Большинство исследователей, работающих в области филосо­фии языка, а в последнее время даже и некоторые лингвисты признают, что удовлетворительная семантическая теория должна отвечать на вопрос о том, каким образом значения[63] предложений зависят от значений слов.

Пока для некоторого языка не найден ответ на этот вопрос, нельзя объяснить и возможность обучения этому языку, то есть возможность построения и понимания в прин­ципе бесконечного множества предложений в результате овладе­ния конечным словарем и конечным набором правил.

Существует подход, в соответствии с которым первым шагом исследования семантики должно быть приписывание всем словам (равно как и всем значимым существенным синтаксическим свой­ствам) предложения неких сущностей, называемых значениями; так, в предложении Theaetetus flies мы должны приписывать сло­ву Theaetetus значение ‘Теэтет’, а слову flies значение ‘свойство лететь’. Далее встает вопрос о том, каким образом значение пред­ложения складывается из значений слов. Можно рассматривать последовательное соединение слов в предложении как значимое синтаксическое свойство и приписывать ему значение ‘участие’ или ‘конкретная реализация’, однако очевидно, что такой подход уводит в бесконечность. Пытаясь избежать этой трудности, Фреге предложил считать сущности, соответствующие предикатам, не-

насыщенными или незамкнутыми[64] в отличие от сущностей, соот­ветствующих именам. Однако, как представляется, эти соображения скорее формулируют вопрос, чем решают его.

Вопрос приобретает еще большую остроту, если мы примем во внимание сложные единичные термы, которые наряду с предложе­ниями рассматриваются в теории Фреге. Возьмем словосочетание the father of Annette ‘отец Анны’; каким образом значение целого зависит от значения частей? Как кажется, значение словосочета­ния the father of таково, что, когда это словосочетание предшест­вует единичному терму, результирующее словосочетание имеет своим референтом отца того лица, которое названо единичным термом.

Мы не должны испытывать неудовольствие из-за того, что наша миниатюрная теория использует словосочетание the father of для определения референтов выражений, включающих это слово­сочетание. Ведь задача была сформулирована как определение значения всех выражений некоторого бесконечного множества на основе значения частей этих выражений и в нее не входило требо­вание определения значения самих этих частей. В то же время сейчас нам стало очевидно, что удовлетворительная семантическая теория, описывающая сложные выражения, не обязательно долж­на располагать особыми сущностями, описывающими значение частей этих выражений. Это позволяет пересмотреть наши требова­ния к удовлетворительной семантической теории, исключив пред-

посылку о необходимости существования значения у отдельных слов и заменив ее более слабой предпосылкой о некотором систе­матическом влиянии слов на предложения, в состав которых он® входят. Действительно, для рассматриваемого нами случая более удачным результатом можно считать формулировку следующего критерия: мы хотели получить и получили теорию, которая сопо­ставляет каждому выражению форму соотносится с х“ (t refers to х), где t — структурное описание³ единичного терма, а х — сам.

Теория, которая имеет столь несомненные достоинства, заслу­живает расширения сферы своего применения. Средство, предло­женное для подобных случаев Фреге, отличается изумительной простотой: считать предикаты особым случаем функциональных выражений, а предложения — особым случаем сложных единич­ных термов. Однако в этом пункте возникают сложности, если мы хотим по-прежнему применять используемую нами (имплицит­ную) процедуру отождествления значений единичных терминов с их референтами. Сложности эти являются следствиями двух впол­не разумных предположений: во-первых, логически эквивалентные единичные термы имеют один и тот же референт; во-вторых, еди­ничный терм не меняет свой референт, если входящий в его со­став единичный терм заменяется другим, имеющим тот же рефе­рент. Теперь предположим, что R и S — это символы двух пред­ложений с одинаковым истинностным значением. Тогда следую­щие четыре предложения имеют один и тот же референт.

(1) R

(2) x(x=x-R) —х(х=х)

(3) x(x=X’S) =х(х=х)

(4) S

(1) и (2) логически эквивалентны, так же как (3) и (4)', (3) отличается от (2) только тем, что содержит единичный терм х(х=х-5), тогда как (2) содержит x(x=x-R), а эти единичные термы обозначают одну и ту же вещь, если у S и R одно и то же истинностное значение. Тем самым любые два предложения имеют один и тот же референт, если они имеют одно и то же истинност­ное значение⁴. И если значение предложения — это его референт, то все предложения с одинаковым истинностным значением долж­ны оказаться синонимичными — недопустимый результат!

Очевидно, что мы должны отказаться от подобного подхода как основы семантической теории. Естественно обратиться к сути

различия между значением и референтом.

До сих пор мы. шли по пути Фреге; этот путь хорошо известен и вполне заслуживает развития. Однако начиная с этого момента мы оказываемся в тупике: переход от референта к значению не приводит к полезным соображениям относительно того, каким об­разом значение гіредложений опирается на значение слов (и дру­гих структурных признаков), образующих эти предложения. Зада­димся, например, вопросом о том, каково значение предложения Theaetetus flies. Ответ в духе Фреге будет примерно таким: если взять значение слова Theaetetus за аргумент, то значение слова flies порождает значение предложения Theaetetus flies как значе­ние некоторой функции. Бессодержательность такого ответа оче­видна. Мы хотели выяснить, каково значение предложения Theae­tetus flies, но мы никоим образом не продвинулись в решении это­го вопроса, выяснив, что его значение — Theaetetus flies. Мы зна­ли это и раньше, до построения какой бы то ни было теории. В русле подобных бессодержательных рассуждений все разговоры о структуре предложения и о значениях слов представляются праздными, поскольку никак не способствуют получению описания значения предложения.

Контраст между содержательными и бессодержательными рас­суждениями станет еще ярче, если мы попытаемся построить тео­рию, аналогичную предложенной выше миниатюрной теории рефе­ренции единичных термов, но оперирующую не с референтами, а со значениями. Аналогия состоит в том, что эта новая теория представляет все предложения в форме „s означает т“, где s — структурное описание предложения, а т — единичный терм, кото­рый соотносится со значением этого предложения; тем самым тео­рия дает эффективный способ получения значения произвольного предложения, снабженного структурным описанием.

Сейчас уместно обратиться к другой обнадеживающей кон­цепции. Предположим, что имеется удовлетворительная синтакси­ческая теория некоторого языка, позволяющая для любого выска­зывания на этом языке определить, обладает ли оно независимым значением (то есть является ли оно предложением). Будем счи­тать, что эта процедура основывается на тех предпосылках, о ко­торых говорилось раньше, а именно: предложение состоит из эле­ментов, определенным образом скомпонованных из фиксированно­го конечного набора атомарных синтаксических элементов (в пер­вом приближении — слов). Обнадеживающая концепция сводится к тому, что синтаксис, взятый в таком аспекте, перерастает в се­мантику, если добавить к нему словарь, описывающий значение каждого синтаксического элемента. Однако подобные надежды окажутся разбитыми, если в семантику входит теория значений в нашем понимании, поскольку знания о структурных характери­стиках, организующих значение предложения, и знания о значе­ниях его предельных единиц ничего не добавляют к знаниям о том, что же означает данное предложение.

Тот факт, что рекурсивный синтаксис, дополненный словарем, не становится необходимым образом рекурсивной семантикой, как

бы обходится в некоторых недавних лингвистических работах, ко­торые вводят семантические критерии в синтаксически ориентиро­ванные теории. Дело свелось бы к невинным терминологическим различиям, если бы семантические критерии обладали ясностью, но ясности в этих критериях нет. Принято считать, что централь­ная задача семантики состоит в приписывании семантической ин­терпретации (или значения) всем предложениям языка, однако, насколько мне известно, в лингвистической литературе отсутст­вует сформулированное в явном виде объяснение того, каким об­разом семантика выполняет или будет выполнять в дальнейшем эту задачу. Контраст с синтаксисом разителен. Основная задача синтаксиса состоит в выявлении критериев осмысленности (или возможности употребления в роли предложения). Достоверность этих критериев находится в прямой зависимости от представитель­ности исследуемой выборки и от нашего умения выделять среди разных выражений осмысленные (такие, которые могут быть ис­пользованы как предложения). Какие же аналогичные и столь же ясные задачи и способы проверки существуют в области семан­тики?⁶

Выше мы пришли к выводу, что части предложений не обла­дают никаким иным значением, кроме онтологически нейтраль­ного, позволяющего им оказывать систематическое воздействие на значение тех предложений, в которых они встречаются. Сейчас уместно вернуться к этому положению. Одно из его следствий — это холистический подход к значению. Если значение предложе­ний зависит от их структуры, и мы считаем значением каждой единицы этой структуры не что иное, как абстракцию, полученную из совокупности предложений, содержащих данную единицу, то мы можем задать значение любого предложения (или слова) един­ственным способом, а именно указанием значения каждого пред­ложения (или слова) языка. Фреге сказал, что слово имеет зна­чение только в контексте предложения; продолжая его мысль, мы могли бы добавить, что предложение (и, следовательно, слово) имеет значение только в контексте всего языка.

Доля холизма содержалась уже в нашем утверждении о том,— что адекватная семантическая теория должна представлять все предложения в форме ,,s означает т“. Сейчас, не найдя в значе­ниях предложений большей опоры, чем в значениях отдельных слов, мы можем попытаться освободиться от доставляющих много хлопот единичных термов, замещающих позицию ‘m’ и соотноси­мых со значением. В некотором отношении сделать это совсем не трудно — просто-напросто написать: ,,s означает, что р“, где р — предложение. Как мы видели, предложения не могут называть значения, а предложения, начинающиеся с что, и вовсе не явля­ются именами, если мы директивно не введем такого требования.

Представляется, однако, что теперь нас подстерегают не­приятности иного рода, поскольку естественно ожидать, что, пы­таясь выявить логику явно не экстенсионального выражения „оз­начает, что", мы столкнемся с проблемой, равной по сложности, а может быть, и просто идентичной той проблеме, которую долж­на уметь решать наша теория.

Я знаю только один простой и радикальный способ решения этой проблемы. При переходе от предложения к описанию предло­жения нас беспокоит использование интенсионального выражения „означает, что"; не исключено, однако, что успех нашего предприя­тия зависит не от самого выражения, а от той позиции, которую это выражение занимает. Теория будет выполнять свою задачу, если каждому предложению s исследуемого языка она будет сопоставлять соответствующее ему предложение (раньше в дан­ной позиции был символ р), „задающее значение" предложения s способом, который будет пояснен ниже. Одним очевидным канди­датом на роль „соответствующего" предложения будет само s, если мы будем включать язык-объект в метаязык. В качестве пре­дельного возьмем случай экстенсионального замещения р, который получается таким образом; убираем неясное „означает, что", до­полняем предложение, замещающее р, надлежащими сентенцио- нальными связками и снабжаем описание, замещающее s, его соб­ственным предикатом. В результате получаем:

(Т) s является Т тогда и только тогда, когда р.

Наше требование к семантической теории языка L состоит в следующем: без обращения к каким-либо (дальнейшим) семантиче­ским понятиям теория накладывает на предикат „является Г" ограничения, достаточные для получения из схемы Т всех предло­жений, в которых s замещено структурным описанием предложе­ния, ар — самим предложением.

Любые два предиката, удовлетворяющие этим условиям, име­ют один и тот же экстенсионал⁷, и если мы располагаем доста­точно богатым метаязыком, то ничто не препятствует использо­ванию семантической теории (в нашем понимании) для экспли­цитного определения предиката „является Т^и. Однако независимо от того, будет ли этот предикат эксплицитно определен или про­сто рекурсивно охарактеризован, предложения, к которым приме­ним этот предикат, окажутся истинными предложениями языка L, поскольку условие, которое мы наложили на удовлетворительную семантическую теорию, по существу, повторяет сформулированное Тарским соглашение Т, проверяющее адекватность формального семантического определения истины⁸.

Для получения этого вывода мы прошли довольно ИЗВИЛИС'ГЫЙ путь, однако сам вывод можно сформулировать просто: семанти­ческая теория языка L показывает, «каким образом значения предложений зависят от значений слов», если в ней содержится (рекурсивное) определение истинности в языке L. Мы не распола­гаем (по крайней мере в настоящий момент) какими-либо дру­гими способами решения интересующей нас проблемы. Подчерк­нем, что при ее формулировке понятие истины в явном виде ис­пользовано не было. Путь решения проблемы, начатый с ряда уточнений, привел нас к заключению, что адекватная семантиче­ская теория должна накладывать ряд ограничений на некий пре­дикат. Естественно было предположить, что этот предикат соот­носится с истинными предложениями. Смею надеяться, что пред­лагаемые рассуждения можно охарактеризовать (хотя бы частич­но) как отстаивание важности для философии семантического по­нятия истины в смысле Тарского. Однако предлагаемый мною подход связан лишь весьма отдаленно (если вообще связан) с вопросами о том, действительно ли понятие, определенное Тар­ским, является содержательным в философском плане понятием истины, или о том, удалось ли Тарскому пролить новый свет на обычное употребление таких слов, как истинный или истина. Весь­ма печально, что отголоски подобных пустых и вводящих в за­блуждение споров заслонили вопросы, представляющие теорети­ческий интерес для исследования языка специалистами самых разных областей (философами, логиками, психологами и лингви­стами), начиная с введения семантического понятия истины (неза­висимо от того, какое название дать этому понятию) и кончая разработкой предпосылок для создания семантической теории, одновременно тонкой и мощной.

Естественно, нет никаких оснований замалчивать очевидную связь между определением истины по Тарскому и понятием зна­чения. Связь эта состоит в следующем: определение задает не­обходимые и достаточные условия истинности каждого предложе­ния, а задание условий истинности есть способ задания значения предложения. Знание семантического понятия истинности для дан­ного языка — это знание того, в чем состоит истинность любого его предложения, а ведь именно к этому и сводится понимание языка (если придавать этому словосочетанию положительное зна­чение). Эти соображения по крайней мере оправдывают те черты моих рассуждений, которые могут показаться вызывающими: я свободно пользуюсь словом „значение", а получившаяся в ре­зультате семантическая теория, то есть теория значения, в конеч­ном счете оказывается независимой от значения, будь то значение отдельных слов или целых предложений. Действительно, опреде­ление истины по Тарскому удовлетворяет всем тем требованиям, которые мы предъявили к семантической теории, и тем самым на­ша теория попадает, по классификации Куайна, в класс теорий референции, но не в класс семантических теорий. Это можно считать положительным свойством той теории, которую я назы­ваю семантической теорией, хотя одновременно, возможно, само наименование теории становится уязвимым для критики⁹.

Наша семантическая теория (я буду по-прежнему называть ее так) является эмпирической теорией, направленной на описание естественного языка. Подобно любой другой теории, она может быть подвергнута проверке, при которой вытекающие из нее след­ствия сопоставляются с фактами языка. В данном случае провер­ка не составляет труда, поскольку мы охарактеризовали нашу тео­рию как задающую условия истинности каждого предложения из их бесконечного множества; и проверка сводится к выяснению для некоторой выборки предложений того, действительно ли те случаи, которые данная теория не считает отвечающими условиям истинности, не являются истинными. Типичный случай проверки приводит к решению вопросов типа: „Действительно ли предложе­ние The snow is white ‘Снег бел’ истинно тогда и только тогда, когда снег бел?" Не все случаи проверки так просты, как приве­денный выше (по причинам, о которых будет сказано особо), но тем не менее очевидно, что эта проверка никак не связана с под­счетами. Конкретный вопрос проверки теории рассматриваемого нами типа может послужить отправным пунктом для постановки серьезного общего вопроса о том, при каких условиях лингвистиче­скую теорию можно признать правильной и каким образом прове­рять правильность теории. Однако трудности, возникающие при рассмотрении этого вопроса, носят теоретический, а не практиче­ский характер. При разработке теории основная сложность за­ключается в том, чтобы ее применение давало какой-то практи­ческий результат, а уж проверить этот результат может каж­дый¹⁰. Нетрудно понять, почему это так. Теория не сообщает ни­чего нового о тех условиях, в которых конкретные предложения являются истинными, она не формулирует эти условия более от­четливо, чем само исходное предложение. Применение теории со­стоит в том, что она соотносит известные условия истинности каж­дого предложения с теми аспектами (словами) этого предложения, которые, встречаясь в других предложениях, могут выпол­нять в них ту же роль, что и в данном предложении. Эмпириче­ская мощность такой теории зависит от успешности решения за­дачи, состоящей в создании структуры, которая моделирует не­обычайно сложную способность говорить на языке и понимать его. И поэтому совсем не трудно решить, согласуются ли результаты, получаемые при применении теории, с нашим пониманием языка, то есть с нашим языковым чутьем.

Замечания последнего абзаца касаются непосредственно только того случая, когда мы исходим из предположения, что истинностные значения являются частью использования и понима­ния языка. При таких условиях работа с теорией состоит в по­строении (в тех случаях, когда это возможно) для предложений языка-объекта эквивалентных им выражений на метаязыке. Одна­ко этот факт не должен приводить нас к мысли, что теория, с по­мощью которой можно вывести утверждение „Snow is white тогда и только тогда, когда снег бел", более правильна, чем тебрия, с помощью которой можно вывести утверждения другого рода, на­пример S:

(S) Snow is white is true if and only if grass is green.

‘Снег бел истинно тогда и только тогда, когда трава

зелена’,

если, конечно, мы уверены в истинности S так же, как в истин­ности предшествующего утверждения. И все же теория, выводя­щая утверждения типа S, не внушает доверия в той степени, в ка­кой его внушает наша теория, тип выводов которой позволяет на­зывать ее семантической теорией.

Наша минутная неуверенность в достоинствах этой семантиче­ской теории может быть рассеяна следующим образом. Гротеск­ность утверждения S сама по себе не свидетельствует о непригод­ности теории, выводящей S, в том случае, если эта теория дает правильные результаты для всех предложений (полученные на основе их структуры, поскольку другого пути не существует). Не вполне ясно, каким образом эта теория будет выводить утверж­дения типа S, но пусть это так, и теория на основе предиката „быть истинным" умеет сопоставлять неким детерминированным образом истинные предложения с истинными, а ложные с ложны­ми. В этом случае я не усматриваю несоответствия этой теории семантике, поскольку какое-то смысловое соответствие она все же описывает.

Содержание правой части в предложениях с двойным усло­вием типа ,,s истинно тогда и только тогда, когда р“, если эти предложения являются следствиями теории истинности, играет определенную роль в определении значения s не с помощью ка­ких-либо вымышленных синонимических средств, а с помощью добавления новых штрихов к общей картине, которая позволяет составить представление о значении s; с помощью этих новых штрихов можно сформулировать условие истинности: предложе­ние, замещающее р, истинно тогда и только тогда, когда s.

Чтобы лучше это понять, заметим, что S приемлемо (если его вообще можно считать таковым) только потому, что предложения Snow is white и Grass is green оба независимо друг от друга ис­тинны. Если же мы возьмем случай, когда истинность одного пред­ложения вызывает сомнения, тогда об истинности целого мы мо­жем судить лишь на основе уверенности в истинности второго из них и в эквивалентности обоих предложений. Однако тот, кто _х испытывает сомнения относительно цвета снега или травы, извле­чет немного пользы из S, даже если он в одинаковой степени сом­невается в цвете того и другого; 5 может помочь только при пред­положении, что цвет снега и цвет травы взаимообусловлены. Очевидно, что всезнание может породить более причудливые се­мантические теории, чем незнание, но при всезнании отпадает и нужда в коммуникации.

Конечно, не исключено, что носитель одного языка построит семантическую теорию для носителя другого языка, хотя в этом случае эмпирическая проверка правильности теории перестает быть тривиальной задачей. Как и раньше, цель теории будет со­стоять в исчислении бесконечной последовательности предложений, имеющих одинаковое истинностное значение. Однако на сей раз разработчик теории не может непосредственно ощутить эквива­лентность предложений родного и неродного языка. Ему придется тем или иным способом выяснять истинность (или, скорее, степень истинности) предложений неродного языка, соответствующих ис­тинным предложениям родного языка. В таком случае лингвист попытается сформулировать соглашение о соответствии между ис­тинными (ложными) предложениями неродного языка и истин­ными (ложными) предложениями родного языка. Если сформули­ровать безукоризненное соглашение такого рода не удастся, воз­никнут ошибки двух типов: истинные предложения будут пере­ведены ложными, а ложные — истинными. Точность интерпретации слов и мыслей собеседника необходима и в другом отношении: подобно тому как мы должны стремиться к оптимизации согла­шений, касающихся перевода, рискуя в противном случае непра­вильно понять значение того, что говорит иностранец, мы должны стремиться и к повышению собственной наблюдательности и ло­гичности, рискуя в противном случае не понять самого иностран­ца. Единого принципа максимальной точности не существует, и потому разного рода ограничения не составляют целостной тео­рии. В теории „радикального" перевода (название принадлежит Куайну) не проводится достаточно четко различие между выска­зываниями, произносимыми иностранцем, и его взглядами. Мы не можем судить о том, что человек хочет сказать, пока мы не знаем его взглядов, в то же время мы не можем судить, каковы взгля­ды человека, пока мы не знаем того, что он говорит. При ради­кальном переводе мы иногда можем вырваться из этого круга, поскольку в некоторых случаях известны сопутствующие сообра­жения говорящего по поводу сказанного им предложения, которое мы не понимаем¹¹.

На нескольких последних страницах я рассматривал вопрос об эмпирической проверке семантической теории, применяющей ис­тинностные определения, полностью оставив без внимания обсуж­давшийся ранее вопрос о том, имеет ли такая теория какие-либо серьезные шансы для применения к естественному языку. Каковы же перспективы применения формальной семантической теории к естественному языку? Согласно Тарскому, эти перспективы не являются обнадеживающими, и, я думаю, к этому мнению при­соединится большинство логиков, специалистов в области филосо­фии языка и лингвистов¹². Я попытаюсь опровергнуть подобную пессимистическую точку зрения. Естественно, я могу это сделать только в самом общем виде, тогда как собственно доказательством могло бы послужить только доказательство соответствующих тео­рем.

Тарский заключает первую часть своего классического труда о понятии истины в формализованных языках следующими сло­вами, которые он особо выделил:

«...Сама возможность последовательного употребления выра­жения „истинное предложение", которое не находилось бы в про­тиворечии с законами логики и духом повседневного языка, ка­жется весьма проблематичной, и соответственно те же сомнения вызывает и возможность построения правильного определения этого выражения»¹³.

Далее в той же книге он возвращается к этому вопросу.

«Понятие истины (подобно другим семантическим понятиям), будучи применено к разговорному языку в соответствии с нор­мальными законами логики, неизбежно ведет к путанице и про­тиворечиям. Тому, кто, невзирая на все трудности, захотел бы ис­следовать семантику разговорного языка точными методами, нуж­но прежде всего предпринять неблагодарный труд по изменению этого языка. Ему необходимо определить структуру языка, раз­решить неоднозначность слов, с которой он столкнется, и, наконец, преобразовать этот язык в серию все более широких языков, каж­дый из которых соотносится со следующим как формальный язык и его метаязык. Однако сомнительно, что наш обычный язык после подобной «рационализации» сохранит свою естественность, а не приобретет характерные черты формальных языков»¹⁴.

Встают два вопроса: универсальный характер естественного языка ведет к противоречию (семантические парадоксы); естест­венный язык слишком запутан и аморфен для непосредственного применения формальных методов. Первый вопрос заслуживает серьезного ответа, и я был бы рад, если бы мог предложить такой ответ. Мне же остается только отметить, почему, по моему мне­нию, можно обойтись и без решения этого вызывающего беспо­койство вопроса. Семантические парадоксы возникают, когда язык-объект в определенном смысле включает слишком широкий круг кванторов. Однако на самом деле не вполне ясно, насколь­ко для урду или хинди правомерно утверждение, что кванторы этих языков недостаточны для эксплицитного определения поня­тий „истинно в урду“ или „истинно в хинди". Иначе говоря (хотя в нашей формулировке и недостает серьезности), возможны слу­чаи, когда мы ухватываем нечто (а именно концепт „истинно") при понимании языка, но не можем передать этого. В любом слу­чае для большей части проблем общефилософского значения ре­левантен тот фрагмент естественного языка, который можно оха­рактеризовать как достаточно далекий от теоретической последо­вательности. Конечно, подобные соображения не согласуются с утверждением, что естественные языки универсальны. Однако сейчас, когда мы знаем, что универсальность ведет к парадоксам, это утверждение может показаться подозрительным.

Второй вопрос, поставленный Тарским, состоит в том, что, прежде чем применять к языку формальные семантические мето­ды, следует произвести его реформу. Если это действительно так, то это наносит сокрушительный удар по моему проекту, по­скольку задача предлагаемой мною семантической теории состо­ит не в изменении, исправлении или реформе языка, а в его опи­сании и понимании. Рассмотрим позитивную сторону вопроса. Тарский показал, каким образом следует строить теорию интер­претации формальных языков различных типов, причем один из этих языков построен на базе английского. Поскольку этот новый язык получил объяснения на английском языке и содержит мно­гие черты английского языка, мы не только можем, но, по-моему, и обязаны рассматривать этот формальный язык как подъязык английского. Для этого фрагмента английского у нас имеется гипотетическая теория требуемого вида. Но дело не сводится толь­ко к ней; при интерпретации предложенного „новоанглийского" языка средствами английского языка нам обязательно придется задавать соответствия между этими двумя языками. Каковы бы ни были английские предложения, имеющие те же условия истин­ности, что и некоторые предложения на „новоанглийском", мы можем расширить свою теорию таким образом, чтобы она их ох­ватывала. Другими словами, большая часть моих соображений сводится к следующему: надо, насколько это возможно, формали­зовать осуществлявшуюся нами ранее достаточно кустарно фор­мулировку истинностных условий с помощью той или иной кано­нической системы записи. Дело не в том, что запись в канониче­ской форме лучше, чем исходный идиоматичный способ выраже­ния, а скорее в том, что, если мы знаем, какому идиоматичному выражению соответствует каноническая запись, наша теория мо­жет одновременно охватить и идиоматичные выражения, и кано­нические записи.

Философы уже давно затрачивают немало усилий на то, чтобы применять свои теории к обычному языку, подводя для этого предложения естественного языка под те образцы, к которым приложима та или иная теория. Весомый вклад Фреге состоит в том, что он показал, каким образом слова all ‘все’, some ‘некото­рые’, every ‘каждый’, each ‘каждый’, попе ‘ни один’ и связанные с ними местоимения в некоторых из своих значений могут быть формализованы; тем самым впервые забрезжила мечта о фор­мальной семантике для значительной части естественного языка. Мечта эта воплотилась в работе Тарского. Нельзя забывать, что в результате крупных достижений Фреге и Тарского мы получили возможность глубже проникнуть в структуру языка, знакомого всем с детства. Философы логического толка начали с занятий теми аспектами языка, которые описываются с помощью теории, и исследуют все более сложные случаи. Современные лингвисты, имея своей целью нечто аналогичное, начали с исследования обычного языка и разрабатывают общую лингвистическую тео­рию. Если одна из этих групп исследователей добьется успеха, то эти два направления сомкнутся. Недавние работы Хомского и других лингвистов продвигают многоплановое исследование есте­ственного языка в направлении, которое делает его приемлемым объектом серьезной семантической теории. Приведем пример: предположим, что нам удалось сформулировать условия истинно­сти для некоторого важного подкласса предложений в активном залоге; тогда формальная процедура трансформации каждого предложения в активе в соответствующее ему предложение в пас­сиве позволяет проецировать истинностные значения, полученные с помощью семантической теории, на новый подкласс предложе­ний¹⁵.

Одна из проблем, затронутых Тарским в приведенной выше цитате, не препятствует или по крайней мере препятствует не во всех случаях разработке теории — это проблема существования в естественном языке неоднозначных слов. Если неоднозначность не затрагивает грамматическую форму и неоднозначное выражение языка-объекта может быть переведено также с помощью неодно­значного выражения на метаязык, в истинностном определении не будет содержаться ничего ложного. Для систематической се­мантической теории не является помехой неточность или неодно­значность словосочетания believes that ‘верит, полагает, что’; пусть метаязыком в ней будет английский, и тогда все подобные слово­сочетания будут представлены в нем в том же виде, что и в язы­ке-объекте. Однако центральная проблема логической грамматики для ‘belives that’ остается в силе.

Приведенный пример может служить иллюстрацией другого вопроса, также входящего в проблему описания предложений полагания; дело в том, что обсуждение таких предложений зашло в тупик из-за непонимания фундаментальной разницы между дву­мя задачами: несоответствие этих предложений логической фор­ме, или грамматике (а логическая грамматика входит в семанти­ческую теорию о моем понимании этой теории), и анализ отдель­ных слов и словосочетаний (которые в рамках данной теории рас­сматриваются как примитивы). Так, Карнап в первом издании работы „Meanig and necessity" предлагал трактовать предложение John believes that the earth is round ‘Джон считает, что земля круг­лая’ как John responds affirmatively to „the earth is round" as an English sentence ‘Джон отвечает утвердительно на вопрос о том, является ли „the earth is round" английским предложением’. Кар­нап отказался от этого подхода, когда Мейтс указал ему, что Джон может отвечать утвердительно на вопрос, касающийся дан­ного предложения, но отрицательно на вопрос, касающийся дру­гого предложения, даже если два эти предложения тесно связаны по значению. Однако всем этим рассуждениям сначала и до кон­ца сопутствует понятийная путаница. Согласно Карнапу, семанти­ческая структура предложений полагания — это трехместный предикат, актанты которого заполняют соответственно лицо, пред­ложение и язык. А проблема анализа этого предиката является совершенно отдельной проблемой, связанной, быть может, с бихе­виористской концепцией. Не последним достоинством теории ис­тины в смысле Тарского является то, что ее метод разработан в соответствии с формулировкой проблемы самой по себе и сво­боден от ограничений, навязанных каким-либо философским на­правлением.

Как мне представляется, трудно переоценить те преимущества, которые получит философия языка от четкого разграничения воп­роса логической формы или грамматики и вопроса анализа от­дельных понятий. Убедиться в этом поможет другой пример.

Если предположить, что вопрос о логической грамматике ре­шен, то предложения типа Bardot is good ‘Бардо хорошая’ не представляют особых трудностей с точки зрения определения их истинностного значения. Глубокое различие между описательными и оценочными (эмотивными, экспрессивными и т. п.) терминами здесь не проявляется. Даже если мы предположим, что в некото­ром важном смысле оценочные предложения не имеют истинно­стного значения (потому, что их нельзя проверить), нас все равно не должно пугать получаемое с помощью нашей теории утверж­дение „Bardot is good истинно тогда и только тогда, когда Бардо хорошая"; в теории истинности этот вывод должен осуществлять­ся в совокупности с наблюдениями (насколько они возможны) о том, каково место значения таких предложений в рамках струк­туры языка в целом, о том, каково их отношение к обобщениям, какова их роль в сложных предложениях типа Bardot is good and Bardot is foolish ‘Бардо хорошая, и Бардо глупая’ и т. д. Вопрос об особенностях оценочных слов вообще не затрагивается: тайна слова good просто переходит из языка-объекта в метаязык.

Совсем другое дело — использование слова good в предложе­ниях типа Bardot is a good actress ‘Бардо — хорошая актриса’. Проблема состоит не в переводе этого предложения на мета­язык; предположим, что такой перевод существует. Проблема за­ключается в формулировке определения истинности, следствиями которого явились бы утверждения типа „Bardot is a good actress истинно тогда и только тогда, когда Бардо — хорошая актриса". Очевидно, что good actress не означает ‘быть хорошей и быть .актрисой’. Нам следует предположить, что is a good actress — это неанализируемый предикат. Это заставит нас исследовать все связи между такими предикатами, как is a good actress и is а •good mother ‘является хорошей матерью’, и это не позволит нам ■считать слово good в подобных употреблениях словом или семан­тическим элементом. Но более того, это вообще не позволит нам сформулировать условия истинности, поскольку набор подобных предикатов, которые мы будем трактовать как логически простые, будет возрастать до бесконечности (и, следовательно, занимать позиции отдельных придаточных в определении необходимых и достаточных условий); ср.: is a good companion to dogs ‘является хорошим компаньоном для собак’, is a good 28-years old conver­sationalist ‘является хорошим 28-летним старым болтуном’ и т. п. Эта проблема касается не только данного конкретного случая, она затрагивает вообще все прилагательные.

В соответствии с принятым нами подходом проведение фило­софского анализа слов и выражений без предварительной или хотя бы одновременной попытки получения в явном виде логиче­ской грамматики является стратегической ошибкой. Действитель­но, каким образом можем мы удостовериться в правильности на­шего анализа слов типа right ‘правильный’, ought ‘следует’, сап ‘мочь’ и obliged ‘вынужден’ или словосочетаний, которые мы ис­пользуем, говоря о действиях, событиях или причинах, если мы не знаем, какие именно (логические, семантические) части речи мы рассматриваем. Примерно то же самое можно сказать о „логике" этих и других слов, а также о предложениях, содержащих подоб­ные слова. Не оказываются ли труд и искусство, вложенные в разработку деонтических, модальных, императивных и эротетиче- ских логик в значительной мере бесполезными до тех пор, пока мы не располагаем удовлетворительным семантическим анализом предложений, которые являются предметом рассмотрения этих логик. Философы и логики порой рассуждают так, как если бы они были свободны выбирать между, скажем, предложениями.

задающими условия истинности, и другими условными предло­жениями или свободны вводить сентенциональные операторы* задающие неистинностные условия типа Пусть, Предположим. Однако на самом деле выбор того или иного варианта играет ре­шающую роль. Выходя за пределы идиом, сводимых к условиям истинности, мы попадаем в область языка (или начинаем созда­вать язык), для которого у нас нет четких семантических средств* то есть отсутствуют способы описания того места, которое зани­мают подобные высказывания в рамках языка в целом.

Вернемся к нашей основной теме. Как уже указывалось, тео­рия рассматриваемого типа не предлагает никаких новых реше­ний в области семантики отдельных слов. Даже если метаязык отличается от языка-объекта, применение теории не приводит к улучшению, уточнению или анализу отдельных слов (за исклю­чением тех случаев, когда из-за словарных особенностей прямой перевод на метаязык оказывается невозможным). Подобно сино­нимии отдельных выражений, не интерпретируется и синонимия или разложимость целых предложений. Даже такие предложения* как A vixen is a female fox ‘Лисица — самка лисы’, не подверга­ются анализу, если у нас нет особых причин для его проведения. Условия истинности не отграничивают аналитические предложе­ния от всех прочих, за исключением таких предложений, истин­ность которых основывается исключительно на константах, что позволяет теории выявлять определенные структурные особенно­сти: в таких случаях теория позволяет делать утверждения не только об истинности таких предложений, но и о сохранении ис­тинности при всех перифразах логически несущественных частей этих предложений. Понятие логической истинности трактуется при таком подходе более узко, чем обычно принято, что отражается и на соотносимых с ним понятиях логической эквивалентности и логического следования. Трудно представить себе, что могло бы воспрепятствовать вложению логики в язык-объект в такой сте­пени; при построении и проверке теории мы должны в тех преде­лах, в каких это возможно, использовать свою интуицию для оп­ределения логической истинности, эквивалентности и следования.

Сейчас я хочу обратиться еще к одной важной проблеме — к тому факту, что одно и то же предложение может в определен­ное время в определенных устах быть истинным, а в другое вре­мя в других устах — ложным. И логики, и критики формальных методов, как представляется, в значительной мере (хотя и не полностью) солидарны в том отношении, что формальная семан­тика и логика не способны справиться с теми трудностями, кото­рые связаны с употреблением личных и указательных местоиме­ний. Реакция логиков обычно заключается в ниспровержении естественного языка и попытках показать, каким образом можно обходиться без местоимений; реакция их критиков состоит в ниспровержении логики и формальной семантики. Ни один из этих подходов не вызывает у меня энтузиазма: очевидно, что от­каз от местоимений невозможен без потерь и радикальных измене­ний в естественном языке, поэтому единственный выход — созда­ние теории, учитывающей это языковое явление.

Мы не совершим логической ошибки, если просто будем счи­тать личные и указательные местоимения константами¹⁶; не воз­никает сложностей и при приписывании им условий истинности в рамках нашей теории: „I am wise ‘я мудр’ истинно тогда и толь­ко тогда, когда я мудр", при этом полностью игнорируется соот­ношение личного местоимения „I" с именем Сократ в утвержде­нии „Socrates is wise истинно тогда и только тогда, когда Сократ мудр", подобно тому как в рамках последнего предложения игно­рируется показатель грамматического времени в глагольной фор­ме is wise.

При подобном подходе к местоимениям сложность состоит не в определении предиката истинности, а в вероятностном харак­тере требования об истинности определяемого. Дело в том, что это требование удовлетворяется только в случае, когда говоря­щий и условия произнесения предложения, входящего в опреде­ление, совпадают с говорящим и соответствующими условиями в самом определении истинности. Можно указать также на то, что понимание местоимений частично основывается на знании тех правил, с помощью которых в данных условиях производится ре­ференция; уподобление местоимений константам стирает эти раз­личия. Как я полагаю, подобные сложности могут быть устране­ны только в результате глубокой ревизии теории истинности. Я попытаюсь предложить лишь схему того, как это может быть сделано; однако в данном случае именно такая схема и требуется, поскольку идея является технически тривиальной и сходна с идея­ми, выдвинутыми при анализе логики грамматического вре­мени¹⁷.

Истину можно считать не свойством предложений, а свойством произнесений (utterances) или речевых актов, рассматриваемых как упорядоченная тройка „предложение, время, говорящий"; самым простым подходом к истине является такой, при котором исти­ной считается отношение между предложением, говорящим и вре­менем. При таком подходе логическое утверждение сохраняет ту форму, которую оно и имело, однако только относительно тех на­боров предложений, которые характеризуются одним и тем же временем и говорящим; дальнейшие логические соотношения меж­ду предложениями, произнесенными в разное время разными говоря­щими, когут быть сформулированы с помощью новых аксиом. Рассмотрение этих аксиом не входит в нашу задачу. Семантиче­ская теория претерпевает тем самым систематические, однако не слишком существенные изменения: каждому предложению, со­держащему местоимение, теория сопоставляет указания на усло­вия истинности предложения при изменении времени и говоряще­го. Таким образом, теория будет давать логические следствия подобного вида:

„I am tired ‘я устал’ истинно, будучи (потенциально) произнесено лицом р во время t тогда и только тогда, когда р является усталым в t“.

„That book was stolen ‘Книга была украдена’ истинно, будучи (потенциально) произнесено лицом р вовремя t тог­да и только тогда, когда книга, на которую указывает р во время t, была украдена раньше t“^ls.

Очевидно, что при подобном подходе не указывается, каким образом можно избавляться от местоимений; так, мы не утверж­даем, что словосочетание the book demonstrated by the speaker ‘книга, на которую указывает говорящий’ при любых обстоятель­ствах можно подставлять вместо словосочетания that book ‘та книга’. Тот факт, что местоимения поддаются формальному ана­лизу, должен существенно усилить оптимизм относительно возможности серьезного семантического анализа естественного языка, поскольку, вероятно, многие традиционные трудности, такие, как анализ цитат или предложений, выражающих предпо­ложения, могут быть решены, если рассматривать подобные слу­чаи как содержащие скрытую местоименность.

Сейчас, когда мы соотнесли истину со временем и говорящим, настала пора вернуться к проблеме эмпирической проверки семан­тической теории для неродного языка. Напомним, что суть пред­лагаемого метода состоит в сопоставлении пар предложений двух языков, предполагаемых истинными, посредством истинностных определений с поправкой на допустимость ошибки. Сейчас эта процедура приобретает более четкий вид в результате дополне­ния о том, что предложения являются (и считаются) истинными только при их соотношении с говорящим и временем. Тем самым задача состоит в переводе каждого предложения с помощью та­кого предложения, которое истинно для одного и того же гово­рящего в одно и то же время. Предложения, содержащие место­имения, очевидным образом относятся к наиболее тонким спосо­бам проверки правильности семантической теории и являют со­бой наиболее непосредственный способ связи между языком и объектами реального мира, попадающими в сферу человеческого интереса и внимания¹⁹.

В своей статье я предполагаю, что говорящие могут успешно определить значение или значения произвольного выражения на естественном языке (если у этого выражения есть значение) и что главная задача семантической теории состоит в том, чтобы по­казать, каким образом это делается. Я утверждаю, что задание истинностного предиката описывает требуемый тип структуры и дает четкий и проверяемый критерий адекватной семантической теории естественного языка. Без сомнения, существуют и другие разумные требования, которые можно предъявить к семантиче­ской теории. Однако теория, которая способна только на опреде­ление истинности в рамках данного языка, подходит гораздо бли­же к завершенной семантической теории, чем превосходящий по тонкости семантический анализ, несоотносимый с проблемой истинности, — по крайней мере таково мое убеждение.

Поскольку, как мне кажется, предлагаемый подход не имеет альтернатив, я придерживаюсь оптимистической и прагматиче­ской точки зрения на возможность формального задания истин­ностного предиката для естественного языка. Однако нельзя за­бывать и о многочисленных вопросах, все еще требующих разре­шения. Перечислим некоторые из них. Нам неизвестна логиче­ская форма противоречащих фактам, или условных, предложе­ний, равно как и логическая форма предложений, выражающих возможности и причинно-следственные отношения; у нас нет чет­кого представления о логической роли наречий и-прилагательных; отсутствует теория неисчисляемых существительных типа fire ‘огонь’, water ‘вода’ или snow ‘снег’, предложений, выражающих предположение, восприятие и намерение, а также глаголов, обо­значающих целенаправленные действия. Наконец, существуют предложения, которые, по-видимому, вообще не имеют истинност­ного значения: это повелительные, оптативные, вопросительные предложения и т. п. Адекватная семантическая теория естествен­ного языка должна успешно решать все эти вопросы.