<<
>>

КРЕОЛИЗОВАННЫЕ ЯЗЫКИ И «ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ РОДСТВО»

В своей статье «Языковые контакты в Британской Вест-Индии», и в особенности во II части —«О классифика­ции креолизованных языков» (см. стр. 485 и сл. наст. изд.— Прим. ред.),— Дуглас Тэйлор затрагивает некоторые положения моей статьи «Генеалогические связи креоль­ского языка Гаити» («Ricerchelinguistiche», 1.194—203 [1950]) и моей монографии «Haitian Creole: Grammar, Texts, Voca­bulary» (American Anthropological Association, 1953).

В рассуждениях Тэйлора есть два аспекта, заслуживающих дальнейшего прояснения: природа родства креольского языка Гаити и других креольских языков с французским и критерии, которые следует применять при установлении такого родства, в особенности в том, что касается «струк­туры».

В своих статье и монографии я пользовался термином «генеалогическое родство», имея в виду, что креольский язык Гаити и другие креольские языки следует рассма­тривать как генеалогически восходящие к французскому языку, а не к африканским, хотя они и подверглись значи­тельному структурному влиянию со стороны последних. Я не давал развернутого определения термина «генеалоги­ческое родство», в особенности в отношении длительности или непрерывности соответствующих языковых традиций, а пользовался этим термином в том общем смысле, в котором он принят среди американских лингвистов.

На стр. 485 Тэйлор цитирует то место из «Введения» Мейе, где тот выдвигает непрерывность языковой тради­ции внутри одного и того же речевого коллектива и посте-

Robert А. * Н а 1 1 Jr., Creolized Languages and «Genetic Relationships», «Word», 14, 1958, 2—3, стр. 367—373.

пенность изменения в качестве критериев для определения языкового развития и, следовательно, «генеалогического» родства. Затем Тэйлор говорит: «Если называть генеалоги­ческим родством в лингвистическом смысле это и только это, то критерии, по которым оно может быть опознано, должны отказать любому пиджину, lingua franca и крео- лизованному языку в генеалогическом родстве с какими- либо иными языками, нежели те, которым он сам даст начало, расщепившись на ряд диалектов». Но кто сказал, что генеалогическим родством должно называться «это и только это»? Бесспорно, что положение Мейе о посте­пенной эволюции от поколения к поколению не является неотъемлемой чертой генеалогического родства; оно не разделяется целым рядом историков языка. Одной из главных целей моей статьи в «Ricerche linguistiche» и моей статьи «Sostrato е lingue creole» в «Archivio glottologico italiano», 40, 1955, стр. 1—9 было показать, что для генеа­логического родства (в том смысле, в каком мы обычно употребляем этот термин) безразлично, считаем ли мы соответствующие языковые изменения происходившими постепенно или скачкообразно и передавались ли они от поколения к поколению или нет. Определение языкового родства, данное Мейе, страдает узостью, неполнотой и рас­плывчатостью: так, например, говоря о «стремлении детей имитировать речь взрослых», он забывает, что существует детская речь, с которой взрослые обращаются к детям и которая сильно отличается от нормальной речи взрослых, служащей, по словам Мейе, главным объектом подражания для ребенка. Вряд ли стоит принимать одно определение некоторого термина за стандарт и отвергать любое другое его употребление лишь потому, что оно не соответствует этому произвольно выбранному определению.

Что касается того конкретного типа языкового родства, который я называл термином «генеалогическое родство» (причем я убежден, что большинство современных истори­ков языка понимают этот термин так же, как я), то это тот самый тип родства, о котором говорят Кент («Sounds of Latin») и Блумфилд («Language»): когда мы находим систематические соответствия на всех уровнях структуры языка (в фонологии, морфологии, синтаксисе, словаре) между двумя языками, существующими одновременно или в различные периоды истории, мы заключаем, что либо один должен быть результатом развития другого, либо у них общий источник. Заметим, что это определение не говорит ни слова о способах передачи от одного поколения к дру­гому или от одного речевого коллектива к другому (ср., например, усвоение латинского языка этрусками, галлами и жителями Иберии). В то же время оно подчеркивает, что соответствия между языками должны быть на всех уровнях их структуры, а не только в фонологии и лексике (последняя вообще является одним из наименее надежных свидетельств языкового родства), и что эти соответствия должны быть не столько многочисленными, сколько систе­матическими.

Языки, над которыми издавна работали компаративисты и для которых они реконструировали «протоязыки» (напри­мер , индоевропейские, малайско-полинезийские, финно- угорские), послужили для них источником некоторых дополнительных допущений, которые теперь и являются предметом разногласий. Таковы допущения, (а) что процесс расхождения языков, имеющих общий источник, всегда был постепенным; (б) что родство между такими языками всегда было «чистым», т. е. почти без влияния каких-либо структурных моделей (фонематических, морфологических, синтаксических) за пределами тех, которые свойственны языкам данной семьи. Последнее допущение — в большой степени пережиток Ренессанса и неоклассического пуриз­ма; крайним случаем такого «исторического пуризма» может считаться замечание одного ученого, что древне­персидская надпись со словом buma «земля» вместо «пра­вильного» ЬйтТ, несомненно, является позднейшей под­делкой, ибо ни один чистокровный перс не мог бы сделать подобной ошибки в языке своих предков.

Еще до начала нынешней интенсификации исследований в области пиджинов и креолизованных языков многие ученые высказывали сомнения в научной состоятельности этих побочных допущений; материал пиджинов и креоли­зованных языков показывает, что такие сомнения вполне резонны. Перестройка английского языка в тихоокеанский пиджин (из которого развились новомеланезийский, ново- соломоновский и ряд других пиджинов Океании) соверши­лась менее чем за полстолетия, с 20-х годов XIX века (когда англичане впервые в достаточном количестве появи­лись на островах Южных морей) до 1860—1870 гг.; пере­стройка английского языка в китайский пиджин также заняла мало времени: с 1660 г. (когда в Кантоне была

основана первая фактория) до первой половины XVIII века, к которой относятся первые свидетельства о китайском пиджине; пиджин французского происхождения, из кото­рого развились разнообразные креольские языки, возник за столь же короткое время. Для пиджина полстолетия — долгий срок: пиджин может возникнуть за несколько дней торговли или за несколько часов общения англоязычного туриста с итальянским гидом. Ломка структуры, происхо­дящая при этом, носит чрезвычайно резкий характер и совершается очень быстро по сравнению с привычным для нас «постепенным» изменением в ходе столетий. Далее, и при постепенном и при резком изменении языковое родство никогда не является «чистым»; чтобы не удаляться от знакомой нам почвы, приведем пример хотя бы роман­ских языков, в которых много структурных черт, позаим­ствованных из языков, соседних по территории (таково, например, румынское [Л, позаимствованное из славянских языков); встречается и обратное (например, носовые глас­ные в эльзасском варианте немецкого языка, позаимство­ванные из французского).

Никто, однако, не считает, что в случаях, подобных последнему, основная генеалогическая принадлежность язы­ка изменяется из-за наличия структурных заимствований; оттого что в эльзасском немецком есть носовые гласные, он не становится романским языком. Встает вопрос: как далеко должны зайти структурные заимствования, чтобы изменить генеалогическую классификацию в отношении какого-либо языка? В традиционной компаративистике этот вопрос не возникал, так как всякое генеалогическое род­ство считалось чистым и поэтому любой язык должен был генеалогически ОТНОСИТЬСЯ К ОДНОЙ И ТОЛЬКО ОДНОЙ ЯЗЫ­КОВОЙ семье. В полемике со сравнительным методом Шухардт и его последователи противопоставили поня­тие «смешанного» языка понятию «чистого» языка; перво­начальной целью предпринятого Шухардтом исследования пиджинов и креолизованных языков была демонстрация того, что эти языки как «смешанные» входят в более чем одну семью, а потому и вся концепция строгой и одно­значной генеалогической принадлежности, основанная на языковой «чистоте», оказывается несостоятельной. Однако поскольку ныне противопоставление «чистых» языков «сме­шанным» признано бесполезным (мы считаем все языки «нечистыми»), то непосредственная цель работы Шухардта над креолизованными языками и пиджинами потеряла смысл.

Но при том, что все языки являются «смешанными», некоторые из них оказываются более «смешанными», чем другие. Перед нами встает вопрос, являются ли эти более «смешанные» языки настолько «смешанными», чтобы допу­щение об их генеалогической принадлежности к одной определенной семье лишилось смысла — в особенности это касается языков, об истории которых мы не имеем подроб­ных сведений. Теоретически возможно представить себе язык, который сочетал бы элементы, взятые из двух или более источников, в совершенно равной пропорции, что делало бы невозможным определение его генеалогической принадлежности в традиционном смысле. Я полагаю, одна­ко, что на практике такое состояние полного равновесия никогда не встречается; нет его и в пиджинах и креолизо­ванных языках (которые сейчас изучены лучше и подроб­нее, чем это мог сделать, скажем, Шухардт), несмотря на всем известное сосуществование в них многочисленных как структурных, так и лексических элементов китайского, меланезийского, африканских и других субстратов. Более того, я полагаю, что французское структурное влияние в креольском языке больше и глубже затрагивает самые основы языка, чем влияние африканских языков; то же можно сказать и о китайском пиджине, новомеланезийском, сранан-тонго и др. по отношению к английскому языку. Даже эсперанто в основном представляет собой искус­ственный пиджин романского происхождения с некоторыми заимствованиями в лексике и структуре из германских языков и других источников.

Пора внести некоторую дополнительную ясность и в самый термин «структура». Тэйлор также говорит о «структуре» как критерии для установления языкового родства; однако из его слов явствует, что он приравнивает структуру к морфологии и синтаксису и не относит к ней фонологию; например, на стр. 486 он говорит, что класси­фикации Воорхуве и Сильвен «основаны, по-видимому, главным образом на структурных аналогиях, классификация же Холла опирается прежде всего на лек­сику и на регулярные фонетические соответствия». Это не вполне точное изложение моих взглядов; я отнюдь не полагаюсь на одну только лексику (значительная часть которой, в особенности в текстах на современном креоль­ском языке Гаити, которыми мне довелось пользоваться, несомненно, позаимствована из французского в самое последнее время) или на одни только регулярные фонетиче­ские соответствия. Мне представляется, что систематические соответствия между креольским и французским .(или между сранан-тонго или новомеланезийским и английским и т. д.) пронизывают весь язык и могут быть обнаружены во всех разветвлениях его структуры; между тем соответствия между креольским и сранан-тонго, с одной стороны, и афри­канскими языками — с другой (или между новомелане­зийскими и меланезийскими языками, между англо-китай­ским пиджином и китайским и т. д.), хотя и многочисленны, но распылены и менее систематичны. (Любое утверждение подобного рода на нынешнем этапе исследования по необ­ходимости субъективно; чтобы получить возможность гово­рить хотя бы в самых общих количественных терминах, нам придется ждать появления полной исторической грам­матики минимум одного креолизованного языка.)

Далее, мне кажется, что в своих высказываниях о морфо­логических и синтаксических параллелях между креоль­ским и сранан-тонго, с одной стороны, и африканскими языками — с другой, Тэйлор не проводит достаточно четкой границы между различными уровнями морфологической и синтаксической структуры. Бесспорно, что многие морфологические категории и грамматические процессы в креольском языке отражают скорее африканские, чем романские образцы; отрицать это было бы проявлением крайнего дилетантизма. Однако существуют, с одной сто­роны, различные уровни структуры со специфическими для них категориями и процессами, а с другой — неко­торые фундаментальные классы форм (form classes), характерные для языка в целом; последние, несомненно, более глубинны (basic), чем первые. Подобным же образом, словообразовательные модели являются более глубинными и близкими к самому ядру языковой структуры, чем слово­изменительные модели. Так, если изучение фактов языка заставляет нас констатировать, что романские по типу различия в спряжении обнаруживаются скорее на слово­образовательном, чем на словоизменительном уровне, то мы приходим к выводу, что исконно романский характер глагольной системы все еще заметен, однако как бы сдви­нут на более фундаментальный, хотя внешне и менее замет­ный уровень языковой структуры в результате позднейшего наслоения иных (африканских) элементов. Подобным же образом и в синтаксисе Тэйлор считает «легковесными и малоубедительными» факты заменяемости слова группой слов и фиксированного порядка «подлежащее — сказуе­мое»; мне же эти черты кажутся важными и убедительными, поскольку они находятся на более фундаментальном уровне и в большей степени являются частью, лежащей в основе (underlying) модели, чем находимые там и здесь еди­ничные типы словосочетаний, хотя последние могут быть статистически более многочисленными. (Здесь также систем­ность и совпадение с моделью более важны, чем частотность.)

Что касается самого термина «генеалогическое родство», то он мне не так уж дорог. Если он кому-то не нравится (как, например, Хоккету (Hockett) в его недавней статье «The Terminology of Historical Linguistics», в «Stu­dies in Linguistics», 12, стр. 57—73 [1957]), то можно заме­нить его каким-нибудь другим термином. Можно, если угодно, пользоваться терминами «глубинное» и «лексиче­ское» родство, тогда я склонен считать, что креольский состоит в «глубинном» родстве с французским языком XVII века, с основательным влиянием и реликтами афри­канского языкового строя (на более поверхностном синтак­сическом уровне), источником которых является язык (языки) первых людей, говоривших на негритянско-фран­цузском пиджине; «лексическое» же родство связывает его с французским языком XIX и XX веков. Далее, я склонен отрицать наличие «глубинного» (в понимании Тэйлора) родства между креольским и сранан-тонго, гуллах, папиаменту и др., поскольку они обязаны своими несо­мненными общими чертами не фундаментальной и все­проникающей структурной модели общего происхождения, а заимствованиям из одного и того же африканского суб­страта. Ведь не считаем мы албанский романским языком или чаморро — диалектом испанского, как не считаем английский, французский или североитальянский «глубин­ным» образом связанными с кельтским, потому что в них можно кайти более или менее значительные структурные реликты или заимствования из общего кельтского субстрата; вряд ли есть смысл утверждать, например, что француз­ский — это «кельтский язык с латинскими словами», так как это затемняет более фундаментальное структурное родство французского с латинским и романскими языками. Тот факт, что непрерывность языковой традиции и преем­ственность внутри речевого коллектива не имела места, ничего не значит: конечно, совершенно новый речевой коллектив возникал каждый раз, когда появлялся новый пиджин, но ведь речевой коллектив — это одно (совокуп­ность людей), а языковая структура — совершенно другое (моделирование определенных языковых навыков).

Вопрос о генеалогическом родстве сводится к относи­тельному весу, приписываемому нами тем или иным чертам структуры языка. Я, по-видимому, стою посередине между такими учеными, как, с одной стороны, Воорхуве, Сильвен (по крайней мере в ее монографии 1936 г.) и Тэйлор, кото­рые дали научно обоснованные описания креольского языка, но которые, как в свое время Шухардт, преувеличивают роль субстрата, и, с другой стороны, такими лицами, как Ж- Фэн (J. F а і пе) и большинство исследователей романских языков, которых все еще приходится с большим трудом убеждать в существовании какого бы то ни было африканского суб­страта вообще. Что касается общей теории языкового род­ства, то наличие креолизованных языков, как мне кажется, не опровергает, а подтверждает практическую применимость того, что мы привыкли называть гипотезой о необходимо существующих генеалогических связях между языками.

Во всяком случае, и Тэйлор (которого я хочу поблаго­дарить за подробный критический разбор первых набросков этой статьи) и я согласны в том, что это дружеское расхожде­ние во мнениях будет стимулировать дальнейшие дискуссии, так как проблема слишком интересна, чтобы оставаться предметом спора лишь двух людей.

<< | >>
Источник: В. Ю. РОЗЕНЦВЕЙГ. НОВОЕ В ЛИНГВИСТИКЕ. ВЫПУСК VI. ЯЗЫКОВЫЕ КОНТАКТЫ. ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС» Москва - 1972. 1972

Еще по теме КРЕОЛИЗОВАННЫЕ ЯЗЫКИ И «ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ РОДСТВО»:

  1. КРЕОЛИЗОВАННЫЕ ЯЗЫКИ И «ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ РОДСТВО»
  2. Дуглас Тэйлор «ФУНКЦИЯ - ФОРМА» В «НЕТРАДИЦИОННЫХ ЯЗЫКАХ»
  3. КОММЕНТАРИИ