Юридическая
консультация:
+7 499 9384202 - МСК
+7 812 4674402 - СПб
+8 800 3508413 - доб.560
 <<
>>

Судебная процедура как форма юридического познания в процессе судебного правоприменения


Говоря о судебной процедуре как форме судебного юридического познания, следует отметить, что это достаточно сложное явление, которое отнюдь не ограничивается процессуальными нормами, регламентирующими процесс судебного разбирательства.
Как и любое явление юридической жизни, судебная процедура имеет свои «первопричины» существования, основополагающие принципы, формирующие ее общую характеристику, предъявляемые к ней критерии или требования, содержание и форму, цель, механизмы и рычаги осуществления, рамки (пределы) действия и т. д.
Прообраз судебной процедуры как формы судебного познания возник на заре существования человечества одновременно с прообразом суда. В ходе исторического* процесса менялась судебная процедура, которая всегда соответствовала как по форме, так и по содержанию уровню социально-экономического развития того общества, которое (в ту или иную эпоху, в том или ином регионе Земли) вынуждена была «обслуживать» и требованиям которого подчинялась.
При изучении исторического становления и развития такого юридического явления, как судебная процедура, правоведы опираются на результаты исторической науки, которая по крупицам, по обнаруженным отдельным фрагментам прошлого мысленно воссоздает историю существования человеческой цивилизации.
Согласно общепринятой точке зрения характерной чертой первобытного общества являлась крайняя разобщенность, очевидная слабость общественных связей, полная неопределенность юридических отношений. Из разросшихся родов образовывались мелкие общинные союзы, которые распадались от внутренних распрей и усобиц. В этих союзах отсутствовало цементирующее начало, каждый доисторический человек пользовался полной свободой при выходе из общины. Только добровольное подчинение общине отдельных ее членов, вызванное, скорее, физиологическими установками семейных связей и слабостью отдельного человека перед суровыми условиями жизни, нежели осознанием своей общественной сущности, позволяло доисторическим людям находиться в зыбком единстве. В таких условиях естественным способом разрешения конфликтов являлось силовое единоборство, в котором побеждал сильнейший. В то время это было справедливо, поскольку объективные законы природы требовали от любого живого существа быть сильным, чтобы выжить (в природе выживал сильнейший).
В некоторых случаях при стечении определенных обстоятельств конфликтующие стороны прибегали к суду общины, который носил характер третейского разбирательства. Община могла единодушно защитить позицию одной из сторон, а для противоположной стороны это означало, что общинное мнение направлено против ее поведения. Оставшийся в одиночестве должен был либо подчиниться общине, либо уйти из нее. Возможно, мнения в об-щине разделялись, и если спор приобретал принципиальное значение, община распадалась. Община не могла управлять ходом процесса, не вмешивалась в «судоговорение», в некотором смысле исполняла роль посредника в споре. На том этапе развития человеческого общества не могло быть обычая, который бы регламентировал последовательность выступлений спорящих сторон, порядок предоставления ими доказательств своей правоты, оценку этих доказательств «третейским судом» и т. д.
История Древней Руси свидетельствует о том, что на любом этапе судоговорения любая сторона могла прервать «судебный процесс» и прибегнуть к другому суду — поединку, жребию, присяге, Божьему суду.
Этот посреднический, «третейский» характер суда сохранялся и после пришествия варягов, в течение всего удельного периода . Даже в XVI веке нашей эры судебным разбирательством в Российском государстве занимались судебные мужи, лучшие люди (целовальники), институт которых представлял собой остаточное проявление древнего общинного вечевого суда.
Историко-правовое исследование, предпринятое Петром Баренбоймом , служит прекрасной иллюстрацией не только того, что ис-торически судебная власть возникла ранее законодательной и испол-нительной, что она «цементировала» хрупкие социальные общности, но и того, что судебная власть выполняла регулятивную функцию на основе сформированных жизнью данной общности правил поведения и осуществлялась в виде некоей процедуры. В частности, на основе изучения Книги книг — Библии, П. Баренбойм отмечает: «Однако вернемся к делам судейским и напомним существо вопроса. В книге “Исход” (гл. 18) тесть Моисея, увидев, что все тяжбы между людьми тот решает один, посоветовал отобрать “людей, способных, боящихся Бога, людей правдивых, ненавидящих корысть” (п. 21). Моисей последовал этому совету, отобрал способных людей “и судили они народ во всякое время; о делах важных доносили Моисею, а все малые дела судили сами” (п. 26). Затем отдельно от судей Моисеем были назначены священнослужители. Далее Моисей от имени Бога провозгласил знаменитые Десять заповедей, большое количест-во правовых норм, регламентирующих наказания за различные уголовные преступления, а также порядок решения имущественных и семейных споров. При этом данный библейский кодекс Ветхого Завета для решения споров прямо отсылает к судье. Находим мы там и от имени Бога объявленные “процессуальные нормы”, адресованные самим судьям: “Не следуй за большинством на зло и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды. И бедному не потворствуй в тяжбе его... Не суди превратно тяжбы бедного твоего. Удаляйся от неправды и не умерщвляй невинного и правого, ибо Я не оправдываю беззаконника. Даров не принимай; ибо дары слепыми делают зрячих и превращают дело правых” (Исход, гл. 33, п. 2, 3, 6, 7)... Биб-лейский кодекс Ветхого Завета отличается от знаменитого Кодекса Хаммурапи тем, что в нем присутствовали понятия справедливости и равного правосудия, что позволяет рассматривать его нормы как первую в истории “Декларацию прав человека”. Будучи демократическим по своему характеру по сравнению с Кодексом Хаммурапи, законодательство Ветхого Завета, датированное XV—XIII веками до нашей эры, возникло не больше чем 1000 лет раньше первого письменного Сюда законов Египта (300 год до н. э.) и первого письменного Сюда римского права (II век до н. э.). Также оно стало первым в истории законодательством, переведенным на иностранные языки» .
Несомненный научный интерес в этом смысле представляет и работа И. Восторгова . Небольшое по объему, но исключительно значимое по содержанию критическое исследование проведено теологом по животрепещущему для каждого христианина вопросу, но не с точки зрения исторического описания данного события (что можно изучить каждому по первоисточнику — по Библии), а под углом зрения соответствия судебной процедуры, состоявшейся двадцать столетий назад, действовавшему на тот момент законодательству. Автор пришел к мнению о необходимости изложения отдельных фрагментов указанной работы, будучи убежденным не только в том, что предлагаемая информация исключительно полезна с этической и исторической точек зрения, но и в том, что она весьма ценна и с юридических позиций.
Мысли, высказанные более чем 100 лет назад, позволяют сделать интересные наблюдения и выводы; предоставляют пытливому уму редкую возможность «ощутить в первозданной сути своей» некоторые явления судопроизводства, присущие судебной процедуре, су-ществовавшей более 2000 лет назад, взглянуть на них не как на формальную данность, а под углом зрения исторической необходимости, обоснованности возникновения и существования, прочувствовать первородный исторический дух судопроизводства.
Юриспруденция Древнего Рима, несомненно, занимает важнейшее место в истории человеческой цивилизации, а одной из самых своеобразных и наиболее древних была юриспруденция Иудейского государства. За 1500 лет до Рождества Христова, когда ни Греция, ни Рим еще не предстали на арене мировой истории, Моисей уже дал своему народу определенные «судебные учреждения и постановления», установил Великий Совет из 70 старцев, обязанностью которых было разбирать тяжебные дела народа. Этот Совет явился прообразом позднейшего Синедриона времен Иисуса Христа. Насколько чувство правды и забота о предохранении суда от ошибок были развиты, показывает то обстоятельство, что книги Моисея, включая и историю народа, получили выразительное название «Закон», или «Тора». Лежащие в основе сформированного иудейского общества чувства правды и закона укреплялись. «Не делай неправды на суде», — вот что написано в преданиях. «Если судья произносит решение не согласно с истиною, то он удаляет величие Бога от Израиля». И далее: «Что думает Бог, когда злодей терпит должную муку за свое преступление? Он говорит: Моя голова и Мои члены страждут. Но если Он так говорит о страданиях виновного, то, что должен Он сказать, когда осуждается невинный?»
Закон образует основу Талмуда (состоящего из 40 томов) и представляет собой древнейшую по происхождению часть (12 томов) — так называемой Мишны. Формирование Мишны началось очень рано — во времена исхода евреев, и завершилось за 220 лет до Рождества Христова, в так называемый период деятельности мужей «Великой Синагоги». В основу их законодательной деятельности было положено ясное правило «Будь осторожен и медлен в суде». За мужами Великой Синагоги следовал век Синедриона, который тщательно разработал этот принцип осторожности в судебной деятельности. Основное правило Синедриона звучало так: «На трех вещах стоит мир: на законе, богопочитании и милости». Иисус Христос в обличительной речи против фарисеев, из закона взявших только обряды, прямо говорил, что они оставили «вящее в законе»: суд, милость и правду... Судопроизводство гражданское и уголовное (суд об имуществе и суд о жизни) в древнееврейском законодательстве были разграничены точно и определенно. В Мишне закреплялись 4 великих правила уголовной юриспруденции: 1) точность в обвинении; 2) гласность в разбирательстве; 3) полная свобода подсудимого; 4) обеспечение против всех опасностей и ошибок со стороны свидетелей. В Мишне говорится следующее: «Гражданское и уголовное судопроизводство подчинены одним и тем же правилам относительно допросов и следствия, но они отличаются способом производства в следующих пунктах. Для первого нужны лишь три судьи, для последнего — 23; в первом безразлично, в чью пользу говорят судьи, первыми подающие мнения; в последнем — те, которые говорят за оправдание, должны говорить первыми; в первом большинства одного голоса всегда достаточно; в последнем — большинства одного голоса всегда достаточно для оправдания, но требуется большинство не менее двух третей голосов для осуждения. В первом решение в случае ошибки может быть отменено, в какую бы сторону оно ни склонилось; в последнем осуждение может быть отменено, но оправдание — никогда (хотя бы ясно стало, что оправдание ошибочно). В первом так называемые ученики зако-на, присутствующие на суде, могут говорить (как заседатели или ас-систенты) и за, и против обвиняемого, в последнем — они могут говорить только за обвиняемого, но против — нет. В первом — судья, высказавший свое мнение все равно за или против, может изменить его; в последнем — тот, кто подал голос за обвинение, может изменить мнение, но тот, кто подал голос за оправдание, — нет. Гражданское судопроизводство начинается только днем, но оканчиваемо может быть и по наступлении ночи; уголовное судопроизводство начинается только днем, и должно быть оканчиваемо только днем. Первое может кончаться оправданием или осуждением в тот же день, в который начато; последнее может быть кончаемо в тот же день, если произносится оправдательный приговор, но непременно должно быть отлагаемо до следующего дня в случае, если должно кончиться осуждением, и в таком случае, в полном собрании всего Синедриона. И по этой причине уголовное судопроизводство не может быть начинаемо накануне субботы или праздника».
Для любого исследователя истории судопроизводства интерес представляют принципы допроса и следствия. Никого нельзя было судить заочно. Личное задержание, взятие под стражу или арест до начала следствия допускались крайне редко, только тогда, когда обвиняемый оказывал вооруженное сопротивление или намерен был бегством укрыться от судебного преследования. Само привлечение к суду возможно было только в том случае, если этого требовали свидетели, которых со времен Моисея требовалось три, в крайнем случае — два. Своеобразная особенность древнееврейского суда состояла в том, что обвиняемый совершенно освобождался от всякого личного допроса, пока его не представили для разбора дела в собрание его братий (название свидетелей в Талмуде). Требования Мишны гласили: «Не становись судьей один, ибо нет одного судьи, кроме Единого», т. е. Бога, поэтому единоличный (одним судьей) допрос обвиняемого без предварительного обвинения свидетелями и в их отсутствие был совершенно незаконен. Принцип уголовного судопроизводства требовал обязательного соблюдения основных условий — гласности и свободы. «Не подвергай обвиняемого тайным допросам, при которых и невинный в смятении может дать “смертельные оружия” против себя».
Когда Иисус Христос на лукавый вопрос первосвященника Анны об учениках отвечал ему: «Я тайно не говорил ничего. Что спрашиваешь Меня? Спроси слышавших, что Я говорил им», — и когда затем на дерзкий укор и удар слуги первосвященника Иисус Христос отвечал: «Если Я сказал худо, покажи, что худо, а если хорошо, что ты бьешь Меня?» — то здесь в каждом слове прослеживаются принципы иудейского правосудия, о которых допрашиваемый напоминает судье.
Уголовное судопроизводство в то время осуществлялось только Синедрионом. Это учреждение состояло из 71 лица и разделялось на три комитета, именуемых малыми Синедрионами (по 23 члена в каждом). Но осудить на смертную казнь, а также судить за преступления против религии и государства во все времена мог только великий Синедрион в полном собрании всех трех комитетов. Уголовный процесс начинался с допроса свидетелей (по правилам Мишны пока свиде-тельские показания не были даны публично против какого-либо человека, он считался перед судом не только невиновным, но и не обвиняемым). Поскольку свидетели составляли основу всякого судебного разбирательства, древнееврейский закон был в высшей степени строг и разборчив в отношении к ним. Вот почему, как только свидетели вводились в заседание Синедриона, первосвященник по закону и обычаю внушал им, чтобы они ничего не забыли из того, что можно сказать в пользу узника, помня ценность человеческой жизни... Затем следовал привод к присяге и торжественное заклинание в таких словах, на которых явно лежала печать древнееврейского мировоззрения, высоко чтящего цену жизни человека, в противоположность древнему греко-римскому подходу, согласно которому личность терялась в государстве.
В этой связи чрезвычайный интерес представляют сами заклинания, сохранившиеся в Мишне: «Не забудь, о, свидетель, что иное дело давать показания в суде об имуществах, и иное — в суде, на котором дело идет о жизни. В денежной тяжбе, если свидетельство твое будет неправильно, все дело кончается деньгами. Но если ты согре-шишь в суде, решающем вопрос о жизни, то кровь обвиняемого и кровь его Ангела до скончания века вменится тебе. Почему и Адам был создан один, — чтобы научить тебя, что если какой-либо свидетель погубит одну душу из среды Израиля, то Писание признает его погубившим весь мир, а того, кто спасает одну такую душу, оно считает спасшим как бы весь мир. Ибо человек одною печатью своего перстня может сделать много оттисков, — и все они будут ТОЧНО схожи. Но Он, Царь царей, Он, Святой и Благословенный, со Своего Образа первого человека взял образы всех людей, которые будут жить, — впрочем, так, что ни одно человеческое существо не похоже вполне на другое. Посему будем думать и веровать, что весь мир сотворен для человека такого, каков тот, жизнь которого теперь зависит от твоих слов».
Кроме того, во время произнесения слов заклинания и последующих слов обвинения свидетели обязаны были прямо смотреть в лицо обвиняемому. После заклинания они произносили свои обвинения публично и непременно громко. Однако и после свидетельских показаний обвиняемый все еще считался и невиновным, и не подсудимым. Это было связано с тем, что иудейский закон довольно щепетильно относился к показаниям свидетелей. Свидетельские показания делились на три рода: 1) свидетельства пустые, т. е. не заключающие в себе ничего важного или ничем не подтвержденные; 2) свидетельства недостаточные, т. е. или одиночные, или не согласные между собой; 3) наконец, свидетельства надлежащие, т. е. согласные между собой и подтвержденные фактически. Интересно также то, что свидетельства первого рода совсем не принимались во внимание и даже не записывались; свидетельства второго рода допускались временно, но не имели силы, пока не подтверждались другими. Малейшее разногласие в словесном выражении свидетельства у двух лиц делало его недостаточным. И лишь тогда, когда свидетели оканчивали свою речь и показания двух из них оказывались согласными между собой, оказанное получало силу законного обвинения, доноса и обвинительного акта, и обвиняемый становился подсудимым. В противном случае он немедленно отпускался. Но если обвиняемый становился подсудимым, то следующим шагом суда являлось приглашение свидетелей защиты и назначение подсудимому для защиты адвоката (по Мишне — господин тяжбы).
Обратимся снова к историческим событиям, описанным в Биб-лии, и сравним их с иудейским законодательством, действовавшим 2000 лет назад. В ночное время, когда второпях судили Иисуса в доме Каиафы (что также являлось нарушением закона), ни того, ни другого не сделали (не предоставили ни адвоката, ни права призвать свидетелей защиты). Не было даже обычного заклинания свидетелей обвинения. Обвиняемого в Синедрионе незаконно подвергли перекрестному допросу: «Что же Ты не отвечаешь, что они против Тебя свидетельствуют», — вместо того, чтобы выслушать защитительное слово господина тяжбы, свидетельские показания в пользу обвиняемого и дать подсудимому все средства к оправданию. Он мог говорить только то, что служило к его оправданию, и «как это ни странно с точки зрения сегодняшнего судебного правоприменения», даже собственное добровольное признание в преступлении, если оно не под-тверждалось достаточными и согласными свидетельствами, не могло служить основанием для обвинения и осуждения.
Как этот вопрос понимается современными отечественными правоприменителями? Автору настоящего исследования довелось участвовать в предварительном следствии в качестве защитника. Работа следователя, без сомнения, заслуживала достаточно высокой оценки. Следователь тщательнейшим образом готовилась к каждому следственному действию, втом числе к допросу обвиняемого. Умело выстроенная тактика допроса с использованием (в нужное время) части доказательств не оставляла обвиняемому шансов настаивать на своей первоначальной версии события, следователь шаг за шагом подводила обвиняемого к той интерпретации событий, которая в качестве рабочей версии отрабатывалась следствием. Когда после очередного интеллектуального «боя» обвиняемый в рамках представленных доказательств не согласился с очередной «уступкой» следователю, та в эмоциональном порыве искренне произнесла: «Ну почему я Вас постоянно должна припирать доказательствами к стенке, чтобы Вы сознались в совершении преступления и рассказали всю правду?» Будучи уверенным в высоких человеческих и профессиональных качествах следователя, защитнику (в отсутствие обвиняемого) пришлось высказать свое юридическое видение проблемы, связанной с показаниями обвиняемого.
Удивительно, насколько созвучно искреннее убеждение следователя (профессионала высокого уровня) с тем, что описано в Библии, и насколько актуальна на сегодняшний день эта проблема.
Весь суд над Иисусом Христом был противен и духу древнееврейского законодательства, и форме его. Иисуса незаконно подвергли допросу, не дали ни свидетелей защиты, ни господина тяжбы; наконец, первосвященник сам обратился к Иисусу и привел Его к присяге: «Заклинаю Тебя Богом Живым, скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?» Иисус отвечал согласно установившейся формуле: «Ты глаго- леши». Затем следовало «раздрание» риз Каифы как законное выражение негодования при виде богохульства и, наконец, отобрание голосов и приговор: «Повинен смерти». Вместе с тем приведение к присяге подсудимого во все времена и у евреев считалось незаконным.
Не меньший интерес представляет правовая регламентация в иудейском законодательстве дальнейшей процедуры, поскольку последующее течение судебного процесса обставлено в Мишне множеством подробностей, которые опять-таки направлены на то, чтобы удержать судей от вынесения неправильного приговора и Дать подсудимому возможность испробовать все средства к спасению. «Блажен судья, который дает своему приговору время перебродиться... Преступно ускорять день смерти осужденного», — основные принципы Мишны. (В случае с судом и казнью Иисуса
Христа все эти принципы были нарушены, поскольку взятие под стражу, допрос у Анны, первое заседание Синедриона, второе заседание Синедриона (на рассвете, в 3 часа утра), суд у Пилата и Ирода, опять у Пилата и, наконец, распятие, — все это с необыкновенной поспешностью было сделано самое большое за 15 часов, тогда как только между заседаниями Синедриона должно было пройти не менее 24 часов.) Согласно Мишне, «если человек оказывается невиновным, суд оправдывает его. В противном случае приговор откладывается на следующий день. Между тем судьи собираются вместе и, проводя весь день в посте (и молитве), совещаются о деле. На следующее утро они возвращаются в присутствие и опять подают голоса с такими же предосторожностями, как прежде. Если, наконец, приговор произнесен, они выводят приговоренного для побития камнями на место, отдельное от суда. В это время один служитель правосудия должен стоять у двери суда с платком в руке; другой верхом следует за шествием на казнь, но останавливается на самом дальнем пункте, с которого он еще может видеть человека с платком. Судьи продолжают сидеть, и если кто-нибудь берется доказать, что осужденный невинен, то стоящий у дверей машет платком, а верховой в тот же миг скачет за осужденным и призывает его защищаться опять». Следуя Мишне, никого нельзя было казнить в тот день, в который состоялось решение. Особый глашатай несколько раз всенародно объявлял имя осужденного, его вину, свидетелей преступления и род назначенной казни, вызывая всякого, кто может, идти в суд и защищать несчастного.
Юридический аспект суда над Иисусом Христом протоирей Иоанн Восторгов рассматривает еще в одной плоскости, которая представляется исключительно важной в рамках темы о правоприменительной деятельности суда. Талмуд свидетельствует, что за 40 лет до рождения Иисуса Христа римляне ограничили власть Синедриона в праве осуждения преступников на смерть. Но как же могло случиться явно несправедливое осуждение Иисуса при существовании у иудеев ясного закона, гуманного и справедливого? Действительно, справедливое законодательство обеспечивает суду «правду и милость», но, без сомнения, оно — не единственное условие правосудия. Еще не нашлось ни одного на земле средства, которое само в себе носило бы закон совершенства: пока оно в руках человеческих, до тех пор оно может служить орудием и добра, и зла. То же следует сказать и об учреждениях, и о законодательстве. Говоря словами поэта, бывает, что законы святы, а исполнители — лихие супостаты. Прекрасные законы зачастую прекрасны только на бумаге, и чем больший нравственный упадок переживает общество, чем больше оно подвластно страстям; чем слабее в нем слышится голос долга, тем ближе оно к опасности в таком деле, как суд, впадать не только в ошибки, но и в прямые намеренные злоупотребления.
Итак, если история знает осуждение Сократа, изгнание Аристида, многократную ссылку св. Афанасия, осуждение Галилея, смерть Гуса и у нас, на Руси, суд над Филиппом, — то мудрено ли, что Синедрион в эпоху своего упадка учинил над Иисусом Христом суд, не имевший ни формы, ни добросовестности законного судопроизводства, противный духу гуманного и справедливого древнееврейского законодательства?
Судьи Синедриона действовали не по принуждению, а по обыкновенному течению человеческих дел, сохраняя и свой разум, и свою свободу. Оттого их деятельность закономерно вызывала негодование и ужас. Не потому Иуда предал, а Синедрион осудил, — не потому, что это было предсказано, но потому-то и было предсказано, что Иуда предаст, а Синедрион осудит, — сам, вольною волей, а не по при- 128
нуждению .
Историческое развитие — не хаотичный процесс. Оно подчиняется определенным закономерностям. Место и роль суда (как института) в человеческой истории переоценить трудно. Однако необходимо помнить, что (с учетом аксиомы «крайности сходятся») идеализация судебной деятельности и ее игнорирование в равной степени опасны. Задача правовой науки состоит втом, чтобы находить между крайностями «золотую середину», которая позволит конкретному обществу с максимальной эффективностью пользоваться данным социально-регулятивным инструментом.
Возвращаясь к отечественной истории, следует напомнить, что древнее судоговорение представляло собой скорее публично-психологическое действо, чем процедуру оценки доказательств, поскольку процесс мог закончиться явным (очным) признанием вины или косвенным (подразумеваемым) признанием вины (неявкой в суд или отказом от крестного целования). Преследование обидчика (ответчика) было делом сугубо частным. Но даже если перевес доказательств оказывался на одной стороне, другая могла потребовать особой формы суда — суда Божьего, поединка, поля. Везде, у всех народов, по мнению В. Д. Спасовича, ордаль, или суд Божий, «есть признак ребяческой немощи умственной. Не надеясь дойти до истины путем мышления, человек ищет ее вне себя, в мире внешнем, посредством гадания, заклинаний, вопрошания демонических сил природы, тех бесчисленных духов, которыми полны земля и воздух, и все стихии. Чистые суды Божьи — испытания водой и железом — исчезают рано в России; народный обычай выбрал из судов Божьих именно ту ордаль, которая более всего соответствовала неугомонной удали, склонности к расправе кулаком, к самоуправству — поле. Судебный поединок был не что иное, как старинный, доисторический бой кулачный, возведенный в значение Божьего приговора... В российской истории поединок держался необыкновенно долго в законодательстве и исчез после смерти Иоанна Грозного, в самом конце XVI века».
Показателен тот факт, что церковь, как и светская власть, была противницей такой формы судопроизводства, как поле, поскольку, с одной стороны, религиозная мораль не поощряла убийство, насилие, свирепый бой дубинами, а с другой — один из спорящих всегда оказывался клятвопреступником (и не всегда побежденный), поскольку оба полыцика перед поединком целовали крест, подтверждая таким образом правоту своей позиции.
При установлении нового порядка организации российского общества, когда московские цари стали выступать как объединяющее начало российской государственности, первобытная славянская разобщенность постепенно уступила место централизованной власти, появление которой в любом обществе закономерно. Природные условия, малочисленность разобщенных племен, огромные территории — все это привело к тому, что родовой уклад в России сохранялся гораздо дольше, чем в Европе, и, в определенной степени, позволил «увидеть» современникам и нам все его проявления, в том числе и в вопросах судоустройства.
После установления централизованной государственной власти на Руси, которая, стремясь любыми способами «обуздать» личный произвол, огнем и мечом заставила себя признать (Иоанн Грозный, он же «Кровавый»), произошли значительные преобразования в обществе. Одним из достижений того времени стало возникновение государственного инквизиционного судопроизводства по уголовным делам, поскольку данная область человеческих отношений требовала непосредственного государственного вмешательства в интересах укрепления государственных устоев и целостности государства. Если до этого времени судья лишь пассивно наблюдал за выяснением отношений между тяжущимися, то здесь проявлялась другая крайность — система судопроизводства носила название розыска, сыска, а судья теперь должен был «лихих людей сыскать допряма».
Учитывая, что общество того времени, с одной стороны, не очень далеко ушло от кулачных смертельных боев, от поля, от орда- ли, т. е. от добывания «истины» кровью, и от отождествления истины с признанием вины, а с другой стороны, как уровень законодательства, так и уровень умственных способностей наших предков того времени никак не позволял доискаться «истины», кроме как путем полу-чения признания обвиняемого, вполне закономерно в новой системе судопроизводства появилась пытка. Пытка не была изобретением су-допроизводства Руси. Это средство добывания «истины» — видимо, страшное, но закономерное явление истории развития человечества. Пытки средневековой европейской инквизиции поражали своей изощренностью и садизмом. Еще в конце XVIII века вопрос об их отмене как средстве доказывания вины в уголовном судопроизводстве казался слишком смелым . Вместе с тем причины, породившие пытку как способ доказывания вины обвиняемого в уголовном процессе, существуют и в настоящее время (подразумевается «ребяческая немощь умственная» некоторых представителей уголовного правоприменения), хотя формально пытка как средство доказывания в российской уголовно-процессуальной действительности не существует уже более 200 лет'3’.
В историческом ракурсе весьма любопытна глава 10 «Наказа» Екатерины II от 30 июля 1767 года «Об обряде уголовного суда», данного комиссии о сочинении проекта нового Уложения. Почти 240 лет назад в статьях 192—197 «Наказа» Екатерина II высказывалась по поводу пытки: «Пытка не нарушает ли справедливости, и приводит ли она к концу, намереваемому законами?.. Чего ради какое право может кому дать власть налагать наказание на гражданина в то время, когда еще сомнительно, прав ли он или виноват. Не очень трудно заключениями дойти к сему сорассуждению: преступление или есть известное или нет; ежели оно известно, то не должно преступника наказывать инако, как положенным в законе наказанием; если преступление не известно, так не должно мучить обвиняемого, по той причине, что не надлежит невиновного мучить, и что по законам тот не виновен, чье преступление не доказано... При пытке чувствование боли может возрасти до такой степени, что совсем овладев всею душою, не оставит ей больше никакой свободы производить какое-либо ей приличное действие, кроме как в то же самое мгновенье ока предпринять самый кратчайший путь, коим бы от той боли избавиться. Тогда и невиновный может закричать, что он виноват, лишь бы только мучить его перестали. И то же средство, употребленное для различения невиновных от виноватых, истребит всю между ними разность; и судьям будет также не известно, виноватого ли они имеют пред собою или невинного... Посему пытка есть надежное средство осудить невинного, имеющего слабое сложение, и оправдать беззаконного, на силу и крепость свою уповающего» .
Несмотря на то что этот исторический памятник появился в российской юридической жизни 140 лет назад (в Указе от 17 апреля 1863 года «Об отмене телесных наказаний» и «Уложении о наказаниях» 1866 года), к великому сожалению, высказанные в нем мысли актуальны и сегодня. После того как российский законодатель изъял из постоянного пользования органов предварительного следствия «волшебную палочку» (арест), позволявшую отечественному следствию показателями раскрываемости преступлений вводить в замешательство видавших виды Шерлоков Холмсов мирового сообщества, количество лиц, задержанных по подозрению в совершении преступлений и оказавшихся на время предварительного следствия за решеткой, не просто снизилось, а стало на порядок (!) ниже. Правда, при этом и «раскрываемость» преступлений значительно снизилась. Не служит ли это убедительным доказательством того, что заключение под стражу как мера пресечения в нашей отечественной правоприменительной практике использовалось не только как гарантия проведения следствия, но и как метод официального насилия, применявшийся в отношении подозреваемых с целью получения от них признательных показаний?
Насилие (и пытка, как одно из его проявлений) — исторически возникшее и существующее в реальности явление, присуще процедуре изобличения преступника на стадии досудебного следствия. Все примеры человеческой истории — бесспорное тому подтверждение. Насилие (как минимум в виде процессуального принуждения) — это имманентное свойство предварительного следствия. Только в крайне редких, исключительных случаях лицо, совершившее преступление, добровольно желает участвовать в следственной, а затем и судебной процедуре .
Из этого следует, что одним из «полушагов» к избавлению от обвинительного уклона может послужить для судьи требование ставить перед началом судебного разбирательства самому себе вопрос: а вдруг (при наличии признательных показаний) перед ним случай самооговора? Тогда создаются условия, препятствующие появлению в приговорах часто встречающихся формулировок, типа: «Вина подсудимого подтверждается показаниями подсудимого, данными им в ходе предварительного следствия. Отказ подсудимого в ходе судебного разбирательства от признания себя виновным в совершении преступления суд расценивает как стремление подсудимого избежать уголовной ответственности за содеянное».
Что можно сказать по этому поводу? Если 2000 лет назад в Израиле суд был обязан во время всего процесса крайне бережно и щепетильно соблюдать принцип презумпции невиновности, что должно было максимально сократить вероятность судебной ошибки и осуждения невиновного, то реалии сегодняшнего дня в России свидетельствуют о том, что как общественному сознанию, так и профессиональному сознанию судей, как действующему законодательству, так и самой судебной практике требуется длительная и серьезная корректировка, чтобы в судебной правоприменительной практике исключить обвинительный уклон и реализовать принцип презумпции невиновности. Это, в свою очередь, требует продолжения научных разработок теории судебного правоприменения и уяснения сущности судебного юридического познания.
Сущностной стороной судебной процедуры является исследование информации о правовом конфликте. Цель судебной процедуры — оценка данной информации и урегулирование конкретных отношений путем разрешения правового конфликта. «Режиссером» судебной процедуры выступает судья, перед которым с самого начала действия должна стоять цель — установление юридической истины по делу, и который только в «последнем акте сыгранной пьесы» дол-жен осознать и обнародовать правовое резюме исследованного юри-дического конфликта. Правдвая регламентация судебной процедуры должна быть подчинена ее сути и цели. В общетеоретическом плане она представляет собой одну из разновидностей правовой процедуры. Под правовой процедурой, в частности, понимается особый нормативно установленный порядок осуществления юридической деятельности, направленный на реализацию норм материального права и основанных на них материальных правоотношений, охраняемый от нарушений правовыми санкциями . Правовая регламентация судебной процедуры представляет собой юридическую канву или юридическое оформление деятельности суда при изучении правового конфликта. В свою очередь, сама судебная процедура (ее содержательная сторона) значительно шире своей правовой регламентации. Говоря о судебной процедуре, В. М. Розин выделяет три различные стороны, с которыми имеет дело судья: во-первых, это технология и организация судебного процесса, нередко занимающая значительный объем времени и внимания судьи. Во-вторых, процесс юридического познания, включающий организацию состязательности сто-рон, изучение всех обстоятельств дела, оценивание поведения и действий основных участников процесса и другие моменты. В-третьих, управление судебным процессом: организация и инициация действия всех участников судебного процесса, передача им энергии, стимулирование их активности, определение задач, создание условий и психологической атмосферы, устремляющих участников процесса к конечной цели — судебному разрешению конфликта сторон и возникающих по ходу дела юридических проблем.
Безусловно, все три стороны работы судьи связаны между собой и должны способствовать выяснению юридической истины. Однако на практике судья нередко или «подминает» представителей сторон (особенно если прокурор или адвокат пассивны или некомпетентны), во многом беря на себя функции выяснения и изучения обстоятельств дела, или же, наоборот, забывает свою функцию как одного из активных участников юридического познания .
Вполне очевидно, что судебная процедура как форма судебного юридического познания должна создавать максимальные условия для установления юридической истины по делу. В свою очередь, юридическая истина по делу может быть установлена лишь при наличии юридически значимых обстоятельств, закрепленных надлежащим образом. Имеет смысл развеять два широко распространенных предубеждения судей: будто юридическое событие существует объективно, вне, так сказать, построения (а также критики и обоснования) версий сторон, а юридическое познание напоминает собой исследование, сходное с естественно-научным. Подобные представления свидетельствуют о том, что судья не понимает сути юридического познания: правонарушение или другие юридические события не существуют в юридическом смысле, если знания о них получены с нарушением закона, если они юридически не обосно-ваны, не выдерживают критики сторон'96. Однако если судья невольно отождествляет юридически значимое событие с физическим, т. е. объективным, а юридическое познание путает с естественно-научным, то он будет делать вывод о виновности подсудимого, а также карать или миловать последнего, не замечая, что вместо судейской мантии на нем ряса.
Таким образом, судебное юридическое познание ограничено лишь юридически значимыми обстоятельствами, а судебная процедура как форма судебного юридического познания ограничена процессуальными нормами и подчинена цели — установлению юридической истины по делу.
Судебный процесс законодательно облечен в форму, имеет свои стадии, последовательность, сроки. Судебная процедура как форма юридического судебного познания также в рамках правовой регламентации имеет свое формальное выражение. И это не случайно. Еще в XVIII веке Ч. Беккариа писал: «Соблюдение формальностей и внешних атрибутов судебной власти необходимо при отправлении правосудия отчасти для того, чтобы не оставлять места для судейского произвола, а отчасти, чтобы народ удостоверился, что правосудие отправляется не беспорядочно и пристрастно, а на основе твердых и неизменных правил. Отчасти также потому, что на людей, по своей природе подражателей и рабов привычки, гораздо большее впечатление производит воспринимаемое чувством, чем разумом. Но эти формальности нельзя закреплять в законе так, чтобы от этого роковым образом пострадала истина, которая бывает или очень простой или очень сложной и нуждается в определенных внешних атрибутах, чтобы снискать расположение невежественного народа» .
Мысль о подчинении судебной правовой процедуры основной цели — созданию условий для установления юридической истины по делу — не нова. Например, статья 187 главы 10 «Об обряде уголовного суда» «Наказа» Екатерины II от 30 июля 1767 года, данного Комиссии о сочинении проекта нового Уложения, звучит следующим образом: «Обряды нужны в отправлении правосудия; но они не должны быть никогда так законом определены, чтобы когда-нибудь могли служить к пагубе невинности; в противном случае они принесут с собою великие бесполезности».
Учитывая изложенное, можно сделать вывод о том, что судебное юридическое познание осуществляется в форме судебной процедуры компетентным субъектом правоприменения в рамках процессуальной регламентации его деятельности, имеет свои внешние проявления и временные границы, направлено на установление юридической истины по делу.
В ходе судебного юридического познания судья обязан (на основе юридически значимых обстоятельств) уяснить суть правового кон-фликта, сделать для себя императивный вывод о том, что у него нет со-мнений в точности юридической оценки изученного правового конфликта, принять по делу законное и справедливое решение. Убеждение судьи в правильности сделанных юридических выводов должно базироваться на достаточной совокупности относимых, допустимых и достоверных доказательств по конкретному делу. Однако ограничивать право судьи формировать свое убеждение только лишь на основе юридических доказательств, игнорируя при этом эмоционально-волевой аспект, было бы неверно. Правовые конфликты — это конфликты между людьми. Каждый человек индивидуален. Оценка искренности того или иного лица, дающего пояснения суду, оценка степени добросовестности сторон требуют от судьи знаний и в области психологии.
Однажды к Соломону (сыну Давида) пришли две женщины и попросили рассудить их спор по поводу ребенка . «Тогда пришли две женщины блудницы к царю, и стали пред ним. И сказала одна женщина: О, господин мой! Я и эта женщина живем в одном доме; и я родила при ней в этом доме. На третий день после того, как я родила, родила и эта женщина; и были мы вместе, и в доме никого постороннего с нами не было; только мы две были в доме. И умер сын этой женщины ночью; ибо она заспала его. И встала она ночью, и взяла сына моего от меня, когда я, раба твоя, спала, и положила его к своей Фуди, а своего мертвого сына положила к моей груди. Утром я встала, чтобы покормить сына моего, и вот, он был мертвый;'а когда я всмотрелась в него утром, то это был не мой сын, которого я родила. И сказала другая женщина: нет, мой сын живой, а твой сын мертвый. А та говорила ей: нет, твой сын мертвый, а мой живой. И говорили они так пред царем. И сказал царь: подайте мне меч. И принесли меч к царю. И сказал царь: рассеките живое дитя надвое, и отдайте поло-вину одной, и половину другой. И отвечала та женщина, которой сын был живой, царю, ибо взволновалась вся внутренность ее от жалости к сыну своему: о, господин мой! Отдайте ей этого ребенка живого, и не умерщвляйте его. А другая говорила: пусть же не будет ни мне, ни тебе, рубите. И отвечал царь и сказал: отдайте этой живое дитя, и не
о 139
умерщвляйте его; она его мать» .
Убеждение Соломона в данном случае было связано с пониманием элементов психологии. Каких-либо юридически значимых доказательств в этом примере не наблюдается. Сегодня, безусловно, меч судье не потребуется, достаточно по генам определить родственную связь ребенка с одной из женщин. Тем не менее данный пример лишний раз подтверждает сделанный нами вывод о том, что убеждение судьи по конкретному спору может быть обусловлено не только совокупностью доказательств, но и иными факторами, не имеющими юридического свойства. Эти факторы постоянно проявляются при разрешении правового конфликта и имеют правовое закрепление в виде требований принятия решения с соблюдением принципа разумности и справедливости. При этом любому судье следует непременно помнить, что фундаментом для выводов по юридическому спору для него может служить лишь совокупность юридически значимых доказательств, т. е. тех доказательств, которые в рамках юридической жизни (в рамках судебного правоприменения) доказали свое право на существование. Только в этом случае судья будет максимально защищен от совершения судебной ошибки, во избежание которой уважающий себя судья должен постоянно помнить, что «трагедия безвинных берет начало в виновности виноватых, однако никогда виновность виноватых не оправдывает трагедию безвинных».
Вместе с тем в процессе судебного юридического познания судья не может являться посторонним наблюдателем состязания сторон, механически «складировать» предоставленные ему доказательства, а затем определять тяжесть каждой из чаш весов правосудия.
Многовековая судебная практика выработала разнообразные инструменты (средства и способы) юридического познания в процессе судебного правоприменения. И поскольку судья является единственным участником судебного процесса, перед которым изначально стоит задача познать юридическую суть изучаемого правового конфликта, установить юридическую истину, он обязан знать этот инструментарий и профессионально владеть им.
<< | >>
Источник: Аверин А. В.. Истина и судебная достоверность (Постановка проблемы). 2-е изд., доп. — СПб.. Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2007,—466 с.. 2007

Еще по теме Судебная процедура как форма юридического познания в процессе судебного правоприменения:

  1. Понятие правоприменения
  2. Проблемы и природа юридического познания в правоприменительной деятельности
  3. Судебная процедура как форма юридического познания в процессе судебного правоприменения
  4. Общее понятие толкования закона
  5. Место и роль юридической герменевтики в правоприменительной деятельности суда
  6. Приемы и способы юридической герменевтики
  7. Толкование нормы права по ее логической и систематической связи
  8. ГЛАВА 7 ПРОБЛЕМА РАЗУМНОСТИ И ДОСТУПНОСТИ СУДЕБНОЙ ДОСТОВЕРНОСТИ
  9. ОТЗЫВЫ НЕОФИЦИАЛЬНЫХ ОППОНЕНТОВ НА АВТОРЕФЕРАТ ДИССЕРТАЦИИ
  10. § 1. Способы защиты гражданских прав
  11. 3.  СПИСОК  ИСПОЛЬЗОВАННЫХ  МАТЕРИАЛОВ СУДЕБНОЙ  ПРАКТИКИ
  12. § 1. Юридическая природа и существенные признаки исключительных прав в сфере интеллектуальной деятельности
  13. § 2. Исторические предпосылки становления и развития юридической герменевтики
  14. § 1. Взгляды на юридическую герменевтику в трудах советских ученых
  15. § 2. Юридическая герменевтика на современном этапе развития российской юридической науки
  16. Раздел II ПРОБЛЕМЫ ПРАВОПОНИМАНИЯ И ПРАВОПРИМЕНЕНИ
  17. 3.2. Соотношение теории государства и правас другими юридическими науками
- Авторское право России - Аграрное право России - Адвокатура - Административное право России - Административный процесс России - Арбитражный процесс России - Банковское право России - Вещное право России - Гражданский процесс России - Гражданское право России - Договорное право России - Европейское право - Жилищное право России - Земельное право России - Избирательное право России - Инвестиционное право России - Информационное право России - Исполнительное производство России - История государства и права России - Конкурсное право России - Конституционное право России - Корпоративное право России - Медицинское право России - Международное право - Муниципальное право России - Нотариат РФ - Парламентское право России - Право собственности России - Право социального обеспечения России - Правоведение, основы права - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор России - Семейное право России - Социальное право России - Страховое право России - Судебная экспертиза - Таможенное право России - Трудовое право России - Уголовно-исполнительное право России - Уголовное право России - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России - Ювенальное право России -