<<
>>

  ПРОГРАММА  

В результате медленного движения, необходимость которого едва доступна восприятию, все то, что по крайней мере около двадцати веков устремлялось вперед и в конечном счете реализовалось в полной мере в бытии, накопленном и собранном под именем "языка", является отправной точкой для того, чтобы передать себя в руки письма, или хотя бы суммироваться под именем "письма".
Благодаря едва воспринимаемой необходимости, все это выглядит так, словно понятие письма — более не указывающее на особую, девиантную, производную и вспомогательную форму языка вообще (независимо в каком качестве он берется — в качестве ли коммуникации, отношения, выражения, сигнификации, установления значения или мышления и так далее), не указывающее более на внешнюю поверхность, субстанциальное удвоение главного обозначающего, на обозначающее. обозначающего — является источником, передвигающимся за пределы распространения языка. Во всех смыслах слова письмо охватывает язык и включает его в себя. Само слово "письмо" не прекращает указывать на обозначающее обозначающего, однако несмотря на то, что это может показаться странным,"обозначающее обозначающего" больше не указывает на случайное удвоение и низменную вторичность. В противовес этому "обозначающее обозначающего" описывает движение языка в его источнике. Несмотря на то, что мы только должны будем в этом убедиться, уже возможно предугадать то, что источник, чья структура может быть выражена как "обозначающее обозначающего", скрывает и стирает себя в своем собственном продукте. В этом случае обозначаемое постоянно функционирует в качестве обозначающего. Вторичность,— которую, казалось бы, возможно приписать лишь одному письму,— затрагивает и воздействует вообще на все обозначаемые, неизменно влияет на них и характеризует тот момент, когда они начинают вступать в игру. Не существует единственного обозначаемого, которое избегает, даже несмотря на то, что может быть возвращено, игры означивающих отношений, конституирующих язык.
Приход письма есть приход этой игры. И сегодня такая игра вступает в свои права, стирая границу, исходя из которой она имеет намерения регулировать циркуляцию знаков, лишь на одних своих плечах вытягивая все обозначаемые, подтверждая их убедительность, уничтожая все твердыни, всяческие бессвязности, которые тщательно охранялись всей областью языка. Строго говоря, все это ведет к разрушению понятия "знака" и всей его логики. И конечно же, не случайно, что это сокрушение происходит именно в тот момент, когда расширение понятия "язык" стирает все свои границы. Нам необходимо обнаружить, что это сокрушение и стирание имеют одно и то же значение и являются одним и тем же феноменом. Все происходит так, будто бы сегодня западное понятие языка (с точки зрения того, что вне его многоголосия и строгой, проблематичной оппозиции речи [рагок] и языка [langue], скрепляет его вообще с фонетическим или глоссемантическим результатом, языком, голосом, слухом, звуком, дыханием и речью) открывается как обманка или маска изначального письма1,— более фундаментального, чем то, которое до этого превращения проходило в качестве простого "довеска к устному слову" (Руссо). Либо письмо никогда не было простым "довеском", либо грядет настойчивая необходимость конструирования новой логики этого "довеска". Эта безотлагательность и навязчивость будет управлять нами в дальнейшем, при чтении Руссо.

Указанные маскировки вовсе не являются историческими случайностями, которыми мы должны восхищаться или по поводу которых мы должны сожалеть. Их движение было абсолютно необходимым, оно было связано с необходимостью, которую не может осудить ни один трибунал. Привилегия phone не зависела от выбора, которого можно было избежать. Она является ответом на момент экономии (скажем так: экономии "жизни", "истории" или "бытия как само-отношения"). Система "слышание (понимание) — себя — говорящим" через фонетическую субстанцию, которая представляет себя как не экстериорное, не мирское, а в связи с этим не эмпирическое или не случайное обозначающее, необходимым образом господствовала в мировой истории в течение целой эпохи и даже сумела создать идею мира, идею его источника, которая возникла за счет разделения на мировое и не-мировое, внешнее и внутреннее, идеальное и неидеальное, универсальное и не-универсальное, трансцендентальное и эмпирическое и так далее2.

С переменным и непрочным успехом указанное движение, по-видимому, стремилось, как к своему телосу, свести письмо к вторичной и инструментальной функции, функции переводчика полной речи, которая всецело присутствует (присутствует по отношению к самой себе, по отношению к обозначаемому, другому, вообще по отношению ко всякому условию присутствующей темы).

Оно стремилось свести его к технике, обслуживающей язык человека говорящего, к интерпретатору самой изначальной речи, защищенной от интерпретации.

221

Техника, обслуживающая язык... Я не обращаюсь к общей сущности техники, которая нам уже известна и зачастую оказывает помощь в понимании, например, узкого и исторически определенного понятия письма. Я убежден, наоборот, в том, что определенный тип вопроса по поводу значения и источника письма предшествует или, по крайней мере, сливается с особым видом вопроса по поводу значения и источника техники. Именно по этой причине понятие техники никогда не сможет каким-либо простым образом прояснить понятие письма.

Все выглядит так, словно все то, что мы называем языком, могло бы быть, исходя из своего источника и цели, лишь моментом, существенным, но все же детерминированным типом, феноменом, аспектом письма и его видами. Словно в течение авантюрного предприятия, вследствие самой этой авантюры, мы были вынуждены этот момент забыть и преднамеренно вводились в заблуждение. Авантюрность этого приключения сливается с историей, которая соединяла технику с логоцентрической метафизикой вот уже в течение почти трех тысячелетий. Эта эпоха исчерпывает свои возможности под влиянием обстоятельств, связанных со смертью цивилизации книги, которая заявляет о себе и проявляется в конвульсивном размножении библиотек. И это — не более чем один пример среди многих других. Несомненно, что эта смерть книги не заявляет (а в определенном смысле всегда заявляла) ни о чем ином, кроме как о смерти речи (так называемой полной речи) и новом изменении в истории письма, в истории как письме. Об этом заявлялось в промежутке, равном нескольким столетиям. Все это происходило в таком масштабе, что мы обязаны с этим считаться, и должны быть внимательными, дабы не пренебречь качеством разнородной исторической длительности. Ускорение является таковым лишь в его качественном значении, и мы допустили бы ошибку, проводя тщательную оценку в соответствии с прошлыми ритмами.

Конечно же, "смерть речи" выступает здесь лишь в качестве метафоры. Предвосхищая разговор об исчезновении, мы должны поразмыслить о новой ситуации для речи, в которой она более не будет выполнять функции источника.

В утверждении того, что понятие письма превосходит границы языка и охватывает его, конечно же, предполагается определенная дефиниция языка и письма. Если мы не предпримем попытки их обоснования, то должны будем уступить движению упомянутой нами инфляции, которая также заимствует слово "письмо" и делает это не случайно. В настоящий момент то тут, то там, за счет жеста и ради

222

мотивов, которые глубоко необходимы и деградацию которых легче обвинять, чем раскрыть ее источник, слово "язык" соотносится с действием, движением, мыслью, рефлексией, сознанием, бессознательным, опытом, эффективностью и т. д. В данный момент мы относим "письмо" не только ко всему вышеперечисленному, но и к чему-то большему. Когда мы говорим о "письме", то обозначаем этим словом не только физические жесты буквенной пиктографической и идеографической надписи (инскрипции), но также и целостность того, что делает ее возможной. Мы подразумеваем то, что находится за пределами обозначающей и обозначаемой стороны. Мы говорим о письме даже по отношению к тому, что приводит к надписи (инскрипции) вообще, вне зависимости от того, буквенная она или нет. Мы связываем "письмо" и надпись (инскрипцию), даже если то, что эта надпись распространяет в пространстве, является чуждым порядку голоса. Мы имеем в виду не только кинематографическое или хореографическое, но и живописное, музыкальное, скульптурное "письмо". Возникает потребность говорить об атлетическом письме, а еще с большей определенностью, о военном или политическом письме с точки зрения тех техник, которые сегодня управляют этими областями. Все это делается не только для того, чтобы показать, что система буквенного обозначения связана с этими видами активности только лишь вторичным образом, но и ради описания сущности и содержания самих этих форм активности.

Подразумевая тот же смысл, современные биологи говорят о письме и программе в отношении наиболее элементарных информационных процессов в пределах живой клетки. И в конечном счете целая область вне зависимости от того, имеет ли она сущностные границы или не имеет таковых, охваченная кибернетической программой, будет являться сферой письма. Если теория кибернетики вытеснит собой все метафизические понятия, включая понятия души, жизни, ценности, выбора, памяти, которые до сих пор служили для того, чтобы отделить человека от машины3,— она должна будет сохранить понятие письма, следа, gramme (начертательной метки) или grapheme (графа) до тех пор, пока выставлен напоказ ее собственный историко- метафизический характер. Еще даже не будучи определенной в качестве человеческого (со всеми отличительными характеристиками, приписываемыми человеку, и целой системой значений, на которую они указывают) или в качестве нечеловеческого, gramme или grapheme будут являться именами особого элемента, лишенного качества простоты. Этот элемент, либо осознанный как средство, либо в качестве

223

нередуцируемого атома, архэ-синтеза вообще, мы не должны позволить себе определять внутри системы оппозиций метафизики, не должны даже называть и опытом вообще. Этот элемент должен рассматриваться в качестве источника всяческого значения.

Эта ситуация уже всегда о себе заявляла. Почему же именно сегодня она осознается как таковая и осознается post factum? Этот вопрос будет порождать бесконечный анализ. Необходимо просто выбрать некоторые отправные точки для того, чтобы ввести определенные замечания, которыми я и должен ограничиться. Я уже ссылался на теоретическую математику в том смысле, что ее письмо, понятое ли как чувственный граф [манера письма] (и уже предполагающее идентичность, а исходя из этого и идеальность своей формы, которая, в принципе, делает абсурдным простое допущение понятия "чувственное обозначающее") или рассматриваемое как идеальный синтез обозначаемого, как след, действующий на другом уровне, или еще глубже, в качестве перехода от одного уровня на другой никогда не было абсолютным образом связано с фонетическим производством.

В границах культур, практикующих так называемое фонетическое письмо, математика не всецело является территорией, окруженной чуждыми ей владениями. Это было отмечено всеми историками письма, но в это же время они напоминают о несовершенстве алфавитного письма, которое долгое время представлялось наиболее удобным и демонстрировало "наибольшую разумность"4 письма. Эта территория, окруженная чужими владениями, в той же степени является и местом, где практика научного языка существенным образом и с возрастающей глубиной бросает вызов этому идеалу фонетического письма и всей его имплицитной метафизике (самой метафизике), и в особенности философской идее episteme. Наряду с этим, вызов брошен и isioria, понятию глубоко связанному с понятием episteme, несмотря на их разъединенность и противопоставленность, которые отделили одно понятие от другого в течении одной фазы их общего прогресса. История и знание, istoria и episteme всегда определялись (и не только этимологически или философски) как окольный путь, служащий цели постоянно воспроизводимого присвоения присутствия.

Однако же за пределами теоретической математики развитие практических методов исправления и воспроизводства информации в значительной степени расширяет возможности "сообщения", которое более не является "письменным" переводом языка, переносом обозначаемого, которое могло бы оставаться высказываемым устно. Все это идет рука об руку с расширением фонографии и всех средств, сохраняющих устный язык и заставляющих его функционировать вне присутствия говорящего субъекта. Это развитие, связанное с движением антропологии и истории письма, учит нас тому, что фонетическое письмо как средство величайшего метафизического, научного и технического приключения Запада, ограничено в пространстве и времени и само ограничивает себя, накладывая печать своих законов даже на такие области культуры, которые стремятся его избежать. Эта далеко не случайная связь кибернетики и "гуманитарных наук" о письме ведет к еще более глубоким изменениям.

Примечания:

Перевод Е. А. Наймана фрагмента из первой главы "La fin du livre et le commencement de 1'ecriture" книги Ж. Деррида "О Грамматологии" выполнен по изданию: Jacques Derrida. De la grammatologie. — Paris: Editions de Minuit, 1967. P.15-21.

  1. Для того чтобы говорить об изначальности письма, вовсе не нужно в данном случае доходить до хронологической первичности этого факта. Эта дискуссия хорошо известна. Вопрос о том, "предшествует ли письмо фонетическому языку", был сформулирован Мещаниновым, Марром, а затем и Лоукоткой. (Выводы, сформулированные в первом издании Большой Советской Энциклопедии, позднее были опровергнуты Сталиным. По поводу этих дебатов см. V. Istrine, "Langue et ecriture", Linguistique, qp. cit., p.35,60. Эта дискуссия вращалась и вокруг тезисов Поля ван Гинненена. По дискуссии, касающейся этих положений, см. James Fevrier, Histoire de 1'ecriture [Payot, 1948-59], p.5f.) Я попытаюсь в дальнейшем показать то, почему понятия и предпосылки подобных дебатов являются сомнительными.
  2. Более непосредственным образом я касаюсь этой проблемы в La voix et le phenomene (Paris, 1967).
  3. Например, Винер, хотя и отказывается от "семантики" и оставляет сферу оппозиций между живым и неживым, осуждаемую им как слишком грубую и общую, тем не менее продолжает использовать выражения, такие как "органы чувств", "двигательные органы", которыми характеризует части машины.
  4. См.: L'ecriture et la psychologie des peuples (Proceedings of Colloquium, 1963), p.126,148,355 и т. д. Исходя из других позиций см. Roman Jakobson, Essais de linguistique generale (tr. (r. [Nicolas Ruwet, Paris, 1963], p.116) [Jakobson and Morris Halle, Fundamentals of Language (the Hague. 1956). p.16].
<< | >>
Источник: Е. А. Найман, В.А.. Суровцев. Интенциональность и текстуальность. Философская мысль Франции XX века.— Томск: Издательство "Водолей",1998.— 320 с.. 1998

Еще по теме   ПРОГРАММА  :

  1. Создание, использование и распространение вредоносных программ для ЭВМ
  2. Партнерская программа
  3. Приложение в Текст программы
  4. 3. Базовые программы обязательного медицинскогострахования
  5. Программа "Медикейд".
  6. ВОЗМОЖНОСТИ ВНЕДРЕНИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ ПРОГРАММ ОБРАЗОВАНИЯДЛЯ УСТОЙЧИВОГО РАЗВИТИЯ
  7. Базовая программа ОМС
  8. ДИРЕКТИВА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ИМПЕРСКОГО СОВЕТА ОБОРОНЫОБ ОЧЕРЕДНОСТИ ВЫПОЛНЕНИЯ ПРОИЗВОДСТВЕННЫХ ПРОГРАММ ОТ 18 ИЮЛЯ 1940 г.
  9. ДИРЕКТИВА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ИМПЕРСКОГО СОВЕТА ОБОРОНЫОТНОСИТЕЛЬНО ГРАДАЦИИ СРОЧНОСТИВЫПОЛНЕНИЯ ПРОИЗВОДСТВЕННЫХ ПРОГРАММ ОТ 20 СЕНТЯБРЯ 1940 Г.
  10. Ваучерные программы финансирования
  11. Глава 35. ПРОГРАММАИССЛЕДОВАНИЯ  
  12. 4.11. Основные исследовательский программы социально-гуманитарных наук  
  13. 1.8. Действие федеральных программ обеспечения жильем военнослужащих. Цели, сроки реализации, результаты
  14. Глава 17(3). Психические программы самоуничтожения
  15. Исследовательские и коллекторские программы
  16. § 2* Учебные программы
  17. СТАДИИ РАЗРАБОТКИ ПРОГРАММЫ РЕГИОНАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ