§ 18. Фонетические нормы

Неопределенность присуща первой фазе изучения слов. Сти­муляции, вызывающие, к примеру, вербальный ответ „красный", наилучшим образом описываются как образующие не строго огра­ниченный класс, а распределение относительно центральной нор­мы.

Для большей адекватности ситуации это описание нуждается в усложнении в нескольких аспектах. Во-первых, добровольные вербальные ответные реакции на невербальные стимулы встре­чаются весьма редко для того, чтобы по ним определять норму; этим было обусловлено то, что в § 7 мы были вынуждены поло­житься на процедуру вопроса и согласия. Во-вторых, нормы иногда искажаются при сопоставлении; так, стимуляция вызовет ответ „красный" с большей вероятностью при сопоставлении с зеленым цветом. Таким образом, можно было бы сказать, что сопоставление более или менее красного для обучения важнее, чем норма красного; однако одно определяет другое.

Более того, модель группировки вокруг нормы свойственна не только стимульному аспекту изучения слов.

громкость произнесения не связаны с тем, является ли это про­изнесение произнесением „красный". Но нормой можно считать произвольное сужение относительно некоторых акустических ха­рактеристик, определяемых деталями словесной артикуляции. Другие произнесения, имеющие отклонения относительно указан­ных характеристик, постепенно перестают считаться произнесения­ми „красный". Факторы сопоставления с окружающим миром также играют в этом свою роль, что усложняет картину (как, на­пример, сопоставление красного цвета с зеленым).

Фонетические нормы отличаются чрезвычайно раздражающей особенностью, не свойственной цветовым нормам. Цвет, находя­щийся на периферии слов, обозначающих цвет, все же остается цветом, который можно попытаться оценить и обозначить, а не соответствующая норме речь является просто плохим исполне­нием, как фальшивое пение. Важность фонетических норм так велика, что мы правильно поступим, если остановимся на этом вопросе подробно, несмотря на то, что эти рассуждения не при­годятся нам в следующих разделах.

Нормы являются средством согласования непрерывности и дискретности. Когда мы слушаем плохое пение, мы улавливаем подразумеваемую мелодию, соотнося каждую фальшивую ноту с одной из двенадцати норм диатонической шкалы. Все градации высоты, таким образом, в некотором смысле приемлемы, но также в некотором смысле неприемлемы: ведь исполнение воспринимает- «ся лишь как фальшивая передача диатонической мелодии, а не как верная передача чего-нибудь еще.

Противоположное отношение, при котором каждая малейшая неточность считается полным промахом, наложило бы неудобно .жесткие ограничения на пение и на речь. В самом деле, оно бы­ло бы неприменимо в принципе, поскольку небольшая неточность всегда возможна; мы никогда не могли бы распознать попадание. Способ же приписывания неточностей ближайшим нормам, наобо­рот, легок и практичен. Неприятности возникают лишь в тех случаях, когда из-за плохого исполнения или шумового фона воспринятое произнесение попадает точно в середину между дву­мя нормами и, кроме того, оказывается, что в контексте не со­держится подсказки. Количество таких случаев в речи сводится к минимуму тремя способами: систематически — разумным рас­

пределением норм, не систематически — аккуратным и правиль­ным произношением, иг также не систематически — намеренным плеоназмом, рассчитанным на создание контекстуальной поддерж­ки. При наличия контекстуальной поддержки правильность про­изношения сразу же ослабевает.

Наши лингвистические нормы, вероятно, не создают явных разрывов в континууме лингвистически допустимых звуков, по­скольку даже звук, попадающий в центр между двумя нормами, может оказаться неоднозначным в некоторых контекстах, а имен­но в тех, в которых лишь одна из двух норм будет осмысленна. Но нормы создают почти-разрывы: звуки, попадающие почти в центр между нормами, имеют тенденцию встречаться реже дру­гих, потому что здесь, как правило, в меньшей степени соблю­даются предосторожности во избежание двусмысленности.

Мы убедились, что лучше принять непрерывную градацию и интерпретировать ее в терминах дискретных норм, нежели принять лишь эти дискретные величины и пренебречь всеми приближен­ными значениями. Но что же представляет собой непрерывная символическая среда сама по себе, без норм? Например, мы мог­ли бы разработать непрерывный гудящий словарь для описания цветов. Континуум высот в некоторой произвольной октаве мог бы быть использован для представления континуума оттенков в спектре. Громкость можно было бы использовать для представ­ления яркости. Временная последовательность произнесения зву­ков может быть использована для представления пространствен­ной последовательности, в пределах которой говорится, скажем, о разноцветной ленте. Здесь, таким образом, предстает символизм, не знающий норм — ни в звуке, который является средством его выражения, ни в цвете, который является предметом выражения этого символизма. Второй пример может быть получен при пере­вертывании первого, то есть при использовании ленты для обо­значения мелодии. Третьим примером является немая мульти­пликация как средство элементарного повествования. Но всем трем примерам недостает многосторонности настоящего языка. (Мультипликация отличается этим от традиционного пиктографи­ческого письма, имеющего нормы.) Их объект ограничен отобран­ными особенностями — цвет, тон, позиция, — отражающими не­прерывность символов.

Предположим, что объект не был бы непрерывен; предполо­жим, к примеру, что высоты только до середины С могут пред­ставлять оттенки, а выше середины С — что-нибудь еще. Тогда в середине С была бы очень велика неоднозначность. Неразличи­мые высоты вблизи середины С различались бы по своей соотне­сенности редко, а не незаметно, как в каком-либо другом месте. Следовательно, участники процесса коммуникации стремились бы избегать середины С, как если бы это была середина промежутка между нормами. Стоит допустить много разрывов непрерывности объекта, и вы создадите множество таких редко используемых точек в континууме высот, и так до тех пор, пока то, что останет­ся, не будет областью, испещренной нормами в качестве точек конденсации.

В том, что мощность модели обусловливается наличием норм, есть нечто парадоксальное, поскольку мы обедняем наш конти­нуум символов, сосредоточивая его вокруг конечного множества норм. Но объяснение этого парадокса заключается в возможно­стях объединения. Так, рассмотрим снова тоны. Мы можем раз­делаться не только с систематическим соотнесением высоты с оттенком, но также и с систематическим соотнесением временной последовательности и пространственной протяженности. С этих пор мы свободны использовать такое символическое употребление не только относительно немногих избранных норм высоты, но и относительно бесконечного количества различимых конечных по­следовательностей, которые могут быть из этих норм составлены. Этим же объясняется и эффективность алфавита.

Преимущество норм заключается еще и в том, что благодаря им становится возможной бесконечно продолжаемая эстафета. Сообщение может передаваться дословно из уст в уста через все лингвистическое сообщество и через поколения, с тем лишь усло­вием, что каждая передача не будет неузнаваемо искажать звуки по сравнению с существующими в это время нормами. Каждый человек исправляет неточности своего предшественника, прежде чем заменить их своими собственными неточностями, и ошибки, таким образом, не накапливаются^[34].

Здесь имеет место еще один парадокс: старательное подража­ние на каждой стадии передачи ускорит потерю сообщения, вы­звав мелкие искажения, которые будут накапливаться. Когда не существует никаких норм, например при попытке человека ими­тировать пение птиц, продолжительная эстафета обязательно при­водит в конце к чему-то неузнаваемому.

Словесная эстафета без письменной поддержки между пере­дачами должна опираться только на память. Тут снова дейст­вуют нормы: сообщение, если оно вообще запоминается дословно, запомнится в соответствии с какими-то фонетическими нормами; другие детали если и запоминаются, то факультативно. Память фактически является эстафетой, в которой передача происходит от себя к себе^[35].

Задача изучения того, что будет считаться произнесением од­ного или другого слова, была бы действительно неразрешимой, не будь все нормы произнесения различных слов охвачены ча­стичным тождеством. Привыкнув к правильному фонетическому облику слова mama, так, что все произнесения им этого слова группируются вокруг ортодоксальной нормы, ребенок приобре­тает навык для произнесения начальной части слова marble и (в меньшей степени)—слова milk. К тому моменту, как он выучится говорить несколько десятков слов, в языке не останется ни одного слова, которого он уже не предвидел бы полностью, хотя бы по частям. Именно так ребенок достигает того уровня, на котором он способен предугадать норму любого нового слова или фразы, услышав лишь одно их удовлетворительное произне­сение. Эта огромная экономия труда опирается на следующий закон фонетических норм: нормы сегментов произнесения являют­ся сегментами норм произнесения. Этот закон неточен, поскольку звуки в потоке речи обычно смешиваются в некоторой степени с предшествующими и последующими звуками ^[36], все же отступле­ния от закона не столь уж значительны, чтобы лишить ребенка его экономящего усилия метода.

Лингвисты обращаются с фонетическими нормами с помощью разработанного ими понятия фонемы. Фонемы языка относятся к речи на этом языке так же, как буквы относятся к письму. Фактически изобретение алфавита было первой примитивной сту­пенью на пути к фонетическому анализу, несмотря на то что тра­диционная орфография, как правило, не достигает цели в отобра­жении фонем. Фонемы языка можно рассматривать как корот­кие сегменты норм произнесения на этом языке. Лингвисты выби­рают достаточно короткие сегменты для того, чтобы их количест­во не росло и при этом чтобы любую длинную норму можно было бы представить в виде цепочки. Разговор о фонемах дает лингви­стам возможность абстрагироваться от всех фонетических дета­лей, несущественных для грамматиста и лексикографа языка, так как каждая фонема представляет собой как раз норму, в проти­воположность бесчисленным, более или менее удовлетворитель­ным отклонениям от нормы.

В законе о фонетических нормах заключена суть фонематиче­ского подхода; по этому закону нормой любого произнесения яв­ляется последовательность тех фонем, из приблизительных реали­заций которых состоит это произнесение. Но заметим, что этот закон не дает указаний относительно длины фонем. Рассматри­вать ли „cheer" как состоящее просто из двух сегментов — слогов „che" и „ег" — или как состоящее из согласного ,,ch", гласного „ее" и гласного „ег", или как состоящее из согласного ,,t", соглас­ного „sh", гласного „ее", глайда „у" и гласного „ег" безразлично как с точки зрения нашего закона о фонетических нормах, так и с точки зрения изучения языка ребенком. В языке есть произ­несения и нормы, лингвист же подвергает нормы чисто техниче­скому сегментированию для осуществления своей цели описания всего их множества.

Иногда фонемы толкуют как классы приближенных значений. Представляя их скорее сегментами норм, я подчеркиваю аспект качественного группирования вокруг статистических норм и пре­уменьшаю значение аспекта замкнутой границы. Но мы по-преж­нему можем рассматривать каждую норму как класс событий являющихся ее реализациями^[37].

Если терм допускает определенный и неопределенный артикль и окончание множественного числа, то обычно это (в нашем усо­вершенствованном взрослом словоупотреблении) общий терм. Его формы единственного и множественного числа наиболее удобно рассматривать не как два сходных терма, но как образы, в кото­рых один и тот же терм предстает в различных контекстах. Окон­чание -s в форме множественного числа apples ‘яблоки’, таким об­разом, следует рассматривать как отделяемую частицу, сопостави­мую с „ап“ в „ап apple". Позднее мы увидим (§ 24, 36), что при некоторой стандартизации выражения контексты, требующие мно­жественного числа, в принципе вообще могут быть устранены посредством перифразирования. Но дихотомия единичных термов и общих термов (эта терминология весьма неудобна своим сход­ством с терминологией грамматического противопоставления един­ственного и множественного числа) менее искусственна^[38]. Единич­ный терм, например, „mama" ‘мама’, допускает только граммати­ческую форму множественного числа и не допускает артикля. С точки зрения семантики различие между единичными и общими термами заключается примерно в том, что единичный терм ука­зывает или имеет целью указать только один объект, сколь бы он ни был сложен или расплывчат, в то время как общий терм исти­нен для каждого или для каждой группы из любого количества объектов. Это различие будет сформулировано более определенно в § 20.

Именно в явных общих термах типа „яблоко" или „кролик" проявляются особенности референции, требующие признания раз­личий, не подразумеваемых в простых стимулирующих обстоятель­ствах окказиональных предложений. Для того чтобы выучить слово „яблоко", недостаточно выучить, что в существующем мире считается яблоком, — мы должны выучить, что считается одним яблоком, а что — другим. Таким термам присущ собственный (хо­тя и произвольный) тип разделения референции.

Противоположение заключается в самих термах, а не в пред­метах, которые они обозначают. Дело тут не в распределенности. Вода распределена по отдельным водоемам и стаканам, и в от­дельных объектах она может быть красной; но лишь „водоем", „стакан" и „объект", а не „вода" или „красная" могут разде­лить свою референцию. Или рассмотрим термы „туфля", „пара туфель" и „обувь": все они охватывают совершенно одни и те же распределенные материальные объекты и отличаются друг от дру­га лишь тем, что два из них разделяют свою референцию по-раз­ному, а третье не разделяет ее вовсе.

Так называемые массовые термы, такие, как „вода", „обувь" и „красный", обладают семантическим свойством совокупной со­отнесенности: любая сумма частей, являющихся водой, есть во­да^[39]. С точки зрения грамматики они ведут себя как единичные термы, противясь образованию множественного числа и артик­лям. С точки зрения семантики они ведут себя как единичные термы в том, что не разделяют свою референцию (или не очень разделяют ее; ср. § 20). Но они семантически не совпадают (или не очевидно совпадают; ср. § 20) с единичными термами в закреп­лении за каждым именем единственного объекта. Как читатель уже догадался, более подробно их статус будет рассмотрен в § 20. Между тем отметим, что явные общие термы типа „яблоко" обыч­но также выступают в роли массовых термов*. Мы можем ска­зать: Put some apple in the salad ‘Положи немного яблока в са­лат’, не имея в виду some apple or other ‘одно яблоко или другое’. Также мы можем сказать: Mary had a little lamb в любом из двух смыслов[40]. Наоборот, „вода", как уже давно заметили придирчи­вые читатели, в одном из своих употреблений допускает множе­ственное число.

С точки зрения детского обучения, как и с точки зрения пер­вых этапов полного перевода (Гл. II) нам лучше рассматривать „мама", „красный", „вода" и т.д. просто как окказиональные предложения. Все, что лингвист может провозгласить своим пер­вым полным толкованием, — это соответствие стимульных значе­ний, а все, чему учится ребенок, — это сказать слово при наличии соответствующего раздражителя, а не когда-либо еще. Именно в связи с существующим интересом к общим термам с разделенной референцией впервые становится уместным вопрос относительно окказиональных предложений („мама", „красный", „вода", „ябло­ко", „яблоки") —являются ли они единичными термами, употреб­ленными сентенциально, или общими термами, употребленными сентенциально? Если детские окказиональные предложения сле­дует рассматривать как зарождающиеся термы, то соотнести их можно с категорией массовых термов, которая, вероятно, для этого подходит больше всего вследствие своей неопределенности, относительно сложной дихотомии между единичным и общим⁴.

Мы, будучи взрослыми, привыкли смотреть на мать ребенка как на целостный объект, который, двигаясь по непостоянной, замкнутой орбите, время от времени навещает ребенка; на „крас­ное ‘ привыкли смотреть в корне отличным образом, — а именна как на нечто распределенное по чему-либо. „Вода" для нас ско­рее как красное, но не совсем; предметы красные, вода же сама по себе вещество. Но „мать", „красное" и „вода" для ребенка относятся к одному типу: каждый из них представляет собой историю единичных встреч, распределенную порцию происходяще­го. Его первоначальное обучение этим трем словам сводится к обучению тому, что из происходящего вокруг него считается матерью, или красным, или водой. Ребенок не способен сказать в первом случае: „Ага, снова мама", во втором: „Ага, еще одна красная вещь", а в третьем: „Ага, еще немного воды". Они все находятся в одинаковом положении: „Ага, еще мама, еще крас­ное, еще вода".

Ребенок может достаточно хорошо овладеть словами „мама“_г „красный" и „вода" еще до того, как он освоит входы и выходы взрослой концептуальной схемы подвижных устойчивых физичес­ких объектов, иногда и кое-где тождественных. В принципе он мо­жет также подойти и к слову apple ‘яблоко’ как к массовому тер­му, обозначающему единичное нарезанное яблочное вещество. Но он никогда не освоит в совершенстве слово apple ‘яблоко’ в его дистинктивном употреблении, если не продвинется в понимании схемы устойчивых и периодически повторяющихся физических объектов. Ребенок может попытаться как-то разрешить проблему дистинктивного употребления слова apple ‘яблоко’ еще до того, как он приобретет всесторонний материальный взгляд на мир, но его употребление будет искажаться неправильным отождествлением различных яблок или неразличением тождественных.

Заманчиво предположить, что ребенок действительно преуспел в усвоении разделенной референции, раз он при виде кучи яблок выдает форму множественного числа apples ‘яблоки’. Но это невер­но. Он мог выучить форму множественного числа „яблоки" как другой массовый терм, применительный в случае именно такого количества яблок, как куча яблок. Терм „яблоки" для него подчи­нен терму „яблоко", как терм „теплая вода" подчинен терму „во­да", а „ярко-красный" — терму „красный".

Ребенок мог бы продолжать так же осваивать block и blocks (‘кубик’ и ‘кубики’), ball и balls (‘мяч’ и ‘мячи’) как массовые термы. В силу аналогии таких пар он может даже научиться с ка­жущейся уместностью прибавлять показатель множественного чис­ла ,,-s“ к новым словам и отсекать его от слов, первоначально вы­ученных лишь с этим показателем. Мы можем поначалу и не заметить, что у него сложилось неправильное представление о том, что ,,-s“ лишь преобразует массовые термы в более специализиро­ванные массовые термы, ассоциирующиеся со скоплением.

Вероятным вариантом неправильного представления является следующий: форма единственного числа apple ‘яблоко’ как массо­вый терм не относится к яблокам вообще, а лишь к единичным экземплярам, тогда как форма множественного числа apples ‘ябло­ки’ употребляется, как было указано. Тогда формы „яблоко" и „яблоки" будут скорее взаимоисключающими, чем подчиненными одна другой. Этот вариант неправильного представления может таким же образом систематически переноситься на пары „кубик" — „кубики", „мяч" — „мячи" и долго оставаться незамеченным.

Как можем мы вообще быть тогда уверены, что ребенок дейст­вительно понял особенности общих термов? Только путем вовлече­ния его в сложные рассуждения о „том яблоке", „не том яблоке", „некотором яблоке", „таком же яблоке", „другом яблоке", „этих яблоках". Лишь на этом уровне проявляется явное различие между истинной разделенной референцией общих термов и подделками под нее. (Ср. § 12).

Несомненно, ребенок получает некоторое представление об этих особых прилагательных (same ‘тот же самый’, another ‘другой’, ап — неопределенный артикль, that ‘тот’, not that ‘не тот’) из контекста: сперва он привыкает к различным длинным фразам ил» предложениям, содержащим эти прилагательные, а затем постепен­но у него развиваются соответствующие навыки касательно состав­ляющих их слов как общих частей и остатков этих длинных форм (ср. § 4). Попытка ребенка применить показатель множественного' числа -s, обдуманная позднее, сама по себе является первой при­митивной ступенью на пути приобретения необходимых навыков. Мы можем предположить, что обучение этим различным частицам по контексту происходит одновременно, так что они постепенно' приспосабливаются друг к другу, и создается логически последо­вательная модель употребления, соответствующая общепринятой. Ребенок карябкается вверх по интеллектуальному дымоходу, упи­раясь в стенки руками и ногами.

Стимульные значения не отражают этих проблем, поэтому-то ребенку и приходится карабкаться посредством метода одновремен­ного обучения и поэтому-то лингвист и вынужден обращаться к аналитическим гипотезам для их истолкования. Замечательной чертой аналитических гипотез является то, что два не связанных друг с другом марсианина могли бы одинаково в совершенстве овладеть английским языком посредством несхожих и даже несрав­нимых систем англо-марсианских аналитических гипотез. Для ан­глийских детей соответствующим моментом является то, что двое из них могут одинаково овладеть английским языком посредством весьма несходных процессов предварительных ассоциаций и согла­сования различных взаимозависимых прилагательных и частиц, от которых зависит понимание разделенной референции. Тождествен­ные слонообразные контуры (см. § 2) могут скрывать очень непо­хожие друг на друга конфигурации ветвей и веточек.

Мои замечания относительно того, как ребенок постепенно ов­ладевает различными оборотами речи, для правильного употребле­ния которых необходимо понимание разделенной референции, являются и метафорическими, и недостаточными. Теперь было бы хорошо проиллюстрировать одну возможную фазу этого процесса* хотя это и нереалистично, предложив модель достижения желаемой цели. Предположим, ребенок выучил слова „мама“ и „папа“ в ос­новном наглядным способом, описанным в § 17. Предположим да­лее— и в этом заключается нереалистичное™ нашего примера,— что посредством аналогичного процесса наглядного обучения о» выучивает выражение „один и тот же человек". Этот терм сопро­вождается одновременным и непосредственно следующим за ним представлением пар. Он оказывается употребимым, когда оба чле­на представленной пары соответствуют терму „мама" или когда оба члена соответствуют терму „папа", но не когда один член па­ры соответствует терму „мама", а другой — терму „папа". Подняв­шись в своем поведении до умения делать обобщения более вы­сокого уровня, ребенок может, вероятно, достаточно четко уяс­нить для себя тот факт, что и мама, и папа человек, но не один и тот же, хотя для того, чтобы произвести такое отделение „один и тот же“ от „человек", потребуется абстрагирование третье­го порядка от уже рассмотренного обобщения и подобных ему. С точки зрения полного толкования сходная серия обобщений мог­ла бы лежать в основе возможных марсианских аналитических гипотез относительно нашего аппарата разделенной референции.

Овладев разделенной референцией общих термов, ребенок ов­ладевает схемой устойчивых и периодически возникающих физи­ческих объектов. Ведь наши наиболее широко распространенные общие термы (такие, как „яблоко" и „река") в подавляющем большинстве своем разделяют референцию в соответствии с сохра­нением или непрерывностью изменения положения в предметном пространстве. Не имея более ясных критериев, трудно сказать, до какой степени ребенок уловил тождество физических объектов (а не только сходство стимуляций) относительно разделенной референции.

Что бы там ни было, ребенок, освоивший общие термы и тож­дество физических объектов, готов к переоценке ранее выученных термов. „Мама", в частности, на основе прошлого опыта опреде­ляется как имя заметного и периодически возникающего, но, не­смотря на это, индивидуального объекта, и, таким образом, как единичный терм par excellence. При том, что события, вызывающие употребление „мама", почти так же разрозненны, как и события, вызывающие употребление „вода", оба эти терма — „мама" и „во­да"— имели одинаковый статус; но теперь мать оказывается еди­ным целым в пространственно-временном отношении, тогда как вода остается распределенной в пространстве и во времени. Таким образом, два терма расходятся.

Овладение разделенной референцией, кажется, почти не влияет на отношение людей к терму „вода". Ибо „вода", „сахар" и им подобные, относящиеся к категории массовых термов, плохо соот­ветствуют дихотомии термов на общие и единичные (возможно, как пережиток недифференцированного окказионального употреб­ления). К этой устарелой категории добавляются даже дополни­тельные термы, после того как разделенная референция освоена, например furniture ‘мебель’, footwear ‘обувь’. Настоящие общие термы могут сохранять также и массовое употребление, как это было недавно отмечено для термов lamb ‘барашек’ и apple ‘яблоко’.

§ 20. Предикация

Может показаться, что различие между общими и единичными термами преувеличено. В конце концов, можно вообразить, что единичный терм отличается от общих термов лишь тем, что коли-

чество объектов, для которых он истинен, скорее равно единице, чем какому-либо другому числу. Зачем отбирать число „один" для отдельного рассмотрения? На самом же деле, не разница между истинностью для множества объектов и истинностью только для одного объекта важна для различения общего и единичного. Это становится очевидным при рассмотрении производных термов, та­ких, как „Пегас", которые выучиваются по описанию (§ 23), или таких, как „естественный спутник Земли", составленных из из­вестных частей. Ведь „Пегас" считается единичным термом, хотя не существует объекта, для которого он был бы истинен, а „естественный спутник Земли" считается общим термом, хотя он истинен только для одного объекта. Утверждают достаточ­но неопределенно, что „Пегас" является единичным термом в силу того, что он претендует на соотнесение только с одним объектом, а „естественный спутник Земли" является общим термом в силу того, что в нем нет претензии на единичность его референции. По­добный разговор о претензиях — лишь образный способ указать на различные грамматические роли, которые единичные и общие тер*- мы играют в предложениях. Общие и единичные термы следует различать по их грамматической роли.

Основной конструкцией, на примере которой обнаруживается противопоставление ролей единичных и общих термов, является предикация: „мама — женщина", или, схематично: „а является F", где „а" — единичный терм, a „F" — общий терм. Предикация сохра­няет единичный и общий термы, формируя предложение, которое является истинным или ложным в зависимости от истинности или ложности данного общего терма для объекта (если таковой вооб­ще существует), с которым соотносится данный единичный терм.

Поскольку мы рассматриваем в настоящей книге механизм ре­ференции, то естественно, что мы придаем очень большое значение предикации и связаннбму с ней грамматическому противопостав­лению общих и единичных термов. Иначе обстоит дело с грамма­тическим противопоставлением существительных, прилагательных и глаголов. Они также противопоставлены по своей грамматической роли с соответствующими формальными различиями; но оказыва­ется, что разделение ролей на те, что требуют субстантивной формы, те, что требуют адъективной формы, и те, что требуют гла­гольной формы, имеет очень малое касательство к проблеме рефе­ренции. Поэтому можно упростить наше исследование, рассматри­вая существительное, прилагательное и глагол просто как вариант­ные формы общего терма.

Таким образом, нам лучше описывать предикацию в виде ней­тральной логической схемы „Fa", которую следует понимать не как означающую лишь „а является F" (где F — существительное), но так же, как „а—F" (где F — прилагательное) и ,,aF" (где F—не-

переходный глагол)^[41]. Предикация с равным успехом иллюстри­руется предложениями „Мама — женщина", „Мама большая" и „Мама поет". Общий терм — это то, что утверждается или зани­мает позицию, которую грамматики называют предикативной; он может иметь форму не только существительного, но также прила­гательного и глагола. Для предикации глагол может даже считать­ся основной формой, поскольку он участвует в предикации без вспомогательного аппарата is — связка „есть" или is ап — связка „есть" + неопределенный артикль.

Связка is или is ап может, таким образом, объясняться про­сто как префикс, служащий для преобразования общего терма в предикативной позиции из адъективной или субстантивной фор­мы в глагольную. Таким образом, sings ‘поет*, is singing ‘поет в данный момент* и is a singer — связка „есть"+„певец" оказыва­ются глаголами и к тому же взаимозаменяемыми, если не прини­мать во внимание некоторых тонкостей (§ 36) английского языка. Наоборот, -ing и -ег — это суффиксы, служащие для преобразо­вания общего терма из глагольной в адъективную или субстан­тивную формы, с тем чтобы удовлетворять различным позициям, отличным от предикативной (§§ 21—23); a thing и -ish — это суф­фиксы для преобразования прилагательных в существительные, и наоборот^[42].

Прилагательные в английском языке обладают формальным сходством с существительными, обозначающими массу, в том, что мы не можем присоединить к ним ни неопределенный артикль ап, ни окончание множественного числа. Прилагательные, характери­зующиеся совокупной референцией (§ 19), даже замещают массо­вые термы, например, когда мы говорим: Red is a color ‘Крас­ный — это цвет’ или Add a little more red ‘Добавь еще немного красного’. В этих случаях английский язык подтверждает наше мнение о незначительности различий между существительными и прилагательными. Но вообще мы должны отметить, к каким имен­но существительным можно приравнивать прилагательные. Суще­ствительные, приравниваемые таким образом к red ‘красный’, wooden ‘деревянный’ и spherical ‘сферический’—это red ‘красный цвет’, wood ‘дерево’ и sphere ‘сфера*, а не redness ‘краснота’, woodenness ‘деревянность’, и sphericity ‘сферичность’. Эти послед­ние представляют собой совершенно другое, а именно: абстракт­ные единичные термы (§ 25). В общем случае точное субстантив­ное выражение терма, пусть и не самое краткое, можно получить из прилагательного, добавив thing ‘вещь’ или stuff ‘вещество’.

Теперь вернемся к дихотомии общих и единичных термов, проясненной с помощью ролей в предикации. Противоречивость массовых термов относительно этой дихотомии хорошо видна в случае предикации. Ибо массовый терм встречается в предика­тивной конструкции иногда после is — как общий терм в адъек­тивной форме, а иногда до is — как единичный терм. Проще всего было бы, кажется, и трактовать его соответственно; как общий терм в случаях, когда он встречается после is, и как единичный терм, когда он встречается до is.

Примеры, иллюстрирующие употребление массовых термов после is, таковы: That puddle is water ‘Эта лужа — вода’, The white part is sugar ‘Белая часть — это сахар’, The rest of the cargo is furniture ‘Остальной груз — мебель’. He будем останавливаться яа составных единичных термах that puddle, the white part, the rest of the cargo — это вопрос следующего раздела. Нас интере­сует скорее предикативное употребление массовых термов. Мы Можем рассматривать массовые термы в этих контекстах как об­щие, считая, что is water ‘это вода’, is sugar ‘это сахар’, is furnitu­re ‘это мебель’ — это на самом деле: is a bit of water ‘это немного воды’, is a bit of sugar ‘это немного сахара’, is a batch of furnitu­re ‘это партия мебели’. В общем случае массовый терм в преди­кативной позиции можно рассматривать как общий терм, истин­ный для каждой порции вещества, о котором идет речь, исключая лишь части, слишком маленькие для того, чтобы принимать их во внимание. Таким образом, „вода“ и „сахар" в роли общих тер­мов истинны для каждой части всей существующей в мире воды или сахара, вплоть до отдельных молекул, но не до атомов, а „мебель" в роли общего терма истинна для каждой части всей существующей в мире мебели вплоть до отдельных стульев, но не до ножек и ручек.

С другой стороны, в выражениях Water is a fluid, Water is fluid ‘Вода — жидкость’ и Water flows ‘Вода течет’ массовый терм очень похож на единичный терм в Mama is big ‘Мама большая’ или Agnes is a lamb ‘Агнец — это барашек’. Массовый терм, упот­ребленный таким образом в субъектной позиции, ничем не отли­чается от единичных термов типа „мама" и „барашек" до тех пор, пока распределенное вещество, которое они называют, не утратит статус единичного распространяющегося объекта. Несом­ненно, первый проблеск понимания ребенком механизма распоз­навания общих и единичных термов опирается на явное единство некоторых объектов, проявляющееся при противопоставлении; но в свое время он овладеет не столь очевидно связанными сущно­стями. Конечно, для нас, взрослых, ретроспективно описывающих поведение термов, нет причин сомневаться, является ли вода еди­ничным объектом, водной частью мира, несмотря на свою распре­деленность. Даже наикомпактнейший объект, меньше элементар­ной частицы, отличается распределенной подструктурой. Для того чтобы наша семантика оказалась верной, достаточно чтобы упо­требление говорящим терма „вода" в субъектной позиции было сходно с употреблением термов „мама" и „барашек".

Аналогично, массовое существительное red ‘красный цвет* в субъектной позиции может быть понято лишь как единичный терм, называющий всю распределенную общность красного веще­ства. Color ‘цвет’ становится общим термом, истинным для каж­дой из множества таких различных распределенных общностей.

Не следует думать, что, допуская существование распределен­ных конкретных объектов, мы поспешно сводим все многообразие к единствам, все общности к частностям. Суть не в этом^[43]. Поми­мо всей существующей в мире воды как совокупного распределен­ного объекта, есть еще различные ее части: озера, лужи, капли и молекулы; и при выделении таких частей для специального упо­минания нам по-прежнему, как обычно, нужны общие термы: „озеро", „лужа", „капля", „молекула воды". Слово „вода" рас­сматривается как имя единичного распределенного объекта сов­сем не для того, чтобы дать нам возможность обойтись без общих термов и множественности референции. Распределенность на са­мом деле несущественна. Общие термы так же нужны для раз­личения частей (рук, ног, пальцев, клеток) нераспределенного объекта (мамы), как и для различения частей распределенного объекта (воды). Распределенность — это одно, а множественность референции — другое. Признание распределенного объекта еди­ничным сводит категорию массовых термов к категории единич­ных термов, но оставляет нетронутым разделение на единичные и общие термы.

Поскольку массовые термы в позиции перед связкой прирав­нены к единичным посредством обращения к распределенным объектам, напрашивается идея применения этого искусственного приема и на следующем этапе, то есть идея приравнивания мас­совых термов к единичным и в позиции после связки. Может по­казаться, что это возможно при интерпретации „is" в таких кон­текстах, как „is a part of" ‘является частью’. Но этот способ не годится, так как существуют части воды, сахара и мебели, слиш­ком маленькие для того, чтобы их можно было считать водой, сахаром и мебелью^[44]. Более того, части, слишком малые для того,

чтобы считаться мебелью, не слишком малы для того, чтобы считаться водой или сахаром; так что необходимое ограни­чение не может быть наложено путем какой-либо общей модифи­кации связок „is" или „is a part ot", и его следует рассматривать скорее как индивидуальную способность к разделенной референ­ции нескольких массовых термов, понимаемых как общие. Будет лучше, если мы согласимся с тем, что природа массовых термов изменчива, и поэтому их следует рассматривать как единичные термы в субъектной позиции и как общие термы — в предикатив­ной^[45].

На самом деле, изменчивость заходит еще дальше. Мы уже от­мечали (§ 19), что даже обычный общий терм, такой, как „ябло­ко" или „барашек", может в качестве массового терма исполнять две роли. Всего, таким образом, „барашек" выступает не в двух ролях, а в трех. Во фразе Lamb is scarce ‘Барашка не хватает’ он выступает в роли массового терма, употребленного как единич­ный для называния такого распределенного объекта, как все су­ществующее в мире мясо барашка. Во фразе Agnes is a lamb ‘Аг­нец— это барашек’ он выступает как общий терм, истинный для каждой молодой особи Ovis aries. Наконец, во фразе The brown part is lamb ‘Коричневая часть — это барашек’ он выступает в роли массового терма, употребленного как общий, истинный для каждой порции или распределенного количества мяса барашка. Неизменность формы lamb, сохраняющейся во всех трех функ­циях, — это напоминание о состоянии ребенка до того, как он ос­воит разделенную референцию общих термов. Как бы ни было существенно освоение им разделенной референции, язык до и язык после того неразрывны, и именно благодаря этому в расходящих­ся употреблениях сохраняются прежние слова. Более того, по аналогии с этой моделью даже слово, освоенное позже, будет во всех трех функциях иметь постоянную форму. Но несмотря на плохое отражение в формах слова, различие рассматриваемых функций для нас важно. Не следует колебаться ни при проведе­нии различий там, где они вносят ясность в интересующую нас проблему, даже если они и не отражаются явным образом в анг­лийском языке, ни при отказе от незначительных с нашей точки зрения различий, даже если язык их и отражает.