду признаков, а по общности своих исто­рических судеб (выделено автором. — 3. Т.)^]. Евразия есть гео­графическое, экономическое и историческое целое. Судьбы евра­зийских народов переплелись друг с другом, прочно связались в один громадный клубок, который уже нельзя распустить, гак что отторжение одного народа из этого единства может быть произ­ведено только путем искусственного насилия над природой и должно привести к страданиям. Ничего подобного нельзя сказать о тех группах пародов, которые лежат в основе понятий пансла­визма, нангуранизма или панисламизма; ни одна из этих групп нс объединена в такой степени единством исторической судьбы входящих в нее народов. И потому пи один из этих “папизмов” не является прагматически ценным в такой мере, как общеевра­зийский национализм. Национализм этот не только прагматиче­ски ценен, но прямо даже жизненно необходим: ведь мы уже ви­дели, что только пробуждение самосознания единства, многона­родной евразийской нации способно дать России-Евразии тот этнический субстрат государственности, без которого она рано или поздно начнет распадаться на части, к величайшему несча- стию и страданию всех ее частей»'.

¹Следует ссылка: См. статью кн. К. А. Чхеидзе в «Евразийской хро­нике». Вып. IV.

² Трубецкой Н. С. Общеевразийский национализм // Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык / Вступит, статьи акад. Н. И. Толстого и проф. Л. Н. Гумилева. М.: Изд.

Разрушение СССР и его последствия полностью подтвердили прозорливость ученого. И если не поддерживать, не укреплять сплачивающих, созидательных возможностей русского языка как общего связующего звена народов исторической России, процес­сы разобщения, разъединения российских народов могут принять еще более губительный характер.

Защита русского языка, повышение его роли и авторитета в системе образования всех уровней, в средствах массовой ин­формации, во всех без исключения сферах общественной и госу­дарственной жизни в качестве первого шага являются острой не­обходимостью для народов и государственной безопасности Рос­сийской Федерации.

Осознание этой необходимости начинает пробивать себе до­рогу. Чем скорее это осознают все, тем лучше для всех нас, всех народов России и Евразии.

Пренебрежение одним из мировых языков, доступных для всех наших народов, которым практически в той или иной мере владеют все, непростительно. Статус других языков не может и не должен быть здесь помехой^[155].