§ 1.2 Правосознание в методологии социогуманитарного познания

От рассмотрения различных школ права перейдем к анализу основных познавательных ориентаций современной социогуманитаристики, определяю­щих как общую схему юридического мышления, так и алгоритм юридической концептуализации сознания.

Основой объективизма (парадигмы «социальных фактов») в социогума- нитарном познании можно признать методологию позитивизма, сциентизма (от лат. Sdentia - наука), в целом идеалы классической рациональности, сложив­шиеся в XVII-XVIII вв. в трудах Г. Галилея, Ф. Бэкона, Дж. Локка, Р. Декарта и др. Нововременное мышление «превращает» мир в объект познания и освоения, внеположенный человеку (гносеологическому и деятельностному субъекту), его жизненной реальности, экзистенциальным проблемам. В классической он­тологии ума объективная действительность противопоставляется наблюдаю­щему, познающему его сознанию - абсолютному, трансцендентальному, вне- эмпирическому, в пределе самоочевидному и достоверному, способному — по­средством строгих эвристических процедур, методик - к достижению состоя­ния тождества мысли и ее предмета, постижению абсолютной истины. Созна­ние, таким образом, превращается в «прозрачную точку чистой субъективно­сти», из которой - при помощи рефлексии - можно извлечь весь мир, но кото­рая, при этом, прячется за полем видения, «за спектаклем мира», оставаясь вне

⁸¹ Ионин Л.Г. Социология культуры. Изд. 3-є. M., 2000. C 11-56.

52 рамок познания. Классический ум всегда предметен, сращивает мысль и ее со­держание. Для него не существуют законов сознания, есть только законы пред­метности, которые сознанием отражаются, мысленно воспроизводятся^[80].

Описанные аксиомы классической рациональности проявляются в ново­временном Проекте научного знания.

Базируясь на упомянутых постулатах, объективистский подход пытается выстроить модель социогуманитарного знания «по образу и подобию» естест­венных наук. Представители объективистского направления рассматривают об­щество как самосоздаваемую, самодовлеющую, внешнюю и принудительную по отношению к индивидам реальность sui generis,а человека полагают ан­самблем социальных отношений, «винтиком» социального механизма. Общест­во обладает собственным онтологическим статусом, оно есть некая целост-

53

ность, функционирующая сообразно универсальным закономерностям, пред­ставляет собой объективную структуру, реальность в себе, которая не может быть объяснена из действий отдельных индивидов, независима от них. Рас­смотреть социальные явления, писал Э. Дюркгейм, значит, изучать их «самих по себе, отделяя от сознающих и представляющих их субъектов... как внешние вещи»^[82]. Социальные факты здесь реифицируются (овеществляются), уподоб­ляются, по выражению П.

Общество и индивид противопоставляются здесь как две сущности, их соотношение передается метафорами «гигантской тюрьмы и ее заключенных»^[84]или же «дерева и листьев». «Листья вырастают и опадают в соответствии со временами года, - отмечает В. Ни, - в то время как именно дерево и его ветви на протяжении долгого времени определяют их форму и расположение. Согласно такому взгляду на вещи, индивидуальные действия сравнимы с дрожанием ли­стьев на ветру»^[85]. Пер Монсон предлагает метафору парка с широкими асфаль­товыми аллеями и зелеными газонами для описания общества, и его институтов. Пришедшие в парк люди воспринимают его как определенный порядок, как не­что раз и навсегда данное, объективное. Так и общество с его институтами вос­производит порядок, норму, но и содержит в самом себе возможность отклоне­ния от нее: индивидам, как правило, приходится приспосабливаться к сущест­вующим асфальтовым аллеям, хотя всегда найдутся люди, которые пойдут не по дорожкам, но будут вытаптывать клумбы^[86]. Основные характеристики так понимаемого индивида укладываются в акроним SRSM: «человек социализиро­ванный, исполняющий роль, человек, который может быть подвергнут санкци-

54

ям (socialized, role-playing, sanctioned man)»^[87]. Общество здесь не просто задает пределы для свободы человеческих действий и поступков, но и детерминирует их мысли, желания, определяет то, что они есть: большая часть людей не тяго­тится ситуацией зависимости от общества, но желают именно того, чего обще­ство от них ждет и охотно подчиняются социальным правилам, воспринимая социальный мир как узаконенный, легитимный. «Группы заключенных, - по метафорическому выражению П. Бергера, - сами озабочены тем, чтобы тюрем­ные стены оставались неповрежденными»^[88].

Методологически социальные науки, в объективизме ориентированы, на изучение устойчивых общественных структур, необходимых, сущностных свя­зей социального универсума, т.е.

55 конодательного Разума, претендует на познание универсальных истин, что де­лает получаемое в этой парадигме знание, не только объективным, но и норма­тивным, непреложным, фактически истиной для всех. Оно по определению монологично, поскольку производится просвещенными людьми (учеными) с по­зиций абсолютного превосходства над непросвещенными', оно продуцирует власть не как «вездесущие щупальца государства», но как «всю совокупность тактик, стратегий, технологий, детерминирующих, регламентирующих и дис­циплинирующих жизнь человека»^[90].

Применительно к правовой теории, такой подход означает акцептацию детерминированности обществом юридических норм, правового сознания и по­ведения. Право полагается составной и в значительной мере подчиненной ча­стью социальной системы, объективно необходимой (заданной) институцио­нальной структурой, выполняющей целый ряд социально-значимых функций, а индивидуальное правосознание предстает как порождение, репрезентация оп­ределенных социальных общностей, конкретно-исторических систем общест­венных отношений, воспроизводит коллективные правовые представления, нормативные структуры и оценки.

Соотнося указанные характеристики с ориентирами отечественного пра- вопознания, можно увидеть присущие ей объективистские эвристические схе­мы. Характерное для советской и современной российской юриспруденции юс- позитивистское видение правового мира, по мнению автора, является во мно­гом близким (хотя и не тождественным) именно объективистской перспективе социогуманитарного познания. Право здесь элемент социальной реальности, отчужденной и принудительной по отношению к индивидам, а правосознание - «субъективный образ» права, осознание (предданной) «правовой природы» ве­щей, отражение (продукт, проекция) права. Для правосознания здесь характер­ны, во-первых, объективная (принудительная) заданность, во-вторых, частые заблуждения, искажения «объективной сущности» юридических явлений. Оно

56

концептуализируется как некая прозрачность, нейтральный, автоматически срабатывающий инструмент, придающий объективным правовым закономер­ностям их идеальное инобытие. «Без правосознания немыслимы и правотворче­ство, и право. Но право создается не правосознанием, а материальными усло­виями жизни общества. Правосознание лишь опосредует этот процесс»^[91].

Так, стиль юридического мышления, задаваемый нормативистским опре­делением 1938 г., по сути, ведет, во-первых, к отождествлению позитивного права и юридического бытия, во-вторых, к концептуализации правосознания в качестве знания норм официального права («законосознания») и отрицанию его нормативного участия в непосредственной регуляции социального поведения^[92]. Здесь фактически происходит подмена понятий, скрытая идеологизация юри­дической теории, когда частной воле, мировоззрению придается статус всеоб­щей, единственно верной. Право декретируется в качестве познанной необхо­димости (истины, свободы), в качестве подлинного юридического бытия, объ­ективно необходимой социальной структуры, задающей схемы правового мышления, стратегии и тактики поведения социальных деятелей. Объектив­ность права здесь легитимируется через объективность технолого­экономических структур («реального базиса»), объективность порожденного ими классового интереса: оно есть продолжение («концентрированное выраже­ние») экономики и политики.

Следует отметить, что использованные в данном определении теоретиче­ские построения К. Маркса во многом нацелены на слом классической трактов­ки сознания (да и схем классической рациональности в целом), вводя собствен­ную интерпретацию природы идеального, где сознание с необходимостью

57

встроено в дифференцированную и иерархизированную целостность социаль­ных связей, является неотъемлемой функцией, атрибутом систем человеческой деятельности^[93]. Однако в официальном советском обществоведении, в том чис­ле юридической науке, происходит догматизация Маркса, с одной стороны, признание его теории идеологии как ложного сознания, с другой - (в противо­речие с самой логикой этой теории) ее утверждение в качестве единственно верной, подлинно научной теории («учение Маркса всесильно, потому что оно верно», - писал в свое время В.И. Ленин). Сознание, культура начинают, по су­ти, рассматриваться как эпифеномен, побочный продукт объективного общест­венного развития, которое практически не зависит от сознания составляющих его индивидов; проблема взаимообуловленности и взаимодействия культуры и общества (если ставилась вообще), как правило, сводилась с обсуждению част­ных вопросов (революционной борьбы, народного просвещения, социалистиче­ского строительства и др.). Таким образом, официальное советское обществоз­нание практически не использовало диалектические мотивы марксовой теории, профанировало ее в духе теории прогресса и объективного эволюционизма XIX в., во многом лишь использовало марксистскую риторику в целях идеологиче­ской борьбы и утверждения своего политического господства^[94].

Сходные мотивы звучат и в современной российской юридической тео­рии, где право претендует на роль «объективно верного масштаба социального поведения, деятельности», содержащим «объективные значения и ценности»^[95]. И если подобные оценки не столь категоричны применительно к пониманию права (его бытие предполагает сочетание объективных и субъективных момен­тов), то в трактовке правосознания черты объективизма проступают более чет­ко. Приведем характерный пример современной юридической концептуализа­ции сознания. «Человек является мыслящим существом, наделенным сознани-

58

ем, волей, эмоционально-чувственной сферой. Он существует в материальном мире, причем последний развивается по своим собственным, объективным за­кономерностям. Это так называемая объективная реальность, т.е. объективно (материально) существующее мироздание. Как сознательно-волевое существо, человек постоянно осмысливает окружающий его мир, анализирует, оценивает его... как бы «пропускает»... сквозь свое сознание. Таким образом формирует­ся так называемая субъективная реальность - отображение объективного мира в сознании человека... Субъективное представление людей об окружающем мире — лишь «отблеск» реального мироздания... Правосознание — эта часть субъективной реальности, а именно совокупность представлений людей о праве как явлении социальной жизни. Правосознание - это субъективное представле­ние человека (группы, общества) об объективном праве, существующем в на­стоящем, существовавшем в прошлом и должном существовать в буду­щем...»^[96]. Правосознание, в такой перспективе, сращено со своим предметным (отраженным) содержанием, предстает еще одной характеристикой права как объективной реальности: понятийным оформлением его предметности и меха­низмом era социального действия.

В методологическом аспекте правопознание сосредотачивается на анали­зе юридической объективности («юридической материи»), по отношению к ко­торой правосознание есть противо-положенное субъективное: субъективная ре­акция, субъективное отражение и т.д. C этим же связано своеобразное «исклю­чение» правосознания исследователя из познавательного процесса, нацеленного на артикуляцию, понятийное оформление наиболее общих закономерностей права, в описании юридических феноменов «как они есть», максимально точ­ном, достоверном выявлении, отражении их «объективной сущности», сокры­той и разбросанной по различным своим проявлениям.

Рассмотренный в социально-практическом ракурсе, подобный взгляд предстает важным символическим инструментом конструирования необходи­мого типа правосознания, организации человеческой мысли и активности. Ут-

59

верждение вторичного, производного статуса и ценности правосознания в со­циальной реальности формирует для социальных деятелей стандарт гетеро­номного поведения, заданного некой юридической объективностью, будь то императивы Естественного закона, Разума или Абсолюта, исторически сло­жившиеся формы «народного духа» или «общей воли», социальной солидарно­сти или классовой борьбы, установленные и обеспеченные государством пози­тивно-правовые предписания и т.д. Правосознание, при таком подходе, поме­щается в пространство отчужденной нормативности, выступая в качестве одно­го из средств функционирования и воспроизводства надличных юридических структур. Так, через маркировку каких-либо явлений или процессов в качестве «объективных», «естественных», «от века данных» юридическая теория стиму­лирует либо инновационное (социал-реформистское, революционное) правосоз­нание (к примеру, в случаях существенного отклонения политико-правовых ин­ститутов от интересов и притязаний той или иной группы, общества в целом) либо традиционное правосознание, ориентированное на поддержание сущест­вующего status quo,воспроизводство наличных социальных форм, политико­правовых институтов (в условиях общественной стабилизации, утверждения в обществе согласия по ключевым вопросам совместного существования).

Выделения культурно-аналитической перспективы (социального кон­структивизма, парадигмы «социальных дефиниций») связано с осмыслением качественной специфики социальной (культурной) реальности в отличие от природной и, соответственно, утверждением особого, отличного от естествен­но-научного статуса и методологии социогуманитарного познания. Разработка и развитие культурно-аналитического, гуманитарного подхода во многом со­пряжено с критикой постулатов классической рациональности, попыткой по­мыслить «картину» объективной действительности в единстве с ее наблюдате­лем, познающим и бытийствующим в мире субъектом, «растянуть» классиче­ские концепты социального бытия за счет онтологии сознания".

⁹⁹ Мамардашвили М.К., Соловьев Э.Ю., Швырев В.С. Указ. соч. С. 28-94; Мамардашвили М.К. Классический и неклассический идеалы рациональности. M., 1994.

60

Специфика социального в рамках данного подхода сопряжена с рассмот­рением человека как культурного существа, источника, движущей силы любой социальности. Познание общества, его институтов происходит через человека, через понимание его «социального действия». «Действием, - писал М. Вебер, - мы называем действие человека (независимо от того, носит ли оно внешний или внутренний характер, сводится ли к невмешательству или терпеливому приятию), если и поскольку действующий индивид (или индивиды) связывают с ним субъективный смысл. Социальным мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом (или действующими лицами) смыслу w w 100

соотносится с действием других людей и ориентируется на него» .

Для описания такого подхода П. Монсон вводит метафору кораблей, ко­торые движутся на безмерном свободном пространстве моря в соответствии с выбранными ими курсами, оставляя на поверхности моря вполне определен­ные, меняющиеся узоры - следы. Социальные структуры (особая картина мор­ской поверхности) при таком подходе создаются из человеческих стремлений к своим горизонтам как своего рода результат реализации собственных жизнен­ных проектов, поисков своего места в бытии^[97][98]. Для описания человека здесь подходит акроним REMM (resourceful, evaluating, maximizing man), τ.e. «изо­бретательный, оценивающий, максимизирующий человек», с включением в мо­дель выбора «ограниченную рациональность» индивида (Г. Саймон) и призна­ваемые им социальные образцы и авторитеты^[99].

Общество, таким образом, предстает в виде результата взаимодействия множества людей, коллективного истолкования (определения) повседневной жизни. Оно есть непрерывный созидательный процесс, в котором социальный мир интерсубъективно (совместно) конституируется человеческим мышлением, рождается из «переплетения» многочисленных индивидуальных жизненных проектов. Социальная реальность понимается здесь как совокупность значений,

61

смыслов, через которую мы воспринимаем мир, как «общая сумма объектов и явлений этого социокультурного мира, каким он предстает обыденному созна­нию людей, живущих среди других людей и связанных с ними многообразными отношениями взаимодействия» (А. Шюц)^[100]. Феномены («вещи») социального мира существуют постольку, поскольку существуют сами люди - действующие носители, интерпретаторы, творцы социального смысла, являются артефактами (порождениями) человеческой культуры. Социальная реальность — это всегда «человеческий продукт или, точнее, непрерывное человеческое производство. И в своем генезисе (социальный порядок как результат прошлой человеческой деятельности), и в своем настоящем (социальный порядок существует только, поскольку человек продолжает его создавать в своей деятельности) — это чело­веческий продукт»^[101].

Культурно-аналитическая перспектива позволяет избежать характерного для объективизма удвоения социальной действительности, разделения естест­венных и культурных, объективных и субъективных и пр. факторов. Социаль­ные факты не гипостазируются, не выносятся за рамки возможностей индиви­дов, а непосредственно увязываются с их сознанием, деятельностью, бытием в качестве культурных существ, выступают символическими объективациями че­ловеческой субъективности и имеют тот смысл который в них вкладывают са­ми люди. Играя социальные роли, мы становимся участниками социального мира: «общество входит в нас через роли и тем самым обосновывает свою ре-

62

альность для нас»^[102]. При таком подходе оно есть конкретная реальность инди­видов, живущих в конкретном обществе. Социальные институты суть инкорпо­рированные (встроенные) в человека культурные способности, возможности, образцы, периодически реализуемые в повседневных практиках; социальная структура - это «вся сумма типизаций и созданных с их помощью повторяю­щихся образцов взаимодействия», выступающая в таком качестве «существен­ным элементом реальности повседневной жизни»^[103].

Одной из ключевых при описании «социальной объективности» стано­виться категория «репрезентативной культуры». «Культура, - пишет Ф. Тен- брук, - является общественным фактом постольку, поскольку она является ре­презентативной культурой, т.е. производит идеи, значения и ценности, которые действенны в силу их фактического признания. Она охватывает все верования, представления, мировоззрения, идеи и идеологии, которые воздействуют на со­циальное поведение, поскольку они либо активно разделяются людьми, либо пользуются пассивным признанием»^[104]. Репрезентативная культура есть гене­ральное определение ситуации нашей жизни, т.е. наделение элементов этой си­туации - людей, событий, явлений, «объективных» социальных структур и ин­ститутов - индивидуальными смыслами, в соответствии с которыми индивиды одновременно действуют в рамках той или иной роли, реальности и конструи­руют ее правила и нормы заново, тем самым определяя, выстраивая и обуслав­ливая стратегии и тактики собственного (и чужого) поведения, его «объектив­ные» результаты: «Если ситуация определяется как реальная, она реальна по своим последствиям», - гласит теорема У. Томаса^[105].

Следует подчеркнуть, что описанный подход отнюдь не означает методо­логического индивидуализма и волюнтаризма: за видимой индивидуальной

63

свободой скрываются влиятельные социальные нормы, силы, институты. Исто­рия, социальность объективируется во множестве вещей, механизмов, правил, институтов, а равно встраивается в человека, его тело, язык, категории воспри­ятия и мышления, опосредуя, вклиниваясь в людские взаимодействия. Соци­альное общение, самовыражение и взаимопонимание всегда «засорено симво­ликой» (К. Леви-Строс), возможно лишь через семиотические, знаковые систе­мы - тексты (разнящиеся от вещей и произведений искусства до культурных нормативов и телесных практик человека), за которыми сокрыто определенное семантическое пространство, в которых закодирован, свернут тот или иной (оговоренный, конвенциональный) смысл^[106]. Возможность (и потребность) че­ловека по-своему определять смысл внешнего мира существенно ограничена «опривыченными» способами мышления, типизациями, рутиной повседневных действий, собственного жизненного мира как совокупности всех действитель­ных и возможных опытных данных своего повседневного существования. Бо­лее того, понимание человеком себя возможно только в рамках самого соци­ального языка, коммуникативного контекста, дискурса, по его правилам, логи­ке, через его формы, категории, ценностные аксиомы. Человек, писала Н.Н. Козлова, - бессознательный пленник языков общества и культуры перед лицом своего ежедневного куска хлеба или чашки риса. Его телесное, духовное запи­сано, переделано, окультурено, идентифицировано посредством различных ин­струментов, которые являются частями символического социального кода, за­кона, заставляющего держаться в пределах нормы, «проговаривать порядок» (Э. Дюркгейм). Через боль и удовольствие человек превращает самого себя в идентифицируемое и законное слово социального языка, во фрагмент культур-

64

ного текста, у которого нет ни автора, ни хозяина, в живую таблицу правил и обычаев, в актеров драмы, организованной социальным порядком¹¹⁰.

Описанное понимание социальной реальности связано с определенными методологическими и социально-практическими характеристиками культурно­аналитической модели социогуманитарного познания. Последняя оказывается как бы шире и масштабнее, чем объективистский взгляд, ибо предполагает не только изучение социальной объективности, но и осмысление ее условий и предпосылок, пытается «заглянуть за подкладку» мира социальных «вещей» и понять почему те или иные состояния, феномены, процессы воспринимаются, определяются как естественные, объективные, нормальные, каким образом происходит конструирование правил и образцов, выбор тех или иных вариан­тов поведения, способов коммуникации, саморепрезентации и пр. Фокус иссле­довательского интереса здесь - «микропроцессы», практика повседневной жиз­ни как единственная социальная реальность, мир репрезентативной культуры, инкорпорированной истории, социальности. Отсюда акцент на изучении обще­ственных структур и механизмов с точки зрения индивида, действующего на жизненной сцене - познающего мир, определяющего ситуацию и тем самым конструирующего совместно с другими социальные роли и играющего их, ак­цент на анализе самих человеческих экзистенций, конкретных жизненных форм, а также конструируемой и сконструированной людьми социальной (сим­волической) реальности. Типическое, закономерное, в такой перспективе, есть типика смыслов, значений, символических форм, которыми действующие ин­дивиды наделяют жизненно важные вещи, конструируя в коммуникации друг с другом свой повседневный мир. В индивидуальное здесь «встроена», «отлита» социальность, оно есть своеобразная призма, сквозь которую исследователь пытается «прозреть» общее, типическое¹¹¹.

Исследовательский интерес к «социальным фактам», таким образом, сдвигается от «объективно объясняемого» к «субъективно понимаемому». В

^1,0Козлова Н.Н. Указ. соч. С. 32-33.

^1,1Готлиб А.С. Указ. соч. С. 126-129.

65

культурно-аналитическом подходе исследуются прежде всего «истины опы­та», не являющиеся универсальными, самоочевидными, открытыми для дока­зательства. Они задаются контекстом события и контекстом высказывания, ми­ровоззрением самих социальных деятелей. Истины опыта - это всегда частич­ный, всегда альтернативный, темпоральный конструкт, а не раз и навсегда данное и единственно верное знание, выступающее нормой, освященной все­общим Разумом. Соответственно, главным, при таком взгляде, является адек­ватность («аутентичность») воспроизводства смыслов изучаемых людей, их жизненных миров: значение события и само это событие слиты воедино, реаль­ность схватывается в целостности события и его интерпретации, смысла^[107].

Все это, в свою очередь, требует иного способа познания, ибо примене­ние объективистских методов к анализу общества будет иметь ограниченные возможности, не позволяя вскрыть специфику, смысл социальных феноменов как продуктов культуры. «Акустический анализ симфонии или физико- химический анализ красок на полотне при всей их тонкости и изощренности не дадут представления о культурном смысле музыки или картины. Ни ботаника, ни география, ни почвоведение, ни какая-то другая наука не сможет объяснить, чем отличается лес как приют покоя и одиночества от леса как объекта хозяй­ственного использования»^[108]. Соответственно, если в объективизме царствует объяснение, т.е. фиксация причинно-следственных связей универсума, то цен­тральным для социогуманитаристики становиться понимание, предполагающее коммуникацию, диалог разнообразных и, при этом, равнозначных культурных позиций. Характеризуя понимание как специфический метод социальных наук, А. С. Готлиб пишет: «В социальное действие, являющееся здесь началом любой социальности, входят ситуационное толкование, субъективность, рефлексив­ность, внезапное появление нового, непредсказуемость. Социальная реальность здесь всегда процесс, всегда становление, всегда незаконченность, незавершен-

66

ноешь. Она подвижна и конвенциональна и является продуктом взаимосогласо­вана значений между тесно взаимосвязанными совокупностями действующих лиц. Это значит, что в так понимаемой социальной реальности не могут суще­ствовать вечные и неизменные законы, которые надо только суметь открыть. Значащий социальный мир, в котором все явления что-нибудь значат для ин­дивида, находятся в определенном отношении к нему, наделяются им смыслом, т.е. интерпретируются и переинтерпретируются, - такой мир нельзя объяснить, его можно только понять»^[109][110].

Центрирование понимания как особого метода исследования порождает ряд значимых следствий для всего социогуманитарного познания. Во-первых, в отличие от научного объяснения, понимание всегда носит интерпретативный характер, ибо представляет собой приписывание конкретным исследователем значения (смысла) анализируемому процессу, явлению, тексту, всегда опреде­ление его. А поскольку социальная наука здесь «вырастает» из повседневности, обыкновений жизненного мира, то интерпретация исследователем того или иного феномена - это всегда вторичный процесс, всегда конструкт конструк­тов. Реальный жизненный мир изучаемых людей, как писал А. Шюц, - это все­гда взаимоинтепретация, всегда совокупность конструктов I порядка, представ­ляющих собой общие смыслы, значения тех или иных действий, благодаря ко­торым и делается возможным повседневная жизнь человека. Соответственно, исследовательская версия — это всегда конструкт II порядка, всегда интерпрета- „115

ция интерпретации , а методология социогуманитаристики представляет со­бой «двойную герменевтику», «двойную рефлексивность». Если в классической методологии, по мысли Ю. Хабермаса, есть лишь одно фундаментальное отно­шение: между высказыванием и тем, о чем это высказывание (языком и реаль­ностью, субъектом и объектом), то в «понимающих науках» таких отношений три: выражая свое мнение (версию), говорящий налаживает отношение с дру-

67 гим членом языковой общности (исследователем) и говорит ему о чем-то, имеющем место в мире (о реальности)^[111].

Во-вторых, меняется сама позиция исследователя и статус производимо­го им знания: субъективная исследовательская версия изучаемого предмета, яв­ления, одновременно является и репрезентацией самого исследователя, его предпонимания, мировидения, личностного опыта и т.п. Отсюда, с одной сто­роны, принципиальная невозможность свободного от ценностей, ангажирован­ности социального знания в силу ее функциональности и встроенное™ в систе­му социальных интересов, отношений власти, с другой - множественность и парадоксальность познавательных «истин», выступающих не столько реконст­рукцией изучаемых фрагментов социальной мира, сколько творением новой реальности, нацеленных не столько на познание объективной действительно­сти, сколько на стимулирование опыта других людей, побуждение их к какому- то отношению^[112]. Исследователь теряет свою позицию «всезнающего рассказ­чика», говорящего от имени Разума. Он - один из многих, его голос - не един­ственный и не главный, его выводы, хотя и определенным образом «схватыва­ют» реальность, тем не менее не претендуют на истину в последней инстанции. Это позиция принципиального неучастия во власти, в однозначном и тоталь­ном определении социальной мира.

Описанный подход кардинально меняет облик юридической действи­тельности и юридического познания. Реальность права полагается здесь миром социальных деятелей, миром совместно конструируемой и воспроизводимой ими смыслов, миром социокультурных текстов (знаковых систем). Социопра- вовая действительность рассматривается как человеческий продукт, непрерыв­ный процесс интерсубъективного осмысления, конструирования, истолкования реальное™ повседневной жизни. Право бытийствует постольку, поскольку ак­тивно разделяется либо пассивно признается людьми, является содержанием их

68

повседневности, репрезентативной культуры. Любые правовые формы будут мертвы и бессмысленны в отрыве от правового субъекта, от правосознания.

Рассмотрение права как сконструированной объективности, как интер­субъективного и инкорпорированного явления ставит в фокус правового анали­за вписанного в социокоммуникативный контекст индивида как реального пра­вового субъекта - творца, интерпретатора социального (правового) смысла, «носителя», «агента» правосознания. Правопознание есть не столько отражение объективных предцанных закономерностей социоправового бытия, сколько диалог, стремление понять социального (правового) деятеля, проникнуть в мир значимых для него смыслов, определений окружающей действительности как всегда частичных, альтернативных, темпоральных конструкций, не претен­дующих на истину в последней инстанции. Правосознание исследователя - не­отъемлемая часть познавательного процесса (коммуникации) и его результатов, что обуславливает как невозможность преодоления социально-субъективного, субъективно-ценностного характера правового знания, так и множественность различных и равноправных интерпретаций социоправовой реальности. Продук­ты юридической рефлексии, таким образом, теряют статус единственно верной, верховной, тотальной истины, а значит и свою апологетическую, легитимаци- онную функцию по отношению к власти: они представляют собой лишь одну из возможных версий, определений социоправового бытия.

Дальнейшее исследование юридической действительности, места и роли в ней правосознания будет строиться автором в русле основных постулатов культурно-аналитической перспективы социогуманитарного познания.

69