<<
>>

ЧАСТЬ 7 ПАРАДОКСЫ «СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИКИ»

«Производительность труда, это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя... Капитализм может быть окончательно побежден и будет окончательно побежден тем, что социализм создает новую, гораздо более высокую производительность труда».

В. И. Ленин. «Великий почин»

«Нам надо, товарищи, глубоко и до конца осознать сложившуюся ситуацию и сделать самые серьезные выводы. Исторические судьбы страны, позиции социализма в современном мире во многом зависят от того, как мы дальше поведем дело... Главный вопрос сейчас в том, как и за счет чего страна сможет добиться ускорения экономического развития».

Материалы апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС

(Глава 2.ОТ ТЕОРИИ — К ПРАКТИКЕ. СОЦИАЛИЗМ)

Теория — если только она заслуживает подобного названия — это такая вещь, к которой необходимо относиться со всей серьезностью. Если в отношении математики или молекулярной биологии утверждать такое — значит ломиться в открытую дверь, то в области обществоведения мы едва-едва выходим из периода, когда теория играла роль пресловутого «дышла».

Однако что же прикажете делать, если в жизненной реальности упорно не обнаруживается то, что теоретически предсказано, напротив, наличествует нечто такое, чего в этих условиях теоретически не может быть?

Прежде чем затевать очередную революцию в науке на предмет ее подгонки к жизни, есть все основания вспомнить, что самое эту жизнь нам не дано узревать непосредственно, проникая неким «трансцендентальным оком» к самой сути «вещей в себе». Это верно для жизни вообще, трижды верно для ее социального среза. Со времен Канта хорошо известно, что наш «непосредственный взгляд» обременен громоздкой призматической системой априорных представлений, дающей перевернутые картинки парадоксов, раздваивающей изображение на противоречивые половинки и плодящей всевозможные аберрации и миражи.

Все это говорится к тому, что уяснение принципиального преимущества социалистической экономики тесно связано с вопросом о том, что же такое социализм вообще. И вопрос этот далеко не праздный.

Во-первых, в добытой покуда теоретической истине (независимо от того, уцелеет она в столкновении с Парадоксом 3 или нет) говорится, собственно, о преимуществах общественного строя коммунистической эпохи вообще, из которых не выделен ни экономический аспект, ни социалистическая фаза.

Во-вторых, «...общество, в котором осталась классовая разница между рабочим и крестьянином, не есть ни коммунистическое, ни социалистическое общество. Конечно, при толковании слова социализм в известном смысле, можно назвать его социалистическим...» (Ленин). А поскольку эта разница и по сей день не уничтожена, стало быть, когда Проницательный читатель, указуя перстом окрест, провозглашает: сие — социализм, то это именно «социализм в известном смысле», и надо еще выяснить, известен ли этот смысл Проницательному читателю.

Наконец, огромное значение имеет содержащееся в теоретическом завещании Ленина указание, что путь России к социализму есть «видоизменение обычного исторического порядка». Поэтому надо понять, как это «видоизменение» соотносится с социализмом вообще и с «социализмом в известном смысле».

Если мы, не разобравшись с этими материями, будем продолжать выяснение преимуществ социалистической экономики, и при этом каждый будет употреблять слово «социализм» в ему лишь «известном смысле», наше выяснение имеет все шансы сравняться по продолжительности с возводимой к Рюрику дискуссией о товарно-денежных отношениях.

Нам нужно выяснить, грубо говоря, какую часть коммунизма составляет социализм. Критерий этого различения — в их общем предмете. Поскольку коммунизм есть уничтожение частной собственности, производственных отношений, нужно выяснить, какую часть этой работы берет на себя социализм. А значит, нам не разобраться без краткого (по необходимости) уяснения сути производственных отношений.

Тайна производственных отношений — один из «вечных вопросов» истмата, к тому же он строго табуирован жрецами храма общественных наук. Однако принадлежность вопроса к категории «вечных» вовсе не означает, что мы располагаем вечностью для его разрешения.

В тот роковой миг, когда Яхве произнес свое знаменитое проклятие: «В поте лица добывать ты будешь хлеб свой!..», дьявол шепотом добавил: «А главное — в отчужденной общественной форме будешь ты присваивать собственные производительные силы». А коль скоро функциональное назначение производственных отношений, этого порождения врага рода человеческого, состоит в присвоении производительных сил, их классификация определяется классификацией того, что присваивается в их форме.

Маркс не оставил нам полной классификации производительных сил не потому, что за этим стояла какая-то теоретически неразрешимая проблема. Хотя он не располагал и тысячной долей эмпирического материала, добытого к настоящему времени историками, этнографами и социологами, для его мощного интеллекта вопрос был несложен. Тем более не стоит он выеденного яйца сегодня.

Однако все дело в том, что для Маркса этот вопрос был чисто академическим. Таким он перестает быть, только когда общество вплотную подходит к эпохе преодоления отчуждения, уничтожения производственных отношений, и в силу этого должно конкретно и ясно увидеть свой новый предмет. Что касается общей структуры преодоления отчуждения, на этот счет Маркс оставил недвусмысленные методологические указания. «Снятие самоотчуждения проходит тот же путь, что и самоотчуждение... Уничтожение отчуждения исходит всегда из той формы отчуждения, которая является господствующей силой» (1844 г.). Дальнейшее было ясно.

Знал бы Маркс, что для сокрытия истины о производительных силах и производственных отношениях от рода человеческого коварный Искуситель сотворит такую изощренную форму отчуждения человеческого духа, как кафедры политэкономии!

Материалистическое понимание предыстории есть взгляд на развитие общества как на естественноисторический процесс. Но особенно естественно эта истина выглядит по отношению к развитию производительных сил. Это во-первых. А во-вторых, производительные силы есть попросту силы природы, становящиеся силами общества. Но для человека этой эпохи «социальная природа» ничуть не лучше естественной, поскольку ее населяют отчужденные силы, которые не только не являются его силами, а, напротив, эксплуатируют его самого. Подлинный лик этой эпохи — не рафинированная «феноменология духа», а грубая феноменология развития вырастающих из природы производительных сил.

Технология — первая из трех таких главных общественно-природных сил. Она обуздывает и объединяет в комплексы силы дочеловеческой природы (свойства материалов, степени свободы обезьяньей конечности, физико-химические процессы и т. д.), «склеивая» их посредством энергетических связей.

Иерархичная структура сил — не новость для природы. Сила живой мышцы базируется на системе химических, а те, в свою очередь, — физических сил и т. п. Технология венчает собой эту пирамиду, одновременно ложась в основание иерархии сил антропологической природы.

Организация объединяет различные технологии в целостные «комбинаты», склеивая их посредством информационно-управленческих связей. Теперь технология из самодовлеющей силы превратилась в производительную силу организации, и в этом качестве эксплуатируется ею.

Экономика сплавляет в единую силу разрозненные организации, пронизывая их всепроникающим эфиром стоимостных связей. Природа этих незримых силовых линий, открытых и исследованных Марксом, оказалась столь неуловимой, что даже человечество XX века, познавшее внутриатомные связи, до сих пор не в ладах с его открытием.

Этой «феноменологии производительных сил» могут быть сопоставлены две глубокие параллели — историческая и логическая.

Исторически «технологии» соответствует род — архаическая организация общества до появления частной собственности. Естественноисторический процесс на этой стадии выглядит как борьба за существование множества этих «одноклеточных» социальных организмов, присваивающих силы природы и превращающих их в свои, — борьба, в которой выживает тот, кто добивается наибольшего успеха в таком присвоении. В этой борьбе — источник развития производительных сил общества.

В качестве «организаций» на историческую сцену вступают основанные на внеэкономическом принуждении «многоклеточные организмы» империй древнего мира. «Одноклеточная» варварская периферия образует для них ту среду, за счет которой они обеспечивают свое питание и рост. По мере такого объединения родов в империи война между родами переходит в ранние формы классовой борьбы[93].

Тонкая паутина экономических связей между древними цивилизациями, постепенно уплотняясь, лишь в конце эпохи капитализма образует единую ткань мировой капиталистической экономики: «система превращается в целостность» (Маркс), перерабатывая в свое экономическое тело все уцелевшие организмы «технологий» и «организаций» и заполняя этим телом, как единым «социоценозом», все отведенное для нее пространство земной поверхности.

Но тем самым положен предел экстенсивному, естественноисторическому типу развития. Экстенсивный рост экономики может продолжаться, покуда она находит вокруг себя в качестве предмета «низшие организмы» производительных сил — технологий и организаций. Но как только общество, развиваясь естественноисторическим путем, превращается в целостную экономику, упирающуюся кругом в самое себя, в собственные границы, — дальнейшее развитие возможно только при условии, если общество станет субъектом по отношению к самому себе, превратит себя в предмет собственной деятельности. Точнее, таким предметом могут теперь быть только образующие социальную ткань производственные отношения. Смена естественноисторического типа развития на коммунистический становится необходимым условием дальнейшего развития.

Логическая параллель «феноменологии» основывается на понимании, что эти три по видимости самостоятельные общественно-природные силы отражают на самом деле три ступени становления одной-единственной производительной силы — труда.

Сначала труд превращается в производительную силу в его качественном аспекте, затем, на втором этапе — в количественном, и, наконец, — в аспекте меры. Иными словами, в производительную силу превращаются три основных свойства, аспекта, присущие труду как конкретно-всеобщему. В технологии используется способность труда производить широкий спектр качественно различных продуктов, используя все разнообразие сил природы. В организации работает новая сила, возникающая из объединения двух и более разнокачественных процессов труда во вполне определенном количественном соотношении. Выигрыш возникает от того, что специализированный труд значительно более производителен. Однако труд, произведенный в количестве большем, чем то, которое определено организационным отношением, здесь еще теряется, пропадает зря.

Мера и есть отношение этого прибавочного труда к необходимому, количество которого определяется организационным отношением, требованиями воспроизводства самой организации. Сущность экономики — прибавочный труд, превращенный в производительную силу.

Эту картинку легко соотнести с канонами политэкономического катехизиса, поняв заодно, что они из себя представляют.

Диалектика превращения природной силы в общественную производительную силу такова, что в нем можно выделить три ступени становления. Вначале эта сила выступает как предмет (то есть то, что берется из природы и используется непосредственно в своем природном качестве), затем — как средство (то есть то, что используется, например, в качестве орудия для обработки предмета труда) и, наконец, как продукт (то есть искусственно воспроизводимая вещь, которой придается определенное, заранее заданное свойство).

Применительно к технологии эта схема дает такие этапы ее становления, как производительной силы:

· предмет труда (одушевленный или неодушевленный),

· орудие труда (одушевленное или неодушевленное),

· средство производства (понимаемое двояко — и как наделенный способностью к орудийной деятельности общественный человек, и как искусственно воспроизводимое орудие).

Качественно различные производственные процессы образуют теперь верхний слой сил «природы», превращение которых в производительные силы происходит в рамках организации.

Этапы становления производительной силы организации следующие:

· разделение труда,

· кооперация труда,

· — «общественная комбинация труда» (Маркс).

Наконец, ступени становления экономики — или, что то же самое, этапы превращения прибавочного труда в производительную силу, таковы:

· производительный труд,

· общественно-полезный (товаропроизводящий) труд,

· наемный труд.

Вначале прибавочный труд обнаруживается в организационной «природе» в качестве Божьего дара и используется как дойная корова, приносящая конкретную потребительную стоимость. Затем он превращается в универсальное средство получить любую потребительную стоимость, то есть в источник общественной потребительной стоимости, заключенной в произведенном продукте как в товаре. Остается только превратить эту чудесную силу прибавочного труда из ненадежного дара природы в стабильно производимый продукт — наемный труд. Производимый — но кем? Перед нами совершенно уникальная производительная сила, которая обладает способностью не только производить любую мыслимую потребительную стоимость, но и воспроизводить саму себя. Наемный труд есть «потребительная стоимость, приносящая потребительную стоимость» (Маркс). Рабочий класс, собственными руками производя все на свете, тем самым воспроизводит сам себя.

Мы видим, что окончательное выделение труда из числа «стихийных сил природы» в качестве общественной производительной силы — дело совсем недавнее. Однако политэкономический катехизис утверждает нечто сугубо противоположное. Соответствующий псалом гласит: «Труд — великий источник всего сущего — был, есть и пребудет вечно. Аминь».

Ну, вечно ли он пребудет, мы, с Марксовой помощью, уже разобрались. Разберемся теперь, был ли он и в каком смысле. Открыв Писание, на монопольную трактовку коего притязает наш катехизис, читаем: «Труд кажется совершенно простой категорией. Представление о нем в этой всеобщности — как о труде вообще — является тоже весьма древним. Тем не менее «труд», экономически рассматриваемый в этой простой форме, есть столь же современная категория, как и те отношения, которые порождают эту простую абстракцию».

Мы цитируем гениальное «Введение» Маркса, дважды (т. 12 и т. 46) опубликованное в Собрании сочинений. Далее в тексте объясняется, грубо говоря, что труд возник только при капитализме. «Труд здесь не только в категории, но и в реальной действительности стал средством для создания богатства вообще и утратил ту сращенность, которая раньше существовала между определенными индивидами и определенными видами труда».

После того как труд возник в жизни, появилась сопутствующая категория «труд вообще» и в теории. С помощью этой категории труд немедленно был усмотрен во всех эпохах, и на этом основании провозглашен существующим от сотворения мира. Конечно, на этом фоне подробные объяснения Марксом того, что труд (не как абстракция, а как реальность) обрел существование только в условиях развитых капиталистических отношений, выглядят очередным чудачеством, несуразицей в стиле Гераклита Темного.

К чему вообще все это было нужно Марксу? Тем более, к чему это нам? Как может помочь нам подобное копание в категориях при решении народнохозяйственных проблем?

Напомним: «Коммунистическая революция... устраняет труд» («Немецкая идеология»); «пролетарии... должны уничтожить труд» (там же). Но — можно ли уничтожить то, что вечно, неизменно, а следовательно — бесструктурно? Напомним: труд есть всеобщая, единственная общественно-природная производительная сила, содержащая в себе все мыслимые производительные силы как этапы собственного становления...

В открытый рот Проницательного читателя залетает муха. Поперхнувшись, он долго кашляет. «Что ж, товарищи... — севшим голосом, наконец, произносит он. — Производительные силы, значит, тоже... того? Ничего себе, светлое будущее. Стало быть, обратно на деревья?»

В опустошенном воображении Проницательного читателя ветер разносит радиоактивный пепел уцелевших представлений. Доигрались в категории...

Парадокс 4

Сущность коммунистической эпохи — не только уничтожение производственных отношений, но и устранение общественных производительных сил.

— Этого я не переживу, — шепчет Проницательный читатель, и рука его тянется к телефону...

Перед нами — типичный результат обывательской трактовки экономических категорий. Стало традиционным считать, что производительные силы есть нечто прекрасное само по себе, и их следует всемерно развивать во все эпохи и при всех обстоятельствах. А между тем коммунистическое комплексно-автоматизированное производство, из которого полностью вытеснен человеческий труд, в строгом политэкономическом смысле не является производительной силой. Это — сила природы, искусственной природы, которая будет создана человеком на протяжении эпохи коммунизма, которая будет полностью удовлетворять его потребности и для пользования плодами которой он уже не будет нуждаться ни в каких посредниках, будь то производительные силы или производственные отношения. На протяжении двух эпох человечество пересоздает природу, превращая ее в подлинно человеческую, то есть такую, на базисе которой может осуществляться деятельность по претворению в жизнь идеалов Гуманизма. Человек только тогда становится в полном смысле слова Человеком, когда перестает быть элементом какой бы то ни было стихийной общественно-природной силы.

Все парадоксы, с которыми мы столкнулись до сих пор — порождение несусветной путаницы и обывательской мешанины понятий, заполняющих политэкономический катехизис. Принципиальное непонимание будущего производственных отношений, труда, производительных сил в коммунистическую эпоху имеет под собой «адекватную методологическую основу» — фундаментальное же непонимание их прошлого, то есть материалистического понимания предыстории.

Воистину, Марксово учение здесь разделяет участь азбуки, попавшей в когти представителей «академии де сиянс» — щедринских сычей: «...Азбуку изъяли, истолкли оную в ступе, а из полученной массы наделали игральных карт».

Мы не сможем достичь конкретного понимания социалистической экономики и ее неотложных задач, не добившись предварительно полной ясности в исходном, предельно абстрактном представлении о коммунистической эпохе, не устранив обывательские недомолвки в трактовке слагающих ее основных категорий. Теперь, наконец, площадка расчищена, и можно начинать строить.

5

Разгадка «вековой тайны» производительных сил и производственных отношений будет выглядеть примерно так (см. таблицу)[94]:

Производительные силы Формы собственности Производственные отношения
Экономика 1. Наемный труд

2. Общественно полезный (товаропроизводящий) труд

3. Производительный труд

1. Капитал

2. Деньги

3. Право

1. Отношения распределения

2.Отношения обмена

3. Отношения потребления (производственного)

Организация

4. Общественная комбинация труда

5. Кооперация труда

6. Разделение труда

4. Закон

5. Власть

6. Личная собственность

4. Отношения регламентации

5. Административные отношения

6. Имущественные отношения

Технология 7. Средство производства

8. Орудие труда

9. Предмет труда

Формы общественной собственности 7. Общественная потребность

8. Норма

9. Стереотип

Членению уничтожаемых в коммунистическую эпоху форм собственности и производственных отношений на экономические, организационные и технологические естественно сопоставить деление самой этой эпохи на три фазы: низшую (социализм), среднюю (развитой социализм) и высшую (коммунизм в собственном смысле слова).

Основное содержание социализма — уничтожение трех экономических форм частной собственности, снятие отчужденных экономических отношений распределения, обмена, производственного потребления. На протяжении этой фазы коммунизма происходит вытеснение незримого эфира стоимостных связей, заполняющего пространство между обособленными производственными единицами-организациями, эфира, в котором осуществляется таинство расширенного воспроизводства, превращение прибавочного труда в производительную силу, но осуществляется таким образом, что человек оказывается безликим производителем господствующей над ним стоимости, рабом «фурий частного интереса». На месте этого идеального эфира постепенно вырастает вполне материальная организация, занятая «общественным счетоводством», чья задача — такое сознательное объединение всех обособленных производственных единиц в целостный хозяйственный механизм, при котором обеспечивается расширенное воспроизводство циркулирующего в его кровеносной системе прибавочного продукта. Экономика исчезает, ее место занимает организация качественно нового типа, социалистический хозяйственный механизм, общие черты которого раскрыты в «Критике Готской программы» и в ленинских работах 1917— 1918 годов.

«В обществе, основанном на началах коллективизма, на общем владении средствами производства, производители не обменивают своих продуктов; столь же мало труд, затраченный на производство продуктов, проявляется здесь как стоимость этих продуктов» (Маркс).

«Социалистическая экономика»! Слова эти наш Проницательный читатель произносит с интимным придыханием тайного собственника, с печатью посвященности на челе, с особой многозначительностью, «будто телефон выдумывает» (А. П. Чехов). На деле экономика, совокупность экономических отношений есть как раз то, что должно быть уничтожено, снято на первой фазе коммунистического уничтожения частной собственности. Не случайно Маркс не пользовался выражением «социалистическая экономика». Говоря ленинскими словами, общество, в котором еще остаются экономические отношения, тем самым не есть ни коммунистическое, ни социалистическое общество. Конечно, выражение «социалистическая экономика» имеет право на существование: только надо иметь в виду, что оно несет ту же смысловую окраску, что и сочетания «социалистическая спекуляция» или «социалистическая проституция». Не случайно попытки составителей предметного указателя к ленинскому Полному собранию сочинений обнаружить в нем дефиницию «социалистической экономики» были тщетными; в тех немногих местах, где это сочетание встречается, речь всегда идет о «социализме в известном смысле».

По завершении первой фазы будет достигнута классовая однородность: общество превратится в единый класс, организованно (подобно античному полису в Спарте) «эксплуатирующий» производительную силу технологии; организационные отношения, информационно-управленческие связи выступят на передний план как непосредственно противостоящие слои отчуждения. В ходе их уничтожения в рамках развитого социализма исчезнут такие фигуры, как работник аппарата, статистик, начальник цеха, связист и прочие производители-потребители информации, порабощенные чуждыми организационными законами. На месте этой картины отчужденных информационных связей возникнет искусственно созданная качественно новая технология обработки информации, объединяющая в масштабах всего общества все технологические процессы в единый технологический комплекс, хозяйственный организм. Поскольку к этому времени живой труд человека в качестве источника мышечной энергии будет окончательно вытеснен из всех отдельных промышленных технологий — человек окажется полностью вне этого технологического комплекса. Тем самым будут до конца уничтожены отношения частной собственности, то есть отношения присвоения отдельными лицами или их группами частей или элементов этого комплекса средств производства, однако останутся неснятыми отношения общественной собственности — отношения между людьми по поводу присвоения (то есть совершенствования, использования, воспроизводства) хозяйственного организма в целом. Весьма существенно, что остаются также неснятыми отношения в сфере «обработки людей людьми» («Немецкая идеология») — технологии воспроизводства самого человека.

Таким образом, на второй фазе коммунизма завершается уничтожение частной собственности и разделения труда, отмирает государство, достигается общественное самоуправление и социальная однородность.

На высшей фазе коммунизма происходит преобразование производственно-технологического комплекса в самовоспроизводящуюся, искусственную природу, пользование плодами которой отныне осуществляется в индивидуальной форме, никак не опосредуемой обществом; в результате поэтапного преодоления отчуждения в сфере «обработки людей людьми» последовательно реализуется воспроизводство человека как имеющего определенные способности, ответственного и, наконец, сознательного.

Итак, социализм вносит свой вклад в коммунистическое уничтожение частной собственности, устраняя ее экономические формы. Отталкиваясь от такого предельно абстрактного представления о социализме, мы начинаем путь восхождения от абстрактного к конкретному.

За счет чего же, какими именно методами и средствами достигается уничтожение экономического слоя производственных отношений — отношений распределения, обмена, производственного потребления?

В главе 1 уже говорилось, что это достигается на пути разработки и реализации соответствующих экономических нормативов. Но сказать только это — значит не сказать почти ничего. Нормативы создавались ранее, создаются сейчас, однако регулируемые ими экономические отношения ведут себя как головы Змея Горыныча в ходе известного «боя на Калиновом мосту»: на месте отрубленной немедленно вырастает новая.

Дело, таким образом, не столько в самих нормативах и их количестве, сколько в их качестве, а еще точнее — в нашей способности с помощью нормативизации в возрастающей степени брать под контроль отчужденные экономические силы.

Коммунистическое уничтожение производственных отношений является диалектическим уничтожением, снятием. Уничтожая отчужденную форму общественных производительных сил, мы должны сохранить, восстановить их подлинное содержание — как сил природы, служащих человеку. А следовательно, прежде чем посылать в эту мишень наши нормативные стрелы, необходимо познать ее многослойную структуру и имманентные законы самодвижения.

Замена естественного организма отчужденной экономики сознательно проектируемым, искусственным хозяйственным механизмом — сложный и длительный процесс, подобный постепенному вживлению в биологический организм все новых искусственных органов и систем, вплоть до превращения его в робота. Эту операцию, увы, нельзя делать «под наркозом»: принципиально важно, чтобы в каждый момент полученный симбиоз уже действующих подсистем хозяйственного механизма с неснятыми еще слоями и фрагментами экономических отношений работал, обеспечивая бесперебойное расширенное воспроизводство. Для успеха такой операции абсолютно необходимо глубокое, детальное знание анатомии и физиологии экономического организма и виртуозное владение хирургической техникой. Бытующие сегодня представления о производственных отношениях, сводящие их только к экономическим (живет и процветает «экономический материализм» г-на Михайловского, который Ленин высмеял 90 лет назад!), а эти последние, в свою очередь — к отношениям обмена, столь же пригодны для создания социалистического хозяйственного механизма, как средневековая «теория шишковидной железы» — для нейрохирургии.

Но одной только теории как основы для вытеснения экономических отношений системой нормативов совершенно недостаточно. Сегодня «Законодательство о капитальном строительстве» — сборник извлечений из наиболее важных документов и нормативных актов, набранных петитом, — занимает десять увесистых томов. Уже один объем этого законодательства делает его труднообозримым и неконтролируемым. А если добавить, что полный объем регламентации, включая документы функциональных органов, министерств и их подразделений, во много раз больше, что эта регламентация содержит массу противоречий, при этом оставляя ряд важных отношений неурегулированными — станет ясным, что реальное строительство пока ведется не столько в соответствии с этим законодательством, сколько вопреки ему.

Означает ли это, что обузу подобной регламентации нужно отринуть во имя хозяйственной самостоятельности? Ответ зависит от того, какая именно самостоятельность имеется в виду. Если организационная (свобода действий по совершенствованию производства в рамках организации, производственной единицы) — то на протяжении первой фазы коммунизма для нее как раз и создаются необходимые внешние условия. Если же имеется в виду экономическая самостоятельность, пресловутая «социалистическая предприимчивость» — стоит вспомнить известное разъяснение относительно понятия «второй свежести», сделанное Воландом буфетчику из театра варьете. «Предприимчивость», как и «экономика», всегда имеет одну и ту же сущность — и в капиталистической форме, и в оболочке «социализма в известном смысле». «Социалистическая» предприимчивость, экономическая самостоятельность есть свобода рассылать «толкачей», меняться в обход Госснаба дефицитными материалами, выбивать фонды из родного министерства в ущерб другим предприятиям, добиваться корректировок проваливаемого по вине смежников плана и переманивать летунов полузаконными доплатами. Как раз «буйство» стоимости, неконтролируемых экономических отношений вне предприятий постоянно ставит их нормальную деятельность под угрозу и вынуждает руководителей направлять всю свою энергию вовне, на отражение этой угрозы, проявлять деловые качества в подобных уродливых формах, вместо того, чтобы найти им адекватное применение в стенах родного предприятия.

Не существует никакого иного пути уничтожения экономических отношений помимо их снятия соответствующими нормативами, фиксируемыми в регламентирующей документации. Речь поэтому должна идти не о том, нужна ли регламентация, а о том, какими качествами она должна обладать как целое. Покуда нормативы издаются не претерпевшим со времен Хаммурапи никаких перемен «аппаратом» и просто присовокупляются к тоннам, кубометрам и гектарам изданных ранее бумаг — все это будет сизифов труд, независимо от степени научности каждого норматива и благородства помыслов его создателя.

Наивно полагать, что упоминавшиеся 300 000 тонн регламентирующей документации по проекту «Аполлон» — будь этих тонн даже в тысячу раз меньше — можно изготовить и использовать таким ветхозаветным способом, вручную. Весь громадный массив нормативов должен автоматически порождаться из исходной концепции хозяйственного механизма мощной человеко-машинной системой, подобно тому, как сложнейший многоклеточный организм вырастает из генетической информации, заключенной в ядре одной-единственной клетки. Изменение, вносимое в любой норматив, должно влечь за собой немедленное автоматическое внесение соответствующих изменений по всему огромному массиву нормативной документации.

Для просвещеннейшего Проницательного читателя, знакомого с интимными подробностями жизни физиократов и владеющего сокровенной тайной таблицы Кенэ, существование прообразов подобных систем автоматизированного проектирования регламентации — тайна за семью печатями. Этого он не проходил. Между тем история их развития на Западе насчитывает уже около 30 лет, причем во второй половине 70-х годов сведения о наиболее продвинутых работах в этом направлении исчезли из печати. Известные прецеденты такого исчезновения должны бы навести на исключительно серьезные размышления...

Итак, для конструктивного хирургического вмешательства в тело экономики мало одного лишь детального знания ее анатомии и физиологии. Необходимы специальные средства — лазерный скальпель, микроскоп, реанимационный комплекс, управляемый компьютером. И, наконец, нужен сам хирург. О тех важнейших новых требованиях, которые предъявляет к субъекту — правящей партии переход к социализму от «социализма в известном смысле», будет сказано в четвертой главе данной работы.

Любой недостаток системы нормативов, независимо от причин его появления — будь то из-за недосмотра субъекта, несовершенства средств или слабости теоретических основ — может иметь весьма серьезные экономические последствия: вместо уничтожения «естественной необходимости» появится дополнительная «искусственная». К примеру, если введенный единый норматив на расход топлива не будет учитывать климатических и иных местных различий или происходящих изменений, в результате в одних местах появится сверхнормативный избыток топлива, в других — его недостаток со всеми вытекающими последствиями; таким образом, вместо снятия экономических отношений неадекватный норматив служит мощным катализатором появления экономики (теневой) там, где ее и в помине не было.

Здесь можно было бы детально рассказать о типах «распределительных», «обменных», «потребительных» нормативов, о последовательно вводимых этажах хозяйственного механизма, решающих проблемы дефицитности, экономии ресурсов, качества продукции. Однако изложенные общие представления о социализме пока еще слишком абстрактны и не позволяют соотнести теорию с жизнью для разгадки рокового Парадокса 3. Необходим целый ряд ступеней дальнейшей конкретизации исходной абстракции.

6

Мы уже показали в самых общих чертах, как выглядит общество по завершении первой фазы коммунизма, то есть полный социализм. Мы рассмотрим также собственно коммунистическую форму деятельности по преодолению отчуждения на этой фазе, то есть по отношению к экономике. Но для того, чтобы эти представления не повисали в воздухе, чтобы увидеть социализм «в его реальной динамике», нужно ясно представить себе, как выглядит едва нарождающийся социализм, какова анатомия того общественного организма, в котором уже созданы все необходимые экономические и политические предпосылки, и остается только одно — перейти к «действительному коммунистическому действию», уничтожению частной собственности. Говоря ленинскими словами, нужно внимательно рассмотреть то состояние общества, которое «есть полнейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой (ступенькой) и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных ступеней нет».

Давая ответ на этот вопрос, Ленин не только охарактеризовал основные черты такой формы общества как всеобщего, но и обнаружил ее в качестве особенного в реальной действительности. «...История... пошла так своеобразно, что родила к 1918 году две разрозненные половинки социализма друг подле друга... Германия и Россия воплотили в себе в 1918 году всего нагляднее материальное осуществление экономических, производственных, общественно-хозяйственных, с одной стороны, и политических условий социализма, с другой стороны».

Германия к этому времени стала во многих отношениях образцовым воплощением «идеального» государственно-монополистического капитализма: «Здесь мы имеем «последнее слово» совершенной крупнокапиталистической техники и планомерной организации, подчиненной юнкерски-буржуазному империализму. Откиньте подчеркнутые слова, поставьте на место государства военного, юнкерского, буржуазного, империалистического, тоже государство, но государство иного социального типа, иного классового содержания, государство советское, т. е. пролетарское, и вы получите всю ту сумму условий, которая дает социализм» (Ленин В. И. «О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности»).

Начнем с «первой половинки» — государственно-монополистического капитализма (ГМК). Однако это понятие по своей широте и расплывчатости сегодня оставило позади «бытие» вкупе с «сознанием» и превратилось в вывеску на складе разнообразного эмпирического материала, касающегося всевозможных сторон экономической жизни современных стран Запада. А если это так, определять преддверие социализма через ГМК — значит не сказать ничего конкретного и не продвинуться вперед ни на шаг.

Очередной тупик на нашем пути, несомненно, принадлежит к числу крупнейших достижений коллег Проницательного читателя, в связи с которым они заслуживают специального приза Трехсторонней комиссии и пожизненной пенсии Бильдербергского клуба. Дело в том, что ГМК для Ленина был предельно конкретным понятием, которое он детально разработал и которое, как будет показано в третьей части этой работы, имеет весьма отдаленное отношение к сегодняшней западной экономике.

В политэкономическом катехизисе в качестве дефиниции ГМК фигурируют ленинские слова относительно соединения гигантской силы монополий с гигантской силой государства в один механизм. С таким же успехом, однако, можно превратить в определение коммунизма крылатую ленинскую фразу: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны»[95].

ГМК, по Ленину, — это совокупность осуществляемых диктатурой империалистической олигархии (и тесно связанных с ней милитаристских и бюрократических кругов) чрезвычайных мер контроля над всей хозяйственной жизнью страны, имеющих целью частично или полностью подчинить ее военным нуждам. Ленин в связи с этим постоянно подчеркивал, что ГМК есть специфическое порождение военного времени. Анализ совокупности этих мер контроля Ленин проводит в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться». Здесь Владимир Ильич, со свойственной ему предельной конкретностью, почти с инженерной точностью осуществляет препарирование тела ГМК, преследуя вполне определенную цель: представить в результате такого анализа перечень неотложных мероприятий для спасения России от грозящей ей экономической катастрофы.

Понятие «контроль над экономикой» скрывает за собой широкий, однако вполне определенный спектр различных форм и степеней вмешательства государственной власти в экономическую жизнь страны.

На одном полюсе этого спектра контроль выступает всего лишь как надзор, как участие-наблюдение представителей власти в деятельности правлений банков, синдикатов, предприятий. Самое большее, чего может добиться государство при такой слабой форме контроля — это «действительное взыскание подоходного налога, без утайки имуществ и доходов», это приобретаемая государством «возможность... получать миллионы и миллиарды на крупные государственные операции, не платя за «услугу» бешеных «комиссионных» господам капиталистам». Важно подчеркнуть, что подобный контроль-надзор сам по себе «ни на йоту отношений собственности не изменяет».

На противоположном полюсе контроль выступает в своей предельной форме — как полная национализация, переход в собственность государства всех банков и монополий. Это означает фактически упразднение частной собственности во имя собственности государственно-монополистической.

Весь спектр между этими крайними полюсами образуют различные формы государственного «регулирования экономической жизни», различные промежуточные ступени движения от чистой экономики к государственной монополии.

Принципиально важен вопрос о классовом характере государственного контроля: «В сущности говоря, весь вопрос о контроле сводится к тому, кто кого контролирует, т. е. какой класс является контролирующим и какой контролируемым». В зависимости от субъекта власти Ленин указывает на два возможных варианта контроля: «реакционно-бюрократический» и «революционно-демократический». Контроль в своей высшей форме, как полная национализация, может быть проведен государством последовательно и до конца только в том случае, если это революционное государство диктатуры пролетариата.

Однако и осуществляемый олигархией реакционно-бюрократический контроль под влиянием жесткой военной необходимости во все большей степени может приближаться к полной государственной монополии: «Обороноспособность, военная мощь страны с национализацией банков выше, чем страны с банками, остающимися в частных руках». Степень такого приближения тем больше, чем ближе угроза военного поражения, чем сильнее давление революционного пролетариата данной страны или других стран, чем слабее в политическом отношении национальная буржуазия, чем выше организация и относительная независимость военно-бюрократических кругов.

Завершенный, полный ГМК означает, что олигархия посредством государства «упраздняет» экономику, узурпируя все три экономические формы присвоения (капитал, деньги, право) путем взятия под контроль экономических отношений распределения, обмена, производственного потребления. В частности, государство «отменяет» конкуренцию, превращаясь, по существу, в единственного капиталиста, подчиняя инвестиционную политику нуждам оборонных отраслей: «Только при национализации банков можно добиться того, что государство будет знать, куда и как, откуда и в какое время переливают миллионы и миллиарды. И только контроль за банками, за центром, за главным стержнем и основным механизмом капиталистического оборота позволил бы наладить на деле, а не на словах, контроль за всей хозяйственной жизнью, за производством и распределением важнейших продуктов».

Государство, далее, берет под контроль обращение всех видов денег и ценных бумаг, устанавливает стабильные закупочные цены, получая тем самым «...возможность сначала обозревать все главные денежные операции, без утайки их, затем контролировать их...». Значительная часть отношений обмена попросту устраняется путем принудительного синдицирования производителей, ранее связанных этими отношениями. Целью такого «обсоюзивания» является «соединение операций по закупке сырья, по сбыту изделий...».

Наконец, кардинальной мерой, обеспечивающей контроль над производственным потреблением, является национализация синдикатов с последующим введением жестких норм на расходование сырья и дефицитных материалов на единицу продукции. Дополнением к этому является «принудительное объединение всего населения в потребительные общества, ибо без такого объединения контроль за потреблением полностью провести нельзя».

В результате всех этих преобразований экономика не снимается, а попросту временно отменяется военно-прусским методом, а на ее месте воздвигается гигантская «контора», которая организационными средствами осуществляет суррогат расширенного воспроизводства в условиях военного положения. Значительным преимуществом этой системы, однако, является возможность руководить производством в масштабах всей страны по единому плану, достигать огромной концентрации ресурсов на главных направлениях.

Но, повторяем еще раз, что осуществляется не расширенное воспроизводство, а его суррогат. Попранные объективные законы, управляющие расширенным воспроизводством стоимости, жестоко мстят, расшатывая до основания здание государственной организации, претендующей на их замену. Месть со стороны распределительных отношений — расстройство инвестиционного цикла, нарастающая дефицитность; плата за игнорирование экономических закономерностей обмена, волюнтаризм ценообразования — черный рынок и неудержимая инфляция; наконец, неконтролируемое ухудшение качества изделий — не что иное, как вендетта со стороны отчужденных отношений производственного потребления. Именно поэтому полная государственная монополия — явление неустойчивое, и как долговременное состояние в условиях необходимости роста производства — невозможное. После окончания войны во всех странах с развитым ГМК он повсеместно демонтируется, и все возвращается на экономические «круги своя». Позднейшие сдвиги в экономике этих стран, новые роли, которые берет на себя олигархическая верхушка посредством государства — явление совершенно иного, принципиально нового порядка. Это утверждение будет подробно аргументировано в третьей главе работы.

В чистом виде государство — это надстроечный институт, в котором воспроизводится власть как форма собственности. Но в таком чистом виде государство существовало только в рамках азиатского способа производства во времена славных мужей типа Шамши-адада, еще не слыхавших слова «закон», не мучившихся проблемами распыления капиталовложений и разбухания регламентирующей документации. Когда мы говорим о государстве применительно к ГМК, перед глазами возникает нечто совершенно иное: разветвленный бюрократический аппарат, который под руководством политической власти издает законы и нормативные акты, осуществляет их выполнение. Неотъемлемой частью этого аппарата является государственная монополия — осуществляющее производство в масштабах всей страны единое «предприятие», в которое принудительным образом была превращена вся экономика.

«Власть» здесь как уклад явным образом господствует над «законом», хотя с точки зрения формационной иерархии должно было бы быть наоборот: так, в классическом античном полисе, пришедшем на смену азиатскому способу производства, закон стоял выше власти, представляя господствующую форму собственности.

Итак, в ГМК доминирующим укладом является «административный». Однако, он осуществляет свое господство не прямым «шамши-ададовским» методом, а превратив в орудие господства уклад «регламентационный». В результате комбинации этих двух укладов возникает аппарат. Чистые экономические формы собственности при этом отсутствуют[96][1][4], их отмененные функции присвоения экономических производительных сил пытаются взять на себя специальные подразделения аппарата, образующие государственную монополию.

Государство диктатуры пролетариата, которое возникло бы из ГМК путем революционной замены субъекта власти, естественно, принадлежало бы с самого начала к такому же типу «государственной монополии». При этом, разумеется, неизбежны значительные перестройки в аппарате, поскольку он должен теперь проводить совершенно иную социальную политику. Однако его природа — как средства осуществления политики вообще — при смене субъекта власти совершенно не меняется: аппарат остается аппаратом, государственная монополия — государственной монополией.

«...Если крупнейшее капиталистическое предприятие становится монополией, значит оно обслуживает весь народ. Если оно стало государственной монополией, значит государство... направляет все предприятие — в чьих интересах?

— либо в интересах помещиков и капиталистов, тогда мы получаем... реакционно-бюрократическое государство, империалистическую республику.

— либо в интересах революционной демократии, тогда это и есть шаг к социализму» (Ленин).

Такое состояние общественного организма, дающее полный набор предпосылок для непосредственного перехода к социализму, такую «...государственно-капиталистическую монополию, обращенную на пользу всего народа и постольку переставшую быть капиталистической монополией» (Ленин), естественно назвать государственно-монополистическим социализмом (ГМС). Хотя это название несколько режет слух и попирает каноны кафедральной благопристойности, оно совершенно точно фиксирует два принципиальных отличия от подлинного, полного социализма, а также от развитого социализма.

Сердцевиной полного социализма — завершенной первой фазы коммунистической эпохи — служит та же конструкция из административного и регламентационного укладов. Однако природа каждого из них претерпевает принципиальные изменения. Административный уклад в условиях достигнутой классовой однородности перестает быть диктатурой, органом классового господства, превращается просто в оболочку, которую принимает подлинный, то есть познавший объективную необходимость субъект — коммунистическая партия на первой фазе преодоления отчуждения. Регламентационный уклад здесь — это уже не чиновничий аппарат, плодящий по случаю и без оного бесчисленные указы, а комплекс специальных «человеко-машинных» средств проектирования регламентирующей документации, о котором подробно говорилось выше. И, наконец, предмет нормативов, фиксируемых этой регламентацией — не монополия, отменяющая экономику, а хозяйственный механизм, который снимает и адекватно заменяет ее, осуществляя расширенное воспроизводство организационными методами. Качественно-новые экономические производительные силы социализма в оболочке осуществляющего их присвоение хозяйственного механизма становятся силами искусственной природы, принадлежащей государству. Это — чистая государственная собственность, уже не опосредуемая никакой «монополией». Тем самым чистый социализм сбрасывает с себя атрибут «монополистичности». Точно так же далее, уже в рамках фазы развитого социализма, будет сброшен и атрибут «государственности».

7

Мы искали такую ступень исторической лестницы, которая вплотную подводит нас к социализму. Мы ее нашли. Это государственная монополия, осуществляемая властью диктатуры пролетариата, то есть ГМС.

Еще один шаг — и мы окажемся в исторических рамках первой фазы коммунизма. Так давайте его сделаем.

Но поднятая ступня повисает над пропастью.

«Действительное коммунистическое действие», едва обретя точку опоры, потеряло свой предмет — экономическую частную собственность. Ее место — в случае движения к социализму через ступень ГМС — с самого начала занимает собственность государственно-монополистическая. Напомним, что Маркс усматривал глубочайшее различие между уничтожением частной собственности и исходным пунктом этого действия — ее упразднением. Предметом уничтожения, как мы выяснили, должны служить экономические отношения. Исходным же пунктом для него, как оказалось, является государственная монополия — огромная мрачная контора, в которой трудно усмотреть какие-либо признаки упраздненных ею указанных отношений.

Обостренное классовое чутье Проницательного читателя наверняка уже подсказывает ему, что грядет очередная логическая коллизия скандального свойства. «Не доведут до добра эти парадоксы... — слышится знакомый голос, — вот уже и классиков противопоставили друг другу на радость идейному супостату!»

Что ж, позиции Маркса и Ленина здесь, по-видимому, противоречат друг другу самым явным и очевидным образом. Причем предмет противоречия — не какой-нибудь третьестепенный вопрос, а узловой пункт, который невозможно миновать при построении теории научного коммунизма. А коль скоро эта почтенная дисциплина в данном вопросе корчит из себя девственницу, это означает, что она является старой девой с более чем полувековым стажем, делающим ее шансы родить истину весьма проблематичными. На самом деле за этим скрывается нечто худшее — интеллектуальная трусость, почитающая всякое обсуждение противоречий в позициях классиков крамолой. Но бояться противоречий — не ходить диалектическим путем.

Перед нами противоположность между абстракцией сущности перехода к социализму, раскрытой Марксом уже в цикле работ 1844—1848 годов, и ее конкретным проявлением, которое Ленин теоретически обосновал в годы первой мировой войны. Раскрытие этой противоположности — ключ ко всему колоссальному многообразию реальных путей к социализму. А поскольку противоположность между указанной абстракцией сущности социализма и нашим собственным, российским путем к нему еще более вопиющая — это одновременно и ключ к долгожданному доказательству нашего права коммунистического первородства.

Напомним, что «Капитал» Маркса вовсе не претендует на то, чтобы быть всесторонне развитой теорией реального капитализма. Это узловой, но лишь исходный пункт для такой теории — раскрытие абстракции «капитал вообще». Поэтому представление о социализме, выводимое на этой методологической основе, может быть не чем иным, как подобной же абстракцией «социализма вообще». «Капитал» есть раскрытие на материале конкретного способа производства созданной Марксом теории общественно-экономических формаций — одного из трех главных «измерений», частей исторического материализма. Для вскрытия сути дела — что и требовалось Марксу — это вполне достаточно, однако реальное общество, изображаемое с помощью подобных средств, предстает одномерным. Капитализм выглядит как химически чистый, монохроматический «капитал вообще», прочие уклады начисто отсутствуют, существуют лишь два класса — пролетариат и буржуазия, причем первый составляет абсолютное большинство населения, никаких монополий нет, процветает свободная конкуренция — словом, знакомая картина, которую наши противники безграмотно подсовывают в качестве марксистской истины в последней инстанции и от которой коллеги Проницательного читателя еще более безграмотно открещиваются.

Чтобы перейти от сущности «действительного коммунистического действия» ко всему множеству его конкретных проявлений, необходимо погрузить «капитал вообще» в комплекс взаимодействующих укладов, образующих реальный общественный организм. Иными словами, необходимо диалектически объединить два измерения исторического материализма — Марксову теорию общественно-экономических формаций с ленинской теорией многоукладности.

Да, именно таков подлинный статус ленинского теоретического наследия. Не только уточнение, продолжение, развитие — пусть даже гениальное — тех или иных положений Маркса и Энгельса, а именно принципиально новое измерение исторического материализма, равновеликое всему тому, что сделано предшественниками. Теория многоукладности — это главное ленинское открытие, лежащее в основе всех его выдающихся открытий в области исторического материализма: теории развития капитализма в отсталой аграрной стране, теорий империализма и государственно-монополистического капитализма, теорий социалистической революции и переходного периода. Без понимания этого ленинское наследие распадается на множество статей и брошюр, писанных на злобу дня или популяризирующих то или иное представление марксизма.

Ленинская теория многоукладности означала для него нечто большее, чем просто теоретическое кредо. Владение этой стороной исторического материализма, по Ленину, должно быть неотъемлемой частью практически-политической позиции каждого марксиста, основой стратегии и тактики коммунистической партии в революции.

Именно в этом суть ленинской позиции в его полемике с «экономистами» в 1901—1902 годах по поводу предмета политической агитации среди рабочих. В полном соответствии со своим узким линейно-формационным взглядом экономисты сводили этот предмет к вопросам непосредственного противоборства рабочих с хозяевами своих предприятий. Этой узкоколейной позиции Ленин противопоставляет — в качестве подлинно классового — объемный, комплексный, выражаясь современным языком — системный подход. «Сознание рабочих масс не может быть истинно классовым сознанием, если рабочие... не научатся применять на практике материалистический анализ и материалистическую оценку всех сторон деятельности и жизни всех классов, слоев и групп населения. Кто обращает внимание, наблюдательность и сознание рабочего класса исключительно или хотя бы преимущественно на него же, — тот не социал-демократ, ибо самопознание рабочего класса неразрывно связано с полной отчетливостью... на опыте политической жизни выработанных представлений о взаимоотношении всех классов современного общества... Чтобы стать социал-демократом, рабочий должен ясно представлять себе экономическую природу и социально-политический облик помещика и попа, сановника и крестьянина, студента и босяка, знать их сильные и слабые стороны, уметь разбираться в тех ходячих фразах и всевозможных софизмах, которыми прикрывает каждый класс и каждый слой свои эгоистические поползновения и свое настоящее «нутро», уметь разбираться в том, какие учреждения и законы отражают и как именно отражают те или другие интересы».

Поборники «экономизма» были лишь одной из разновидностей распространенного типа «марксиста вообще»[97], чья фигура всегда была мишенью беспощадной ленинской критики и относительно которой Маркс как-то в сердцах сказал: «Я знаю только одно, что я не марксист».

Для «марксиста вообще» поп, земец, босяк — несуществующие персонажи вроде снежного человека, поскольку соответствующие понятия не обнаруживаются в составе категории «капитал вообще». По той же причине, когда «марксист вообще» натыкается в ленинском наследии на анализ проклятий, которыми реакционные «Московские ведомости» осыпали либерального предводителя орловского дворянства Мишу Стаховича, — для него очевидно, что это не наука. С этой точки зрения Ленин выступает как теоретик только там, где он комментирует, уточняет, конкретизирует, развивает представления о «капитале вообще» применительно к началу XX века и к конкретным условиям России. Такая операция означает проецирование ленинского наследия на главную для Маркса ось теории общественно-экономических формаций. А поскольку, как уже говорилось выше, главный ленинский вклад представляет фактически новое измерение исторического материализма, в этом смысле «ортогональное» первому, при такой проекции это главное исчезает, обращается в нуль, остаются только частности, не дающие никакого представления об исполинской фигуре Ленина-теоретика. Никакого вклада в теорию социализма, помимо все той же худосочной абстракции «социализма вообще», при этом, понятное дело, не обнаруживается (более того, вылезают какие-то сомнительные противоречия...). А поскольку допустить такое святотатство никак невозможно, позиция «марксиста вообще» с необходимостью порождает свою противоположность. На авансцену выступает «ленинист вообще», провозглашающий вкладом в теорию научного социализма решительно все написанное Лениным от первой до последней строчки, включая записку в Наркомпрод о выделении 5 фунтов крупы безлошадному крестьянину имярек.

Между двумя этими, по-видимому, полярными фигурами на самом деле много общего. Внешний антагонизм скрывает за собой интимное теоретическое сожительство: первый усердно снабжает второго развернутыми оглавлениями-классификациями для созидаемых многотомных монографий «по» ленинской теории социализма. Оба противника исправно служат на одной кафедре и находятся в прекрасных отношениях с Проницательным читателем. Наконец, обе позиции оставляют без ответа главный вопрос: в чем именно состоит начертанный Лениным путь в построении реального социализма — сегодня и завтра.

В первой части мы выяснили, насколько фундаментальный характер имеет непонимание Маркса Проницательным читателем. Однако судьба ленинского теоретического наследия, изученного, казалось бы, вдоль и поперек, неизмеримо трагичнее. «Марксист вообще» страдает особым видом хронической слепоты, в результате которой в ленинских текстах он «в упор не видит» их специфического предмета. Ему не дано понять, что за той раздражающей пестротой реальной жизни, которая противостоит тому, что он привык считать единственно строгой марксистской теорией, стоит на деле другое, ленинское фундаментальное измерение той же самой теории.

За то, что ленинская теория социализма остается по сей день для нас закрытой книгой, мы платим поистине страшную цену. В 50-е годы была осознана и провозглашена насущная необходимость для нашего общества осуществить переход от экстенсивного к интенсивному типу развития. И вот спустя три десятилетия приходится признать, что все эти годы «экономика продолжала по инерции развиваться преимущественно на экстенсивной основе»[98]. Однако руководители-практики так и не могут добиться от «марксистов вообще» никаких рекомендаций, кроме уже звучавших и 20, и 30 лет назад рецептов «второй свежести» о сочетании централизованного планового начала с расширением инициативы на местах, о еще более настойчивом внедрении НТП и тому подобном.

Авторам (как, вероятно, и читателям) хуже горькой редьки надоели унылые фигуры «марксиста вообще» и Проницательного читателя в частности. Однако от них не так-то просто отделаться, поскольку частица их сидит внутри каждого из нас. Наше изложение подходит к узловому пункту — основам теории реального социализма, которая, наконец, позволит увидеть наше общество в реальной динамике со всеми вытекающими отсюда последствиями. При этом исключительно важно, чтобы с самого начала было ясно, что излагается вовсе не личное изобретение авторов, напротив, не только по духу, но и по букве это именно ленинская теория социализма. Но чем ближе мы к этой цели — тем выше завалы и засеки из одноименных монографий и трудов «по».

В поисках теории социализма нет нужды елозить с микроскопом по всем 55 ленинским томам, с дотошностью жандармской охранки выискивать написанное молоком между строк, начетнически натягивать разрозненные цитаты на каркас умозрительных концепций. Ленин сформулировал свою теорию социализма не оставляющим сомнения образом, работам, в которых это было сделано, он придавал большое значение, постоянно цитировал их, добивался переиздания, перевода на иностранные языки, возвращался к ним вновь и вновь.

Ленинская идея такой теории развертывается подобно трем расширяющимся кругам, вложенным друг в друга — трем концентрам, каждый из которых связан с определенной работой, определенной вехой в теоретической и практической деятельности Владимира Ильича.

Первый круг идей вырастает из исследования государственной монополии как формы, опосредующей социализм и капитализм, ГМК как ступени, непосредственно предшествующей социализму. Центральная работа этого концентра — «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» (сентябрь 1917 г.).

На следующем этапе Ленин непосредственно вводит свое ключевое понятие «многоукладности» в мае 1918 года в статье «О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности» (выходила затем отдельной брошюрой). При этом он существенно опирается на идеи первого концентра, ссылаясь на «Грозящую катастрофу...» и приводя обширную цитату из нее.

Наконец, на этой основе в работе «О продовольственном налоге» (май 1921 года) Ленин рассматривает диалектику взаимодействия укладов (на материале переходной экономики) и политику руководящего социалистического уклада применительно ко всем иным. Не удовлетворяясь непосредственной очевидностью связи этого круга идей с предыдущими двумя, Ленин прямо вводит в свою работу десятистраничную цитату из статьи «О «левом» ребячестве...», причем цитирует как раз то место, в котором, в свою очередь, содержится цитата из «Грозящей катастрофы...».

Приурочивая третью работу к злободневной дискуссии о продналоге, Ленин не оставляет сомнения в ее принципиальном теоретическом статусе. «Вопрос о продналоге вызывает в настоящее время особенно много внимания, обсуждения, споров... Обсуждение носит характер немного сутолочный. Этим грехом, по причинам слишком понятным, страдаем мы все. Тем более полезной будет попытка подойти к этому вопросу не с его «злободневной», а с его общепринципиальной стороны. Иными словами: взглянуть на общий, коренной фон той картины, на которой мы теперь чертим узор определенных практических мероприятий политики данного дня».

Следуя ленинской логике, мы отводим рассмотрению и развертыванию трех концентров его концепции перехода к социализму три раздела данной второй главы нашей работы — предыдущий, настоящий и заключительный. Проведение этой линии до конца покажет со всей ясностью, в чем должен состоять четвертый концентр ленинской теории социализма — ее органичное продолжение применительно к условиям сегодняшнего дня. Такому продолжению и его практическим следствиям целиком будет посвящена третья глава работы.

Понятие «многоукладность» — ключ к тайне «социализма в известном смысле». В отличие от полного, подлинного социализма, — это такой общественный организм, в котором хотя уже возник и стал господствующим социалистический уклад, в остальном же его укладный состав и структура могут быть самыми разнообразными. В частности, в количественном отношении могут абсолютно преобладать «патриархальные, полудикие и по-настоящему дикие» уклады, вплоть до родового.

Социалистический уклад есть осуществляемая под руководством партии коммунистов диктатура пролетариата, составляющая необходимую предпосылку, создающая саму возможность для перехода к социалистическому строительству. «Эта юридическая возможность, опирающаяся на фактический переход власти к рабочим, есть элемент социализма» (Ленин В. И. «О «левом» ребячества...»). По Ленину, «диктатура есть власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанное никакими законами».

Но захватить власть — значит отобрать ее у какого-нибудь другого класса. Революционное ленинское открытие, базирующееся на теории многоукладности, состоит в следующем: если пролетариат созрел для взятия власти, однако она принадлежит не классу капиталистов, а какому угодно иному, пролетариат обязан брать власть без промедления, не дожидаясь, пока она перейдет в руки буржуазии. Этот неизбежный логический вывод из теории многоукладности, который «марксист вообще» вслед за своими зарубежными коллегами привык противопоставлять марксизму как «бланкизм», немедленно приводит к перевороту во взглядах на устройство того общества, в котором возможна пролетарская революция.

Как же устроен общественный организм, в котором имеется развитый капиталистический уклад, однако власть не принадлежит буржуазии, — иначе говоря, какой именно уклад является в нем господствующим?

Им не может являться «чистая» власть, поскольку как таковая она не создает рамок для существования экономических укладов. Из истории хорошо известно, что примитивные азиатские деспотии не знали иного отношения к торговому укладу, помимо прямого грабежа, который быстро приводил к его полному уничтожению. Это может быть только власть, опирающаяся на закон, то есть та связка административного и регламентационного укладов, о которой говорилось выше. Но поскольку государственная монополия здесь еще отсутствует — перед нами восточная форма собственности. Экономические уклады (право, деньги, капитал) существуют в рамках закона и эксплуатируются внеэкономическим путем, главным образом через налогообложение.

Перед нами весьма архаичная общественная структура, появляющаяся в истории за много тысячелетий до капитализма. Все развитые экономические формы, включая капитал, по выражению Маркса, уже существовали «в порах древних обществ». Различия состоят лишь в большей или меньшей степени развития капиталистического уклада внутри этих «пор» закона. Возможность появления в этих узких архаических рамках революционного пролетариата с развитым классовым самосознанием, то есть подготовленного коммунистической партией к революционной практике на основе революционной теории, создается только благодаря тому, что вне данного общественного организма существуют страны развитого капитализма, откуда может быть импортирована эта практика и заимствована эта теория.

При этом буржуазия в укладе, подчиненном восточной форме собственности, может быть весьма слабой, не имеющей политического опыта, находящейся в двойной зависимости — как от государственной бюрократии, так и от мощного зарубежного капитала. В такой политической обстановке главным противником пролетариата является авторитарная власть монархически-тиранического типа и реализующий ее государственный аппарат, а вовсе не национальная буржуазия, части которой на отдельных этапах борьбы с этой властью могут быть даже попутчиками пролетариата.

Таков вкратце логический путь от теории многоукладности к неизбежному революционному выводу о победе пролетариата первоначально в одной, отдельно взятой стране со средним уровнем развития капитала, выводу, который в линейном мировосприятии «марксиста вообще» падает с неба.

Пролетариат, взявший власть в такой стране, оказывается перед лицом той реальности, что основная масса производительных сил и производственных отношений имеет архаический характер, а те силы, которые были развиты в рамках капиталистического уклада, частично или полностью разрушаются в ходе борьбы за власть. Во весь рост встает безотлагательная задача развития производительных сил в масштабах страны до уровня индустриального, крупного машинного производства, — не столько из уважения к требованиям теории, сколько из-за того, что на границах государства диктатуры пролетариата стоит классовый враг, чья колоссальная военная мощь опирается именно на такие производительные силы.

Цель, на достижение которой логикой борьбы должен направить свои усилия возникший социалистический уклад, есть власть диктатуры пролетариата плюс производительные силы крупнокапиталистического типа в масштабах всей страны — то есть государственная монополия пролетарской власти, ГМС. «...Иначе, как через это, не достигнутое еще нами, «преддверие», в дверь социализма не войдешь...» (Ленин).

Способы, типы движения государства диктатуры пролетариата от восточной формы собственности к государственно-монополистической могут быть различными. Однако суть дела состоит в том, что это есть не непосредственное движение к социализму, а лишь переходный период, созидающий возможность начать такое движение после достижения ступеньки ГМС. Государство диктатуры пролетариата в условиях переходного периода имеет полное моральное право написать на своем знамени «Социалистическая республика». Надо только не забывать, что «...выражение социалистическая... республика означает решимость... власти осуществить переход к социализму, а вовсе не признание новых экономических порядков социалистическими». Именно такое состояние общества Ленин называет «социализмом в известном смысле».

Но разве невозможно спрямить путь, то есть перейти от восточной формы собственности напрямую к государственной собственности полного социализма, минуя промежуточную станцию государственной монополии?

Чисто теоретически это спрямление пути является возможным, но для первой страны победившего социализма практически неосуществимым. Трудность здесь двоякого характера. Во-первых, производительные силы, которые предстоит развить в этом случае, должны уже не столько соответствовать уровню развитого капитализма, сколько качественно превосходить этот уровень, образуя материальный базис подлинного социализма. Во-вторых, эти производительные силы должны с самого начала строиться в оболочке хозяйственного механизма, полностью контролируемого регламентационным укладом, то есть таким образом, чтобы ни на одном из этапов не допускать возникновения и выхода из-под контроля отчужденных экономических форм присвоения. Но такая грандиозная задача, во-первых, по плечу только партии, обладающей, помимо колоссального политического опыта, заранее подготовленной теорией социалистического строительства, детализированной по этапам вплоть до завершения первой фазы коммунизма, мало того, обладающей комплексом специальных средств социального проектирования; во-вторых, — в стране, имеющей необходимые ресурсы всех типов, включая мощный научный и культурный потенциал; в-третьих — в условиях исключительно благоприятной международной обстановки на исторически длительный период.

В принципе подобный скачок Ленин считал мыслимым. Говоря о материальном базисе, адекватном подлинному социализму, Ленин пользовался образом «электрификации». Конечно, нужно иметь в виду, что он понимал электрификацию не в узкотехническом смысле (то есть не как совокупность лампочек, динамо-машин и т. п.), а гораздо глубже («...+американская организация трестов и народного образования + прусская организация железных дорог +...»).

В работе «О продовольственном налоге» он писал: «Мыслимо ли осуществление непосредственного перехода от этого, преобладающего в России, состояния к социализму? Да, мыслимо до известной степени, но лишь при одном условии... Это условие — электрификация... Но мы прекрасно знаем, что это «одно» условие требует, по меньшей мере, десяти лет только для работ первой очереди, а сокращение этого срока мыслимо, в свою очередь, лишь в случае победы пролетарской революции в таких странах, как Англия, Германия, Америка».

Наличие извне социалистического субъекта, то есть страны, которая, миновав стадию «социализма в известном смысле», уже вступила в подлинно коммунистический тип развития, в корне меняет все дело. Возможность помощи извне значительно обогащает и усложняет спектр реальных форм перехода к подлинному коммунистическому действию. Общий случай такого зависимого социалистического развития будет рассмотрен в третьей главе. Здесь же мы имеем частный, но весьма важный случай становления первого в истории социалистического государства во враждебном окружении.

Поскольку в самом развитии от восточной формы собственности к государственно-монополистической нет еще ничего специфического для социализма, власть, осуществляющая это движение, совсем не обязательно должна быть диктатурой пролетариата. Это может быть диктатура, монархия или олигархия самого различного состава, решающая задачу развития производительных сил страны по внешнему капиталистическому образцу. Один из первых прецедентов такого развития, например, можно усмотреть в Японии первых десятилетий после революции Мэйдзи. Нетрудно понять, что предельной точкой такого развития будет опять-таки ГМК, с тем лишь важным отличием, что с формационной точки зрения мы приходим к нему с «противоположной стороны», то есть не от капиталистической, а от восточной формы собственности.

Понятно, что если победа диктатуры пролетариата, по Ленину, возможна в двух крайних точках пути, соединяющего восточную форму собственности с государственно-монополистической, то она возможна и в любой другой точке этого пути. Но, с другой стороны, поскольку производительные силы на всем его протяжении имеют экономическую, то есть не специфичную для социализма природу, — власть может быть в любой момент утеряна, не говоря уже о постоянной угрозе внешней контрреволюции.

Однако каким бы парадоксом это ни казалось, но в отсутствие внешнего коммунистического субъекта ничуть не менее трудным оказывается прямое коммунистическое действие, стартующее в условиях развитого домонополистического капитализма. Правда, причины этих трудностей здесь имеют совершенно иной, даже противоположный характер.

Абстрактно, суть каждого отдельного шага по преодолению отчуждения, как мы уже выяснили, состоит во взятии под нормативный контроль (то есть превращении в часть хозяйственного механизма) верхнего слоя отчужденных экономических отношений и регулировании при помощи этого механизма (нормативов) всех нижележащих слоев отчужденных отношений. Но эта экономическая абстракция не вскрывает политической сути дела. За каждым слоем экономических отношений стоит определенная форма частной собственности, а за ней, в свою очередь, конкретный класс, сословие, прослойка собственников. Невинная абстракция «преодоления отчуждения» означает для этой прослойки собственников узурпирование их основной формы деятельности государством, то есть, конкретнее, ограничение прав и возможностей распоряжаться своей собственностью, или, еще конкретнее, частичную экспроприацию. Поэтому «чистая» линия преодоления отчуждения означала бы, что экспроприируемые частные собственники ни в одной точке своего отступления не должны прибегать к внеэкономическим методам сопротивления, а наступающее государство, в свою очередь, нигде не должно сваливаться на путь государственной монополии. Но такое галантное соблюдение классовыми противниками всех правил экономического фехтования, составляющее голубую мечту австромарксистов, мыслимо только при выполнении ряда жестких условий.

Во-первых, это огромный политический опыт и экономическая компетентность правящей партии в сочетании с оснащенностью и владением специальными средствами нормативного социального проектирования. Во-вторых, постепенность, длительность процесса экспроприации, в условиях которой собственникам только и имеет смысл идти на компромиссы и даже на экономическое сотрудничество с государством. И, в-третьих, такие исключительно благоприятные для пролетарской власти внешние условия на всем протяжении этого длительного периода, которые фактически не оставляли бы для частных собственников альтернативы экономическим компромиссам с властью.

Однако, как и в случае с прямым движением к социализму от восточной формы собственности, наличие извне коммунистического субъекта позволяет резко ограничить или даже снять эти требования — то есть превращает этот теоретически мыслимый путь в практически реализуемый. Но здесь, как и прежде, мы отсылаем читателей к третьей главе, в которой излагаются вопросы теории зависимого развития.

Наконец-то начинают вырисовываться контуры снятия «неразрешимого» противоречия, которое недиалектический ум «марксиста вообще» усматривает между позициями Маркса и Ленина в вопросе перехода от капитализма к социализму.

Маркс совершенно не случайно указывал, что если социалистическая революция берет старт на этапе домонополистического капитализма, то она имеет шансы на успех только в условиях одновременной победы пролетариата всех развитых капиталистических стран. С другой стороны, теперь ясна позиция Ленина относительно необходимости ступени ГМК в случае победы пролетариата в одной, отдельно взятой стране. Но при этом Ленин специально объяснял, что пролетариату, берущему власть, нет нужды дожидаться, покуда олигархия доведет ГМК до полностью завершенной формы государственной монополии. Опираясь на ее готовые элементы, он должен устанавливать диктатуру и проводить дальнейшую монополизацию, исходя из условий внутренней и внешней классовой борьбы.

Изложенные соображения позволяют увидеть общую схему возможных путей к социализму при условии победы социалистической революции первоначально в одной, отдельно взятой стране. Перед нами предстает колоссальное разнообразие — качественное и количественное — исторических путей. То, по какому из них пойдет революция в данной стране, зависит, во-первых, от уникального комплекса укладов, составляющих ее социальный организм, а во-вторых, от всего сочетания внешних — политических, экономических, военных, — факторов и их динамики.

Мы настолько свыклись, сжились с убожеством навязываемой катехизисом классической триады «капитализм — переходный период — социализм», что ее сопоставление с подлинными взглядами Маркса и Ленина, взятыми в их диалектическом единстве, не может не вызывать щемящее чувство утери невинности. Между тем, удалось сделать лишь несколько первых робких шагов от абстракции «социализма вообще» ко всему богатству конкретного содержания переходной эпохи. Каким же мужеством должен обладать Проницательный читатель, отправляющийся в джунгли с благим намерением углубить теорию эволюции, в то время, как его познания в биологической систематике едва ли позволяют ему даже в ясную погоду отличить пень от волка!

В процессе восхождения от абстрактного к конкретному мы намеренно всячески избегали отождествления получаемых теоретических конструкций с реальной действительностью. Перед каждым теоретиком, покушающимся на квалификацию реального положения дел в народном хозяйстве, должен витать бессмертный образ гегелевской торговки тухлыми яйцами, в совершенстве владеющей искусством абстрактного мышления.

Но в следующем разделе, сознательно идя на грех, мы сделаем первую попытку именно такой квалификации. Хотя из соображений научного пуризма следовало бы еще долго совершенствоваться в искусстве диагностики, бывают ситуации, когда простое умение отличать холеру от поноса не только дает моральное право, но и настоятельно повелевает вмешаться.

8

Схема перехода к социализму теперь налицо, но теоретические злоключения на этом не кончаются. Остается непонятным самое главное: в чем же состоит «действительное коммунистическое действие» по отношению к государственной монополии? Мы вернулись к тому пункту, откуда пришли. Вспомним, что в результате создания государственной монополии пропал предмет преодоления отчуждения — экономические отношения. Мы оказались в положении героя китайской притчи, который долго изучал искусство уничтожения драконов отчуждения, а прибыв к месту постоянной работы, указанных драконов не обнаружил. Однако, судя по состоянию окружающей среды, драконы где-то поблизости, и их немало...

В условиях государственной монополии мы имеем полный набор негативных проявлений экономики при ее видимом отсутствии. Это означает, что экономика, упраздненная декретами, с авансцены явлений ушла в подполье сущности.

Государственная монополия есть средство, конкретнее — учреждение, с помощью которого государство присваивает, эксплуатирует производительные силы. Такова видимость дела, но не такова его суть. На каждом этаже здания монополии, воздвигнутого на месте упраздненных экономических отношений, притаились объективные экономические законы, непознанные и попранные при этом упразднении.

Если мы, не сумев или не потрудившись познать сущность природного явления, пытаемся заменить его искусственным творением, эта сущность охотно находит новую форму своего проявления, овладевая нашим детищем и, посредством него, подчиняя собственным законам нас самих.

Монополия при этом оказывается-таки формой присвоения: именно посредством нее экономические законы присваивают нас и овладевают нами. Каждое хозяйственное учреждение благодаря их козням начинает играть роль бездонного ящика Пандоры, из которого сыплются бесчисленные организационные проблемы. Руководство, позабывши сон и покой (а заодно и предмет), только и делает, что совершенствует оргструктуру, сливает подразделения и разделяет оные, делегирует полномочия и присваивает их назад, поочередно переходит от отраслевого принципа к территориальному, сокращает звенность и увеличивает штаты, пишет регламенты для установления ответственности и ищет ответственных за несоблюдение регламентов, централизует и децентрализует, специализирует и кооперирует... Но в результате этой титанической деятельности экономические корни «организационных» проблем остаются нетронутыми, и руководству неизменно приходится, наплевав на аппарат государственной монополии, через его голову лично выбивать недостающие вагоны.

«Однако нас на мякине не проведешь, — заметил бы Проницательный читатель, окажись он поблизости. — Есть государственная монополия и государственная монополия!» И был бы прав.

Конечно, если замок означенной монополии возведен на кладбище попранной экономики, не удивительно, что его обитателей терроризируют экономические привидения. Но если этот замок воздвигнут на девственном фундаменте восточной формы собственности, кажется совершенно непонятным, почему призрак экономических сущностей должен оглашать своими стонами его незапятнанные организационные своды.

Давайте разберемся. Было ли государство третьей династии Ура (III тысячелетие до н. э.) монопольным обладателем всех производительных сил? Безусловно, было. Но при этом оно само непосредственно присваивало эти производительные силы, не нуждаясь ни в какой дополнительной опосредующей пристройке-монополии из учреждений типа Минфина и Стройбанка. Где же разница между бесхитростными методами указанной династии и прогрессивной хозяйственной политикой просвещенного ГМС?

Разумеется, ответил бы Проницательный читатель, различие прежде всего состоит в уровне развития производительных сил. И был бы снова глубоко прав. Однако, заметим на этот раз мы, есть производительные силы и производительные силы.

Те силы, которые получает в наследство от восточной формы собственности победивший пролетариат, в массе своей принципиально мало чем отличаются от достояния упомянутой династии. Однако спустя всего несколько десятилетий мотыгу и соху вытесняют, быстро сменяя друг друга, трактор «Фордзон», ДТ-54, «Кировец»... и в целом вся технологическая база стремительно революционизируется по крупнокапиталистическому образцу. Пристройка государственной монополии и возникает для нужд эксплуатации нового индустриального воинства.

Однако по мере того, как завершается здание государственной монополии, становится все более заметно, что эти экзотические стальные культуры не слишком-то пышно произрастают на подзолистой почве ГМС. Выражаясь прозаическим языком, отдача технологической единицы в среднем оказывается в несколько раз ниже, чем у ее капиталистического аналога. Самое обидное, что эта участь постигает не только отечественную сноповязалку, но и ее двоюродную сестру, произведенную по лицензии, и даже самое импортное диво, творившее чудеса эффективности на заморской почве.

Дело в том, что, когда «марксист вообще» называет современный машиностроительный завод, возведенный в условиях ГМС, качественно новой производительной силой, он не выражает сути дела. От не вооруженного категориями взгляда ускользает структура спрятанных в его эмпирической оболочке производительных сил. Завод есть технологическая основа плюс организационная форма такой экономической производительной силы, как наемный труд. Но эта теоретическая близорукость — лишь проявление практической слепоты государственной монополии, которая, как мы увидим, умеет эксплуатировать в современных производительных силах лишь технологию и организацию, в то время как их экономическая сторона остается в основном скрытой и не присваивается. Именно эти экономические сливки ускользают от могучего доильного агрегата государственной монополии, и по причине его конструктивного несовершенства приходится довольствоваться лишь технологической водичкой и организационным молоком.

Независимо от того, унаследованы ли производительные силы от капитализма или, как принято выражаться, ГМС развился «на своей собственной основе» из восточной формы собственности, природа этих сил остается той же самой. Это экономические производительные силы крупнокапиталистического типа, которые могут присваиваться исключительно посредством экономических, то есть частных форм собственности.

Организационные формы присвоения являются стандартными, усредненными. Это предписания, нормативы, инструкции, единообразно регламентирующие эксплуатацию производительных сил в масштабах объединения, отрасли, региона, всего государства. Организация как бы облачает «голые» технологии в стандартное обмундирование разных «родов войск», загоняя каждую технологическую единицу в прокрустово ложе отведенной ей роли-функции; непротиворечивая совокупность, кооперация этих функций определяется соответствующим «уставом гарнизонной и караульной службы».

В противоположность государственной частная собственность потому, в частности, и называется частной, что каждая единичная производительная сила присваивается в специфической, индивидуализированной форме. Различие между ней и усредненно-нормативной формой не менее разительно, чем разница между идеально облегающим костюмом «от Диора» и сковывающей движения, мешковатой казенной гимнастеркой. Благодаря этому в экономике разрешается противоречие между индивидуальным потенциалом каждой производящей технологической единицы и стандартной формой ее присвоения, то есть организационной ролью-функцией; за счет этого, помимо стандартной, предписанной нормы выработки, удается вскрыть все внутренние резервы, получить индивидуальный прибавочный продукт. Однако само противоречие вовсе не исчезает бесследно, напротив — оно «выворачивается наизнанку», экстериоризируется в виде огромного комплекса экономических отношений-противоречий между частными производителями. В условиях капитализма эти противоречия разрешаются конкурентной борьбой, рыночной стихией и другими отчужденными экономическими механизмами. Но, в свою очередь, из-за кулис сущности этими механизмами управляют незримые законы самовозрастания стоимости.

Какие последствия влечет за собой героическая попытка государственной монополии вырвать из триады «экономические законы — экономические производственные отношения — экономические производительные силы» среднее звено и заменить его отношениями организационными? Есть две причины, одна из которых делает эту попытку практически нереализуемой, а другая — теоретически безнадежной.

Строго говоря, формы присвоения не могут быть индивидуальными, частными, одновременно оставаясь при этом организационными. Закон или норматив есть некое правило или предписание, применяемое к определенному множеству объектов; он перестает быть таковым, если это множество состоит из одного уникального элемента. Таким образом, организация не может заменить экономику, оставаясь при этом сама собой. Практически это выражается в том, что аппарат, который пожелал бы индивидуально регламентировать каждую из многочисленных производственных единиц, в отсутствие мощных специальных средств нормативного проектирования оказался бы несостоятелен с первых же шагов уже из-за одной только огромной размерности этой задачи.

Однако подлинная трудность состоит даже не столько в том, чтобы все и вся индивидуально регламентировать, сколько в том, чтобы путем наложения и целенаправленного изменения подобной индивидуализированной регламентации разрешать объективные противоречия между всем множеством производственных единиц Но в этом и состоит преодоление отчуждения, в данном случае — отчуждения одного производителя от другого, которое возможно только на основе познания необходимости, то есть трех уровней объективных экономических законов самовозрастания стоимости. Поскольку государственная монополия по известным причинам игнорирует эти законы, они ей платят взаимностью, превращая каждое из ее учреждений в свою игрушку описанным выше образом.

Суммируя все сказанное без теоретических околичностей, нужно прямо сказать, что государственная монополия не в силах присвоить производительные силы современной экономики, они остаются для нее неосвоенной и пропадающей зря частью природы, подобной нескошенной траве.

Например, независимо от благих намерений, с наемным трудом монополия фактически обращается как с рабским, то есть формально регламентирует его отдельные моменты (приход и уход с работы и т. д.), получая в ответ «отбывание номера», то есть незаинтересованный труд с низкой производительностью, но при соблюдении формальностей. К производительной силе общественно-полезного труда она де-факто относится как к кооперации, централизованно предписывая сверху ассортимент и качество полезной (по ее мнению) продукции. Из-за этого значительная часть продукции оказывается никому не нужной, а затраченный на ее производство труд — общественно-бесполезным.

В итоге из девяти слоев развитых классическим капитализмом производительных сил государственная монополия в состоянии присвоить только нижние шесть — технологические и организационные.

Ее отставание в эффективности и производительности труда от капитализма невозможно устранить путем «повышения ответственности», «наведения порядка» и т. п. — оно носит принципиальный, сущностный характер. Правда состоит в том, что она эксплуатирует свои высокоразвитые в технологическом и организационном отношении производительные силы архаическими методами, история которых в их практически современном виде насчитывает несколько тысячелетий.

Не правда ли, нам теперь совершенно ясна главная проблема, которая встает перед завершенным государственно-монополистическим социализмом?

Обладая производственной базой, либо унаследованной от развитого капитализма (ГМС-1), либо построенной по его образцу (ГМС-2), он никак не может преодолеть значительное отставание в производительности труда, эффективности использования этой базы. Никакие ухищрения организационного характера не способны ликвидировать это отставание, ибо данный запрет, как было показано, имеет столь же фундаментальный характер, как запрет на создание вечного двигателя.

Особенно тяжелой эта проблема становится в ситуации, когда представление о разрешающем эту проблему «действительном коммунистическом действии» (Маркс) утеряно в течение десятилетий переходного периода, а общественные науки назойливо зудят над ухом руководства о том, что исторический материализм якобы повелевает во все века и при всех обстоятельствах «совершенствовать» производственные отношения, то есть приводить их в соответствие с достигнутым уровнем производительных сил.

Мы уже разобрались, что это несоответствие состоит в полном отсутствии у государственной монополии форм присвоения «верхнего», экономического слоя ее производительных сил. Было также показано, что, по самому определению экономических производительных сил, им могут соответствовать только частные формы присвоения.

Государственная монополия здесь берется решать головоломку, подобную той самой, перед которой спасовал Всевышний.

Как известно, он вознамерился было продемонстрировать свое всемогущество, сотворив такой камень, который сам не в силах был поднять. Здесь же необходимо всемерно развивать частные формы собственности, не просто ухитряясь как-то сохранять господство над ними государственной монополии, но и, сверх того, выдавая все это за деятельность по уничтожению частной собственности во имя общественной.

Однако выхода нет, и де-факто постепенно складывается некое движение по этому парадоксальному пути.

С целью присвоения экономической силы производительного труда начинается делегирование прав и полномочий отдельным лицам и организациям распоряжаться теми или иными элементами производительных сил и частью изготовленной продукции. На этом этапе государственная монополия покуда сохраняет основные права собственника за собой, изымает большую часть прибавочного продукта в свою пользу, а права производителя распоряжаться остатком существенно ограничивает. Мы намеренно не торопимся произнести напрашивающееся слово «хозрасчет», поскольку данная форма практически в современном виде была известна задолго до нашей эры. Подлинная сущность вводимых отношений состоит, строго говоря, в том, что в рамках господствующего регламентационного уклада (государственной монополии) искусственно вводятся и культивируются правовые отношения — то есть феодальный уклад.

В результате плодятся и множатся феодально-ведомственные бароны-разбойники, которые, узурпируя и произвольно толкуя права, предоставляемые предприятиям государством, ставят их в вассальную зависимость от себя. Возникает полоса затяжных феодальных войн и министерских распрей, примирить которые оказывается не под силу даже Госплану.

По многим линиям такое развитие толкает к введению элементов рыночных отношений. Мало довести делегирование полномочий до уровня предприятий, необходимо превратить их производительный труд в общественно-полезный. Эмпирически это означает, в частности, преодоление диктата производителя над потребителем. В попытке создать механизм учета «спроса» государственная монополия обязывает производителей самим реализовывать произведенную продукцию, переходя с этой целью со взимания «оброка» (безразлично, в натуральной или денежной форме) к изъятию фиксированного процента с выручки, полученной в результате реализации продукции. На этом пути таится немало ловушек, логика преодоления которых заставляет вводить товарно-денежные отношения во все более полном объеме.

Имеющиеся исторические прецеденты показывают, что дальнейшим логически необходимым шагом на этом пути является предоставление руководителям предприятий права использовать полученную прибыль для расширения производства, а значит — права покупать и продавать основные фонды, нанимать дополнительную рабочую силу, свободно устанавливать заработную плату — со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Вопросом о том, каковы эти последствия, задавались еще легисты («фацзя»), в Китае III века до н. э. В условиях централизованной авторитарной государственной монополии и перед лицом необходимости развивать производительные силы страны, легисты предлагали реформы, которые «...открывали путь для развития частнособственнических тенденций и роста товарности хозяйства... Однако по мере осуществления политики реформ, открывавших новые возможности экономическому развитию страны, у легистов стало намечаться отрицательное отношение к крупному частному предпринимательству, развивавшемуся наиболее активно в области промыслов, ремесла и торговли. «Если государство вызовет к жизни силы народа, но не сумеет их обуздать, то оно будет нападать на самого себя и обречено на погибель», — заявлял Шан Ян»[99].

На практике все превратности этого пути проверены трехсотлетней историей эллинистического государства Птолемеев в Египте[100]. А вообще-то данный тип развития — один из наиболее распространенных в истории. Но для того, чтобы история чему-то учила, ее необходимо учить, учиться видеть в ней прежде всего не антураж в виде кривых мечей или экзотических китайских халатов, а логику развития многоукладных социальных организмов. Только элементарным незнанием фактов экономической истории и непониманием основ ленинской теории многоукладности можно объяснить то, что наши «теоретики», творя экономический велосипед, до сих пор претендуют на мученический венец хозяйственных реформаторов-первопроходцев.

Каковы же плюсы и минусы такого развития и его формационно-укладная природа?

Плюсы, казалось бы, очевидны. Увеличивается объем производства, растет благосостояние населения. Но «благосостояния вообще» не существует так же, как и «свободы вообще». Перефразируя Ленина, можно задать вопрос: благосостояние для кого, для каких именно групп населения? Ответ на самом деле известен всем. Благосостояние члена общества в этом типе развития растет в той мере, в какой он вовлечен в одну из частных форм присвоения, в один из экономических укладов. Возникает парадоксальная ситуация: чем дальше человек уходит от привычного нам социалистического уклада («жизнь на одну зарплату»), тем в большей мере растет его благосостояние. Это своеобразное «материальное стимулирование» неизбежно наносит ущерб делу преодоления отчуждения вообще и делу воспитания соответствующей личности — в частности.

Другая иллюзия состоит в том, что государственная монополия, поддерживая жесткий контроль и взимая налоги с культивируемых ею частных укладов, может якобы увеличить свой доход. В беспочвенности этих мечтаний убедилась еще династия Птолемеев. Государственная форма собственности никогда не сможет удержать контроль над развитием частных форм уже хотя бы потому, что экономические формы деятельности являются эволюционно более высокими, более прогрессивными по сравнению с организационными и, как показывает история, неизменно торжествуют над ними. Птолемеи, приоткрыв лазейку для частных форм, затем тщетно раздували бюрократический аппарат, создавая одно контрольное ведомство за другим. Чиновники, получающие зарплату, никогда не смогут проконтролировать обладающих широкими возможностями, влиятельных частных (или всего лишь «самостоятельных») производителей, которые скупают аппарат «на корню», обращая контролеров государственной монополии в собственных агентов-лоббистов при центральной власти. Иными словами, в той мере, в которой растет производство в рамках частных укладов, сами эти уклады закономерно выходят из-под контроля государственной монополии и не приносят ей ожидаемого дохода. Например, в Польше в начале 80-х годов доходы крестьян по сравнению с концом 70-х годов выросли почти в три раза, а поступления в госбюджет в виде налогов остались на прежнем уровне.

По-человечески понятно, что идеологам ГМС-2, который возник из восточной формы собственности, развиваясь «на собственной основе», подобная «хозяйственная реформа» должна показаться движением вперед, к неким непознанным экономическим горизонтам. Но фактически это движение всего лишь проходит — в обратном порядке — по тем самым этапам, через которые движется его двойник, ГМС-1, стартующий от развитого капитализма и шаг за шагом упраздняющий частные формы собственности. Для такого ГМС-1 эта «хозяйственная реформа» означала бы не что иное, как движение назад в чистом виде, — то есть признание собственной несостоятельности.

Главное же заключается в том, что все эти нешуточные исторические муки, возвратно-поступательное движение к точке ГМС и от нее, «развитие производительных сил» и «совершенствование производственных отношений» есть лишь разнообразные перемещения все еще по ту сторону границы коммунистического типа развития, не содержащие ни грана «действительного коммунистического действия».

Теперь уже не только теоретически, но и наглядно-практически видно, в чем состоит перспектива деятельности по «приведению производственных отношений государственно-монополистического социализма в соответствие с его производительными силами». Поскольку эти силы прямо (ГМС-1) или косвенно (ГМС-2) заимствованы им у капитализма, то и адекватной оболочкой для них является капитал[101]. Этот вывод, увы, неизбежен: по самой своей сути, по своему определению производительные силы экономики могут присваиваться только в частной форме. Незнание экономических законов никого не избавляет от обременительной необходимости им следовать. Перед нами — зигзаг развития.

Точная квалификация хозяйственного развития нашей страны с середины 20-х годов средствами ленинской теории многоукладности — задача специальной работы, которая потребует привлечения гораздо более глубоких сущностных слоев и конкретных понятий этой теории и использования значительного объема труднодоступного фактического материала. Однако, даже используя те грубые абстракции, которые были здесь введены, необходимо сказать главное.

К началу 40-х годов был в основном завершен период перехода от преобладавшей восточной формы собственности к государственно-монополистической. Война, послевоенное восстановление, потребовавшая громадных ресурсов эпопея создания ядерного оружия — все это привело к более чем десятилетней задержке в хозяйственном строительстве.

К середине 50-х годов, в связи с завершением строительства ГМС, проблемы полного исчерпания административно-регламентационных методов развития и необходимости немедленного перехода к «действительному коммунистическому действию» встали во весь рост. Однако по целому ряду объективных и субъективных причин понимание сути такого действия к этому моменту отсутствовало. Назревшие проблемы осознавались как необходимость «перехода от экстенсивного развития к интенсивному», «преодоления чрезмерной централизации», «перехода от организационных методов хозяйствования к экономическим» и т. п.

В этой ситуации, в условиях жесткой внешней необходимости увеличивать объемы производства, наращивать расходы на оборону, продолжая при этом повышать благосостояние трудящихся, развитие не могло не пойти в направлении все более настойчивых попыток создавать в рамках государственной монополии экономические формы присвоения производительных сил. Формационный статус такого развития, его истоки и перспективы уже обсуждались выше.

Такова суровая действительность, такова разгадка Парадокса 3. Социализм пока еще не существует, существует лишь перезрелый «социализм в известном смысле». Мы десятилетиями топчемся вдоль границы переходного периода и коммунистической эпохи, поскольку невозможно на ощупь, вслепую вступить в новый тип развития. «Мы боимся посмотреть прямо в лицо «низкой истине» и слишком часто отдаем себя во власть «нас возвышающему обману». Мы постоянно сбиваемся на то, что «мы» переходим от капитализма к социализму, забывая точно, отчетливо представить себе, кто именно это «мы» (Ленин. «О продовольственном налоге»).

Возвращаясь к основной мысли первой главы, нужно подчеркнуть, что тридцатилетний «зигзаг» нашего развития, находясь в противоречии с объективной логикой смены эпох и перехода к коммунистическому типу развития, должен быть признан прогрессом с точки зрения логики «марксиста вообще», поскольку образцово соответствует его «трактовке» материалистического понимания истории.

Приходится только с сожалением вспомнить о тех суровых и легендарных временах, когда коллегам Проницательного читателя разрешалось лишь воспевать и задним числом «обосновывать» практику нашего хозяйственного строительства. Затем пришли иные, более просвещенные времена, и к «теоретическим рекомендациям» начали-таки прислушиваться. Теперь мы пожинаем плоды этого просвещения.

Парадокс 5 (Парадокс жизни в свете «теории»)

Логика противоборства с капитализмом требует достичь его уровня производительности труда и эффективности производства. Как указывает «наука», кивая на исторический материализм, с этой целью нужно усовершенствовать производственные отношения, приведя их в соответствие с производительными силами. Однако хотим мы этого или нет, но такое приведение, как выяснилось, может означать только искусственное воссоздание всех форм частной собственности вплоть до капитала.

Таким образом, последовательное проведение принципиальной линии «марксиста вообще» означает побивание зарубежного капитализма путем создания отечественного

Перед нами, увы, не одна из хитроумных «апорий Зенона», а реальный парадокс жизни, последних трех десятилетий практики нашего хозяйственного строительства. Поэтому и разрешение его может быть достигнуто лишь в практике, в осуществлении «действительного коммунистического действия».

Марксистско-ленинское понимание такого действия применительно к нашим условиям — предмет третьей главы. Наиболее поразительные парадоксы, главные теоретические открытия, самые важные практические выводы — впереди.

(Конец главы 2)

26.06. — 8.08.85 г.

г. Москва

<< | >>
Источник: С. ПЛАТОНОВ. ПОСЛЕ КОММУНИЗМА. МОСКВА, 1989. 1989

Еще по теме ЧАСТЬ 7 ПАРАДОКСЫ «СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИКИ»:

  1. ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС И СОЦИАЛЬНАЯ ПОЛЯРИЗАЦИЯ В XXI СТОЛЕТИИ
  2. "Несвоевременные" мысли Йозефа Шумпетера
  3. 3. Российский Империализм и Коммунизм
  4. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПРЕСТУПЛЕНИЙ ПРОТИВ СОБСТВЕННОСТИ
  5. § 4.3. Глобалистские технологии разрушения национальной государственности
  6. Место идеологии во внешней политике
  7. Философские аспекты экологического кризиса: виновны ли эпоха Нового времени или христианство в экологическом кризисе?
  8. Ляпы диамата в ленинских примерах реализации ЗАКОНА
  9. ОГЛАВЛЕНИЕ
  10. ПАРАДОКСЫ "СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИКИ".
  11. ЧАСТЬ 7 ПАРАДОКСЫ «СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИКИ»
  12. Глава 4. Собственность как социальная технология
  13. Глава 5. Государство и рынок: специфика российской диалектики развития
  14. Глава 7. Основные формы переходного периода и пути их реализации
  15. Социализм
  16. КАТЕГОРИЯ КУЛЬТУРЫ И КАТЕГОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОЭКОНОМИЧЕСКОЙ ФОРМАЦИИ
  17. Литература
  18. сисмонди Жан Шарль Леонар Симонд де