<<
>>

Язык тела

О том, что человеческое тело, словно зеркало, отража­ет внутреннюю жизнь человека, писал в знаменитом труде «Изумрудная доска» 5 тысяч лет до Рождества Христова древний мудрец Гермес Трисмегетис: «Что внутри, то и сна­ружи, // Что снаружи, то и внутри».

Сходную мысль, совпа­дающую даже в словесном выражении, высказал и Гете: «Нет ничего внутри, ничто не исходит оттуда, поскольку все, что внутри - снаружи». Значение языка тела фундаментально. Недаром Л.Витшенштсй, начиная свое обоснование язы­ковой картины мира, прямо ссылается на слова Святого Августина: «Я схватывал памятью, когда взрослые называ­ли какую-нибудь вещь, и по этому слову оборачивались к ней; я видел это и запоминал: прозвучавшим словом назы­валась именно эта вещь. Что взрослые хотели ее назвать, это было видно по их жестам, по этому естественному языку всех народов, слагающемуся из выражения лица, подмигивания, разных телодвижений и звуков, выражающих состояния души, которая просит, получает, отбрасывает, избегает. Я постепенно стад соображать, знаками чего являются сло­ва, стоящие в разных предложениях на своем месте и мною часто слышимые, принудил свои уста справляться с этими знаками и стал ими выражать свои желания»4.

«Языком тела» называют игру мускулов и голоса, дости­гаемую действиями (моторикой) как самих органов человечес­кого тела, так и в сочетании с предметами внешнего окружения (к примеру, хлопанье дверью, бросание предметов и др.). 9

Среди разнообразия форм языка тела принято выделять, по крайней мере, четыре системы знаков: оптико-кинети­ческую, паралингвистическую и экстралингвистичсскую, организацию пространства и времени, систему визуальных контактов. Оптико-кинетическую систему знаков образуют жесты, среди которых различают жестикуляцию - движе­ния частей тела, мимику - движения лица, пантомимику - различные позы. Паралингвистическая система знаков - это система вокализаций, связанная с игрой голоса: его высо­той, тембром, тональностью, сюда входят также паузы, темп речи, смех, покашливания и др.

К системе организации про­странства и времени относят размещение партнеров, к при­меру, за «круглым столом», приход во время, опоздание и др. Система визуальных контактов это специфическая зна­ковая система, используемая в коммуникативном процес­се, к примеру «контакт глаз»\

Вербальный язык можно использовать или не исполь­зовать (быть временно как бы безъязыким) в зависимости от потребности и обстоятельств. К языку тела прибегают и сознательно и бессознательно. Скажем, водном случае нуж­но усилить какое-то эмоциональное воздействие, в другом — требуется быстро и незаметно передать информацию и т.п. Каждому из нас известно, что по жестам, по выражению, «игре» глаз («очей немые разговоры»*1), по походке мы со­вершенно отчетливо можем судить о разных эмоциональ­ных состояниях человека, о том, что он озабочен, огорчен, болен, испытывает радость или горе, удивление, недоумение и т.д.; по одному лишь выражению лица мы сразу догадыва­емся о решимости человека, о его намерениях и т.п. Краска стыда или презрительный взгляд подобно речи могут откры­вать систему человеческой мысли и человеческой психики. Мы не существуем без языка, если даже молчим, утвержда­ет Гадамер. Как часто одного лишь беглого взгляда бывает достаточно, чтобы «сказать многое», чтобы мгновенно «схва­тить» смысл происходящего, понять ситуацию и ее связь с другими контекстами и пр. А между тем для выражения всего 10 пого потребовалось бы много слов. Смысловые воз­можности тембра голоса - «умоляющие», «гневные», «осуж­дающие»» и пр., - мы с успехом используем, когда пытаемся в чем-то убелить своего адресата, когда желаем оказать на нею воздействие’.

Итак, языка гела способен выразить мысль и чувство, настроение и желание, быть языком эмоций", проводни­ком самых разных действий: приказывать, угрожать, бла­годарить, сожалеть и др. Другими словами, язык жестов и мимики позволяет передавать не одни только знаки утвер­ждения или отрицания, не одну лишь «голую» информа­цию, но и значительное мысленное содержание.

Жесты и мимика играют роль «материальной точки опоры», в кото­рых «опрелмечена» наличная ситуация4. А это значит, что подобно естественному языку телесный язык способен к почти бесконечному разнообразию реакций практически на любые ситуации.

В соответствии со сказанным, язык тела точно также как и речь способен выполнить обе функции вербального языка, одна из которых «указывает на объективные факты», а другая «служит для выражения состояния говоряшего»10: «тело» способно и обозначать объекты внешнего мира (на­помним о знаменитом утверждении Хайдеггера об указую­щей роли жеста, который говорит сам и через нас го­ворящий), и высказать о них истинное или ложное утверж­дение, i.e. выполнять когнитивные функции. Н.Хомский говорит о способности языка тела выполнять дескриптив­ную функцию.

Итак, «тело» способно с точностью передавать мысли и испытываемые человеком чувства. Ведь телесный язык по своей изначальной природе, действительно, не способен лгать. И объясняется это прежде всего тем, что многие жес­ты человека возникают спонтанно, поскольку прямо связа­ны с речью. В силу такой корреляции следить за жестами, регулировать их проявление человек часто бывает бессилен. Именно неосознанной и спонтанной природой можно

и

объяснить непроизвольный характер языка тела: жесты и мимика «выводят на поверхность» внутренние душевные состояния человека, даже, если он намеренно пытается их скрыть. Факты такой взаимосвязи основываются на давно открытом законе психофизической корреляции. Истоки психосоматической гипотезы восходят к трудам Г.Гельм­гольца и ряда других ученых. И.М.Сеченов обосновал мысль об изначальном мышечном чувстве, о кинестезичсском ри­сунке движений, присушим только человеческому телу; Ф.Соссюр писал о «даре речи», который укоренен в тело, имеет генетическую зависимость, а любое ментальное движение (впечатление, воспоминание и др.) вызывает мо­торную реакцию; двигательное раздражение, наоборот, при­водит в движение сферу психики. Современный исследова­тель зависимости между почерком и характером отмечает, что все произвольные попытки изменить почерк нс могут скрыть ни индивидуальных особенностей характера, ни пси­хических переживаний человека. Какими бы старательными ни были попытки либо изменить буквы, либо старательно их вывести, - все это не помогает скрыть душевные переживания человека: в каждой извилине почерка они отражены точно в зеркале. Результаты изучения фактов такой корреляции по­казали на регулярность связи между типом почерка и типом характера. Анализ почерка талантливых людей самых разных профессий показал, что по почерку можно судить о таких чертах характера, как «надломленность и слабость ноли в ча­стной жизни, влюбчивость и страстность»11.

Уточнение природы языка тела шло по линии систематизации многообразия видов и форм несловеснос­ти. Все отмеченные разновидности - оптико-кинетическую, паралингвистическую и экстралингвистическую, организа­цию пространства и времени, систему визуальных контак- юв — принято относить к внешним несловесным актам12. Будучи открытыми, такие акты несут «открытую», непос­редственную информацию, с их помощью осуществляется межличностная коммуникация. «Прямое» знание о текущих субъективных состояниях является, как правило, осознава­емым (произвольным) состоянием. Коммуникативные ки­немы - жесты, мимика, телодвижения - сознательно ис­пользуются в расчете на наблюдателя. Существуют также и неосознанные (непроизвольные) жесты. Паралингвистиче- ские явления могут контролироваться либо частично, либо, как жесты и мимика, не контролироваться вовсе. К числу последних относятся изменения кожных покровов лица, зву­ковые симптомы (плач, пронзительные крики), двигательные симптомы (дрожание рук, губ и др.). Жесты, сопро­вождающие речь, несут определенную информацию, но яв­ляются непроизвольной информацией. Движения, направ­ленные на говорящего - покачивание головы, приглажива­ние вол (к, или же - кручение карандаша, пуговицы и пр., — все это язык имплицитной коммуникации.

Существуют и такие жесты, которые помимо инфор­мационного содержания несут с собой и план содержания. Скажем, указательные жесты (кивок головы, разведение руками и т.п.) позволяют выделить некоторую часть про­странства вокруг говорящего; у изобразительного жеста есть реальный прототип, внешние конкретные признаки кото­рого стремятся передать жестикуляцией. Планом содержа­ния обладают и осмысленные движения, основанные на практическом интеллекте: например, действия шофера при повороте рулевого колеса; ручные операции женшины, ко­торая вяжет чулок и т.п. Такой не осознаваемый язык назы­вают «мышлением руками». Многие из таких действий осу­ществляются автоматически, то есть без запоминания ка­ких-либо подробностей, помимо самого факта наших действий. Это часто случается, когда мы, например, закры­ваем дверь или оказали кому-то помощь на улице.

Говоря о неосознаваемых жестах, отметим один «лите­ратурный случай». Писатель-символист Андрей Белый в ряде ситуаций, смертельно опасных для его жизни, спосо­бен был к бессознательным действиям, которые оказыва­лись столь адекватными ситуации, как будто он до этого jHcLi, как нужно было действовать. Ото знание писатель на- зыв;ы «спинным» (идущим от позвоночника) умением про­никную. поглядеть «в зону бессознательного». Так с помо­щью «глубочайшего бессознательного жеста» — высокою прыжка, с последующими поворотом волчком и кувырком в воздухе - ему удалось выскочить из-под уже наехавшего на него трамвая. Не менее опасный случай произошел с пи­сателем, когда его нога оказалась в лапах у медведя. Сам

А.Белый считал, что только «темный язык бессознательных действий» помог ему избежать роковых последствий: «рука его знала го, чего сам он не знал»п. Сенсорный опыт, по словам Р.Арнхейма, «не всегда сознателен. И уж наверняка он не всегда сознательно запоминается»14.

Многие жесты по своей природе носят конвенциональ­ный характер, что, как правило, фиксируется в инструкции или устном договоре. Конвенционально ориентированные не-словесные акты, в том числе и ритуальные, относятся к группе осознанных. Конвенциями являются жесты и мими­ка, форма и функции которых предварительно согласованы и осознаются. В самом деле, корреспондент должен заранее знать смысл того или иного действия, его форму и содержа­ние, поскольку конвенциональные сигналы предназначают­ся для целей коммуникации. Так знак приветствия может быть выражен с помощью разных жестов в зависимости от культурно-исторической традиции. Уроженец Тибета, на­пример, встретив незнакомого, показывает ему язык, желая таким знаком приветствия выразить: «у меня на уме ничего нет дурного». Тот же жест у индейца племени Майя служит для обозначения мудрости человека; у индуса — это знак гнева, у китайца - угрозы, а европеец таким знаком транс­лирует насмешку, поддразнивание1'. Покачивание тростью может быть предупреждающим знаком, а передача веши — подарком. Но чтобы понять это, человек должен хорошо знать, какое значение придавалось покачиванию тростью, что имелось в виду при передаче веши. Только при условии конвенциональное ги такой акт может выполнять роль «ире- дупрежлсния»1*. Без такого предварительного знания ком­муникативные отношения могут нс состояться, поскольку один и тот же жест может иметь разное содержание, а одно и то же коммуникативное действие выражаться разными знаками. П.Ф.Строссон полемизирует с таким понимани­ем и считает, что позы и жесты не всегда имеют конвенцио­нальную природу, обосновывая при этом возможность раз­вития действий в соответствии с разными моделями17.

С другой стороны, форма конвенций не всегда произ­вольна. Конвенции могуз быть основаны на функциональ­ных типах поведения. Различают коммуникативное, знача­щее поведение от самодостаточного, от тех поступков, ко­торые выполняются ради самих себя. Как правило, самодостаточное действие в силу своей осознанности мо­жет быть передано словами, в то время как для понимания коммуникативного необходимо знание контекста. Скажем, жест пожатия руки, хотя и имеет одну и ту же форму, может быть, однако, разным по содержанию: пожать руку, подать или протянуть руку. Без знания контекста одно лишь назы­вание - речение - само по себе никак еще не указывает на то, какой именно жест выполняется и что он значит.

Семиотика не-словесности свидетельствует о знаковой природе языка тела.

Любые формы не-словесносги формируются на основе знания о положении дел в мире. Мы не только восприни­маем окружающий нас мир, но и одновременно придаем объектам определенный смысл, концептуально выделяем. С этой точки зрения, воспринимаемые объекты суть знаки, а придаваемый им смысл - истинная или ложная информа­ция о них. Знаки не даны сами по себе и не образуют от­дельных классов объектов. Они возникают в процессе сс- миосиза как продукты деятельности интерпретатора, не су­ществует вне семиотического процесса.

«Означивание» позволяет найти сходство одного пред­мета с другим, наделив тем самым его определенным каче­ством. Скажем, «круглым стол», используемый в переговор­ном процессе, является знаком равенства участвующих партнеров; черный цвет одежды символизирует в зависимо­сти от обстоятельств л ибо о торжественности события, либо о трауре и т.п.

На невозможность существования цивилизации без знаков и знаковых систем, на неотделимость человеческого разума от функционирования знаков указывали основопо­ложники семиотики. Важная роль знаков открылась в ре­зультате исследований, проведенных в логике и лингвисти­ке, семиотике, в философии и психологии. Стало ясно, что мы не только воспринимаем окружающий нас мир, но и одновременно придаем объектам знаковую форму. Осново­положник семиотики Ч.Пирс разработал классификацию знаков, сохранившую свое значение и поныне. Иконичес- кий знак выражает физическое сходство со своим референ­том. Стал классическим пример о дыме, который является индексом огня: рисунок сохраняет некоторые двумерные, зрительно воспринимаемые признаки огня. Знак-индекс - это знак, который связан со своим референтом при помо­щи некоторого непосредственного физического существо­вания. Например, дым является индексом огня, поскольку дым есть событие, которое порождается огнем и, следова­тельно, всегда одно следует за другим. Знак-символ - это знак, который связан с референтом только посредством кон­венций, принятых сообществом носителей. Это отношение совершенно произвольное, т.к. между двумя компонентами отсутствует «естественное» физическое сходство, или соче­таемость. Слово «огонь» представляет собой референт толь­ко потому, что есть договоренность использовать данную последовательность звуков именно данным образом.

Компонентами семиосиза являются: сам знак; то, на что указывает знак; воздействие, в силу которого соответству­ющая вещь оказывается для интерпретатора знаком. Доми­нантой семиотического процесса у Ч.Пирса является интер- претанта, которая трактуется не по ее предметной или кон­цептуальной соотнесенности, а как динамический, 16 деятельностный фактор. Ч.Моррис строит семиотическую концепцию, исходя из представлений о трех компонентах семиосиза, которые были названы соответственно знаковым средством (или знаконосителем), десигнатом и интерпре- тантой, а в качестве четвертого фактора может быть введен интерпретатор18. Использование знаков и знаковых систем позволяет человеку оперировать в своем сознании «замес­тителями» объектов внешнего мира, создавать знаковые модели действительности, используя их для выявления свойств и отношений объектов. Понятие «интерпретанта» занимает то же самое место, которое в европейской тради­ции Гуссерль отводил значению, Г.Фреге — смыслу, Ф. де Соссюр - означаемому, Л.Ельмслев — содержанию, Огден и А.Ричардс - мысли и референции.

Знаковая природа языка тела во многом символична. Мысль о независимости и первичности символов по отно­шению к языку уходит к Декарту и Канту. Гумбольдт придал миру смыслов статус независимого объекта. Тем самым были предвосхищены идеи, получившие затем обоснование у Юнга и Фрейда, в современных представлениях об онтологичнос­ти смыслов, о сокрытости этих смыслов от человеческого рас­судка. Существенной характеристикой непостижимости смысловых глубин является их символическая природа.

Символ - это знак, служащий для обозначения пред­мета и имеющий многозначность. В соответствии со струк­турным подходом символ имеет целую иерархию смыслов, в том числе поверхностных и глубинных. Будучи сложным по своей конструкции, символ оказывается недоступен для непосредственного проникновения на все этажи, в особен­ности глубинные. В большей степени можно проникнуть на первые этажи, тогда как более глубокие смысловые слои, к которым принадлежат тончайшие духовно-эмоциональные и когнитивные состояния, трудно доступны.

Содержательная многозначность символа предопреде­лила и терминологическую многозначность этого понятия. С точки зрения Ч.Пирса, символ является условным зна­ком, о значении которого договариваются. В подходе, раз­виваемом К.Г.Юнгом, отмечается двойственная природа символа. С одной стороны, символ является первичным выражением Бессознательного, а с другой - идеей, соответ­ствующей наивысшему предчувствию сознательного ума. Знак приобретает статус символа только в связи с тем зна­чением, которое ему придаст субъект-пользователь. Мыш­ление символами призвано к обнаружению скрытых, неяв­ных смыслов.

Язык жестов, язык интонаций особенно незаменим и приобретает особую выразительность, если какая-то инфор­мация вообще не может быть полно и точно выражена экс­плицитно. Тогда субъект, специально отказываясь от ясно­го и четкого изложения своих мыслей, напротив, использу­ет намеки, иносказания, другие косвенные способы передачи содержания. Существенна также роль образа в трактовке символа. В этом случае смысл символа нельзя де­шифровать простым усилием рассудка, он неотделим от структуры образа14. Иллюстрацией сопряжения между об­разной и символичной сторонами знака может послужить описание-образ Александра Блока, созданное воображени­ем Зинаиды Гиппиус. Вспоминая о своих беседах с поэтом, она отмечает, что в их разговоре устанавливался тот язык общения, при котором главное оказывалось на периферии или вообще не высказывалось. Понимание достигалось за счет скользящих внешних смыслов. «Каждое из его медлен­ных, скупых слов, — говорит 3.Гиппиус, — казалось таким тяжелым, так оно было чем-то перегружено, что слово лег­кое или даже много легких слов не годились в ответ. Можно было, конечно, говорить «мимо» друг друга, в двух разных линиях; многие, при мне, так и говорили с Блоком, - даже о «возвышенных» вещах; но у меня, при самом простом раз­говоре, невольно являлся особый язык: между словами и около них лежало гораздо больше, чем в самом слове и его прямом значении. Главное, важное никогда не говорилось. Считалось, что оно — «несказанно». Сознаюсь, иногда это 18 «несказанное» (любимое слово Блока) меня раздражало. Являлось почти грубое желание все перевернуть, прорвать гуманные покровы, привести к прямым и. ясным линиям, впасть чуть не в геометрию. Притянуть «несказанное» за уши и поставить его на землю. В таком восстании была своя прав­да, но не для Блока»20.

Некоторые исследователи полагают, что символ никак не связан ни с визульными признаками предметов, ни с самими предметами, поскольку в символе «содержание лишь мерцает сквозь выражение, а выражение лишь наме­кает на содержание. Поскольку символ как особый знак наделен абсолютной и бесконечной валентностью, то это придает ему трансцендентальный смысл. Поэтому смысл символа может быть постигнут не какими-то простыми операциями рационализации, а практикой трансцендиро- вания21. В этом случае символы являются знаками с бес­конечным числом трансцендентных значений и составля­ют основу трансцендентального языка. Интенциональным референтом последнего выступает, по мнению Ч.Морриса, Абсолют, или бесконечный субъект. Символу, в соответ­ствии с другой трактовкой, придается значение знака, зна­комого только посвяшенным. Трактовка, тяготеющая к сакральному смыслу, к сакральной реальности, получила развитие у М.Элиаде22.

За текущим значением термина символ имеется более глубокий смысл: сиюминутный образ сосуществует с обра­зом иного мира, где за явлением угадывается громада неяв­ленного. «Бытие, которое больше самого себя, — таково оп­ределение символа», — писал Флоренский. Значение сим­вола живет в нем, хотя не всегда полностью им выражается. Невыразимая же часть символа хотя и таинственна, но объективно реальна». «Всю свою жизнь я думал только об одной проблеме — о проблеме символа», — писал о. Флоренский в работе «Своим детям». Хотя о «символиз­ме» в искусстве и говорилось и писалось много, тем не ме­нее, по словам философа, следует признать, что кроме за­манчивых теорий и очень хороших литературных образов символисты нам ничего не оставили, в конечном счете было скомпрометировано самое понятие «символизма».

Существуют также попытки раздвинуть границы пони­мания символа и дать ему естественнонаучное истолкова­ние. Развивая названный аспект исследования, А.Пейвио высказывает гипотезу о существовании двух разных симво­лических систем - вербальных и образных, основанных на двух формах кодирования. Границы этих отдельных подси­стем четко очерчены в соответствии с их структурой и фун­кцией. В структурном плане речь идет о различиях самой природы репрезентативных единиц, их организации и иерархии; функционально они независимы в том смысле, что каждая подсистема может быть активизирована незави­симо от другой или они могут быть активизированы парал­лельно. Функциональные связи проявляются в том, что ак­тивизирующее начало одной подсистемы может быть ини­циатором активизации другой подсистемы. В качестве единицы репрезентации образной системы выступает образ, который имеет иконическую природу и характеризуется недискретностью. Единицами вербальной системы являют­ся логогены, обладающие дискретной структурой. Причем их внутренняя структура такова, что единицы более простые объединяются в единицы более сложные в определенной последовательности. Обе символические системы, соглас­но точке зрения А.Пейвио, связаны с явлениями внешнего мира и друг с другом таким образом, что невербальные пер­цептивные стимулы (например, картины) активизируют систему образов относительно непосредственно, а вербаль­ную - опосредованно21.

Уточнение природы языка тела шло по линии систематизации разнообразных форм жестов. Значительные результаты были получены К.Бердвистлом, который пред­ложил выделить единицу телодвижений человека. Исходя из опыта структурной лингвистики, автор разделил телод­вижения на единицы, а затем из последних сложил более 20 сложные конструкции. Совокупность единиц составили алфавит телодвижений, мелкой семантической единицей которых стал кин, или кинема24. В настоящее время выде­лены основные элементы жеста - конфигурации пальцев руки, локализацию, место использования жеста и характер движения. При изучении структуры жеста русского разго­ворного языка Г.А.Зайцева сумела выделить компоненты жеста в качестве таких минимальных единиц, которые спо­собны к относительно самостоятельному осуществлению определенных функций и связей элементов. Автор выделяет 20 основных конфигураций, основываясь на двух критериях: функции и субстанции. «Единицы жестового языка реализу­ются в пространственно-двигательной (порождение) — визу­альной (восприятие) субстанции. Это принципиально отли­чает жестовые языки от словесных, которые объединяет об­щность артикуляционно-акустической субстанции. Кинетическая субстанция жестовой речи и проявляется, в частности, в особенностях элементов жеста и их взаимоот­ношениях»25. Е.М.Верещагин и В.Г.Костомаров выделили семь кинем пожатия руки, каждая из которых отличается пла­ном содержания, то есть смыслом, при одном и том же плане выражения. Кинемы шаркнуть ногой, подать руку, сделать поклон синонимичны на уровне основного символического значения, но не синонимичны из-за дополнительной, выс­тупающей на первый план обертональной семантики26. По­пытки систематизации языка актерского мастерства предпри­нимались в начале века князем С. Вол конским27.

При сопоставлении словаря жестов несомненна значи­мость результатов исследования языка глухих людей. Дол­гое время считалось, что жестовый язык глухих является преимущественно пантомимическим, иконическим. Меж­ду тем жест выглядит как иконический тогда только, когда его смысл известен. Сравнивая жесты глухих и речь, убеди­лись, что многие жесты, имевшие первоначально пантоми­мическое происхождение, становятся впоследствии услов­ными и символическими. Не один только звучащий язык, но и, как показали исследования, большинство жестов име­ют произвольный характер значений. В самом деле, наблю­датель, не знакомый с жестовым языком, не сумеет участво­вать в разговоре глухих лиц. К числу разновидностей отно­сят и калькулирующую жесговую речь. Последняя служит сопровождением устной речи говорящего. В этом случае жесты выступают как эквиваленты слов, обычно произно­симых без юлоса, и следуют они в том же порядке, в каком расположены слова обычного предложения. Глухие с недо­статком развитой словесной речи испытывают серьезные затруднения в понимании сообщении, передаваемых с по­мощью калькирующей жестовой речью. Лексический состав калькирующего языка несравненно меньше, чем слов в рус­ском языке, вместе с тем вполне достаточен, чтобы им пользовались в условиях специального общения. Варианты жестов бесконечно разнообразны и текуче-изменчивы, но за каждым из них стоит определенная кинема со строго за­данным набором дифференцированных признаков.

Среди разнообразия жестов глухих существует так на­зываемая дактильная речь. При помощи дакгильной азбуки - ручных знаков или дактилем, соответствующих буквам национальных словесных языков - воспроизводят едини­цы словесного языка. Структурный анализ языка глухих показал, что некоторые жесты и жестовые керемы произво­дятся одновременно, тогда как слова и морфемы всегда сле­дуют друг за другом во времени. Сочетаясь друг с другом, жесты (движения рук) и мимика (специфические движения глаз, рта, головы) образуют двухканальный тип коммуни­кации. Мысль об особенностях языка глухих вызревала бла­годаря изучению смысловых корреляций, существующих, с одной стороны, между жестами, которые выражают направ­ление движения, а с другой, теми глаголами, которые соот­ветствуют этим движениям. Разрабатывая это направление исследования, Дж.Бонвиллиани, К.Э.Нсльсон, В.Р.Чарноу указывают на высокую информативность жеста, в котором выражено одновременно и направление движения. Эта мысль лема в основу утверждения о том, что жестовый язык может быть столь же эффективен в передаче сообщений, как и разговорные языки. С этой точки зрения можно говорить не только о равной полноте передаваемой информации, но и об аналогичной скорости передачи. Заключая свою оцен­ку, авторы делают довольно «сильное» утверждение, гово­ря, что с помощью жестового языка можно выразить любую идею, «сколь бы абстрактной она ни была»2*.

С расширением исходного значения телесности мы встречаемся в работах Мерло Понти. Жесту автор придает свойство быть «наблюдателем за миром». «Мои глаза, их вза­имодействие, их исследовательская, поисковая деятельность, - отмечает М.Понти, - помещают предстоящий перед ними объект в определенную точку, и никогда наши поправки не были бы стольбыстрыми и точными, если бы они должны были основываться на подлинном учете следствий. Стало быть, необходимо в том, что называют взглядом, рукой и вообще телом, признатьсмысл... Движение художника, оставляюще­го свой прихотливый след в бесконечной материи, расцвечи­вает и в то же время продолжает простое чудо направляемого движения или жеста овладения. В жесте обозначения тело не только выходит за свои пределы, к миру, схему которого оно несет в себе: скорее оно овладевает миром на расстоянии, чем мир овладевает им. Разве не с большим основанием жест вы­ражения, которому предстоит запечатлеть самого себя и зас­тавить появиться вовне то, на что он нацелен, следует за ми­ром? С нашим первым направленным жестом отношение к кому-то другому и к его ситуации заполняет нашу заурядную планету и открывает перед нами неистощимое поле. Всякое восприятие, всякая деятельность, короче говоря, всякое ис­пользование человеческого тела уже является первичным вы­ражением - не побочной работой, которая заменяет собой то, что выражено, не знаками, данными вместе с их смыслом и правилами использованиям первичной деятельностью, кото­рая прежде всего конституирует знаки в знаках, внедряет в них то, что выражено лишь красноречием их устройства и конфи­гурации, вживляет смысл в то, что его не имело, и которая, следовательно, не исчерпывая себя в момент своего сверше­ния, дает начало порядку, обосновывает то или иное установ­ление или традицию»29.

Физиолог И.М.Сеченов высказал мысль о первичнос­ти «предметного мира» по отношению к символизации пе­реработанных впечатлений посредством слова. Блестящее подтверждение эта мысль нашла в исследованиях, связан­ных с формированием интеллекта и речи у слепоглухоне­мых детей. Было обнаружено, что в ходе предметно-прак­тической деятельности сначала усваивается жестовый и лишь затем словесный язык30. Было также обосновано, что наглядно-действенное мышление выступает не только как определенный этап умственного развития человека, но и как самостоятельный вид мыслительной деятельности, совер­шенствующийся на протяжении всей жизни индивида31.

Понимание высокой смысловой нагруженности языка жестов тем не менее не исключает не совсем полного дове­рия к его возможностям. Некоторые исследователи несло- весности не признают данные акты самодостаточными мыс­лительными структурами. Другие же, напротив, полагают, что язык тела по своей природе обладает суверенностью, способен адекватно выразить смыслы логических кванто­ров общности и существования. Особенность лексического состава разговорного жестового языка объясняется, по мне­нию третьих, спецификой его назначения в функциональ­ном плане: для обеспечения неофициальной, непринужден­ной коммуникации, для ведения обыденных разговоров32. При обосновании специфики невербального языка один из отечественных пионеров-исследователей проблемы несло- весности И.Н.Горелов обращает внимание на последова­тельность, в которой разворачиваются речь и не-речевой акт. По мнению ученого, вначале по времени появляется все разнообразие невербальных компонентов коммуникации — мимических, жестикуляционных, пантомимических, фони­ческих и пр., а уже вслед за ними звучит собственно речь.

24

Развивая эту мысль, автор подчеркивает, что невербальные компоненты коммуникации могут занимать любую пози­цию вербальной единицы, замещая эти единицы в пара­дигме «члены предложения», замешая конкретную лекси­ку с помошью указательного жеста, эмоциональной функ­ции, приходит к выводу, что в целом роль невербальных компонент коммуникации выходит за первоначальные пределы отводимой им ранее эмоционально-сопровожда- юшей функции. Причем существенно, что не параречь, а, наоборот, речевое сообщение накладывается на невербаль­ные компоненты коммуникации и развертывается лишь в том случае, если последние не достаточно информативны. При этом вербальная часть может редуцироваться, рефор­мироваться относительно нормы, что вообще очень харак­терно для разговорной речи31.

С другой стороны, некоторые исследователи полагают, что язык тела способен выполнять лишь одну функцию - дополняющего (компенсирующего, заменяющего) средства. Такая функция вытекает, по их мнению, из смыслового — эмоционально-чувственного - содержания жестов и мими­ки. Ш.Балли указывает на подсобную роль не-речевых ак­тов в коммуникативных процессах. «Знак, который пред­ставляет актуальное понятие, - отмечает автор, - может иметь мимический характер, т.е. быть любым произвольным движением, служащим для указания: жестом руки, движе­нием головы, направлением взгляда и т.д. Если, например, указывая на предмет пальцем, я говорю: «дайте!», то мой жест дополняет предложение, которое равнозначно пред­ложению: «Дайте мне вещь, которая находится там»; этот жест является актуал и затором, то есть грамматической свя­зью, соединяющей виртуальное понятие вещи с предметом, на который она указывает»14. На сопутствующий смысл па­раязыка указывает также и другой автор - Дж.Трейгер, по мнению которого язык тела следует относить к эмоциональ­ным языкам, назначение которых в том, чтобы сопровож­дать звуковую речь. Характеризуя эту функцию, ученый вно­сит различие между вокализацией и собственно голосовым качеством. К числу вокализаций относятся высота тона, та­кие разделители, как междометия, кашель, чихания; между тем голосовое качество характеризуется языковыми призна­кам артикулированной речи, а именно - тон, тембр речи35 При обосновании подчиненной роли параречевых актов известный специалист в области паралингвистики Г.В.Колшанский отмечает их принадлежность к биологичес­кому уровню организации. Данная точка зрения уходит кор­нями к концепции Ч.Дарвина, согласно которой в общении членов одного и того же племени первостепенную роль иг­рали выразительные движения лица и тела, весьма содей­ствующие силе языка. «Насколько я могу заметить, - отме­чает Дарвин, - нет основания полагать, что какая-либо мышца развилась или даже изменилась ради выражения. Напротив, всякое выразительное движение имело естествен­ное и независимое происхождение»36. Неязыковые компо­ненты Г.В.Колшанский относит к характеристике личнос­ти как физического липа, а вовсе не к речевому акту, не к структуре высказывания. Такие признаки, как тембр голо­са, громкость, интонация, выражение голоса, поза при го­ворении, движение рук и др., - замечает автор, - совсем не влияют на содержание информации. Паралингвистические средства следует рассматривать как способ компенсации элиминированных элементов языковой структуры и адек­ватной передачи любого содержания. Будучи структурно организованной системой, паралингвистические средства следует оценивать не в плане их материального статуса37. При попытке понять, в чем следует видеть корень несамос­тоятельности, несамодостаточности языка тела, указывает­ся на фактор избыточности. Данное качество является ис­током двусмысленности, расплывчатости значения, что в конечном итоге ведет к негарантированному восприятию смысла языка тела. Отсутствие самодостаточности иногда связывают с узостью функции, которую язык тела выпол­няет. Смысл языка тела обнаруживается, по мнению авто- юв, только в разговорной речи или в языковом тексте, при-

1см им отводится лишь одна роль - роль ситуационных мар­керов'4 . Вместе с тем каким бы ни виделся статус языка тела, )се же совершенно очевидна его роль как инструмента, по- :редством которого можно передавать самое разное мыслен- юс содержание.

Итак, анализ языка тела показал многообразие форм воп- юшения. В связи с обсуждением данной проблемы методо- югическую значимость приобретает идея Л.Витгенштейна о хтсственном языке как воплощении «формы жизни». Под (юрмой жизни философ имел в виду «протофеномены», «твердую культуру», на которой вырастают любые культуры; істоком разнообразия последних послужат разные «формы •кизни». Каждая из «форм жизни» основана на своеобраз­ий «языковой игре» и поэтому имеет свою «гр амматику», ;вою внутреннюю взаимосвязь, определяемую контекстом :амой этой «формы».Эту идею автор развивает в связи с об­суждением другой идеи — о своеобразии культур. С точки фения Л.Витгенштейна, для обоснования древних и арха­ичных культур, втом числе и сферы религии, не может быть использован сциентистский подход с присущим ему выяв­лением каузальных связей. Все, что необходимо для их опи­сания — это «не думай, а смотри». Уникальное впечатление не следует подменять традиционными для европейской культуры оценками и стереотипными объяснениями, поис­ком обусловливающего механизма. От этого естественное и органичное приобретает несвойственные ему черты. Поэто­му чтобы понять язык «туземцев» — представителей других культур, нужно уметь описывать употребление этих слов, т.е. описывать совместные действия, в которых участвуют но­сители языка «Формы жизни», будучи нерасчлененным со- юкупным опытом, создают собственный критерий реаль- юсги; они могут быть только показаны в соответствующих языковых контекстах, но не могут быть подвергнуты раци­ональной оценке и критике. Изначальная данность «форм жизни» получает у Витгенштейна и его последователей чи­сто лингвистическое истолкование, поскольку характер «данного» для них полностью определяется правилами «глу­бинной грамматики» языка39.

Среди ряда линий обоснования, которые вели к более развитому концепту языка тела, особое место заняли пред­ставления о речи как действии. Такое понимание возникло в связи с открывшейся фундаментальностью речеповеден­ческих актов.

Анализ жеста как действия показал, что в семантике параречи содержится указание (скрытое иди явное) на раз­ного рода субъективные намерения по отношению к «дру­гому»: попросить о чем-либо, продемонстрировать эмоции по какому-нибудь поводу, выразить отношение и т.п. На­строй параречи, его вектор мотивирован интенсиональными переживаниями. Скажем, грозный взгляд, обращенный к «другому», выражает не только эмоциональное состояние, но и желание, чтобы сообщение, передаваемое с помощью жеста, была не просто распознано, но и чтобы в ответном действии адресата содержалось соответствующее адекватное знание. Тем самым жесту и интонации была придана рав­ная коммуникативная значимость, смысл инструмента, ис­пользуемого в лингвистических целях. Согласно представ­лениям лингвистов и философов, изучение познавательно­го опыта, который накоплен в теории речевых актов, может стать основой для более глубокого понимания и несловес­ных мыслительных актов.

Мысль о том, что в акте языкового общения помимо слов имеются и определенного рода ментальные действия, что сообщение не сводится лишь к передаче информации, а содержит еше некую практическую цель, стала вызревать в лингвистике после появления работ философа ДжЛ. Остина. В соответствии с новым взглядом цель корреспондента, по­сылающего сообщение, двояка: во-первых, своим сигналом корреспондент пытается привлечь внимание адресата, про­будить какое-то чувство и т.п., и, во-вторых - заставить, вы нудить адресата ответить на полученное сообщение. В же­сте содержится, таким образом, попытка «втянуть» адреса­та в коммуникативное поле, намерение сформировать диа­лог с «другим». Диалог предполагает ответное действие, в котором отражено понимание намерений корреспондента, его стремление устранить рассогласование с позицией ад­ресата. Ответное действие адресата приравнивается по смыс­лу к намерению, содержащемуся в действии корреспонден­та. Это представление о двойственности жеста как действия очень для понимания природы не-словесного мышления.

В концепции речи как действии Дж.Остин развивает мысль о том, что предметом анализа является не один язык и текст; для понимания речи (в нашем случае параречи) не­обходимо обращение к более широкому контексту употребленияю. Такой подход привел к радикальному пе­ресмотру взгляда на содержание речеповеденческого акта40. В речевом акте стали выделять л окути вный акт — естествен­ное говорение, произнесение чего-либо, и иллокутивный акт - то действие, тот поступок, который мы осуществляем при говорении. Иллокутивный акт является конвенциональ­ным актом и как таковой противопоставляется перлокутив- ному акту, то есть тому эффекту, который был произведен данным высказыванием. Дж.Остин так поясняет свое по­нимание отличия иллокутивных актов от перлокутивных: «Человека можно напугать, замахнувшись на него палкой или прицелившись на него из ружья. Даже в ситуации уго­варивания, убеждения, вынуждения подчиниться или по­верить, мы можем достичь требуемого результата с помощью невербальных средств. И все же только этой характеристи­ки перлокуций недостаточно для их отделения от иллоку­тивных актов, поскольку мы можем предупреждать или, ска­жем, приказывать, а также назначать, дарить, протестовать, просить прощения, используя невербальные средства, хотя все это - иллокутивные акты. Так, мы способны выразить протест, швыряя помидоры или показывая язык»41.

Каждое речевое выск азывание выступает как следствие интенции говорящего, указывает на неявное или скрытое намерение говорящего. Дж.Остин вводит представление об «иллокутивной силе» как действии, которое планируется или подразумевается говорящим и которое осознается как говорящим, так и слушающим. К данного рода действиям относятся такие конвсииональные речевые акты, как обе­щание и приказание. Иллюстрацией сказанного об иллоку­тивном акте может стать следующее высказывание: «Не мог­ли бы вы передать мне соль?». В нем говорящий не просто прои июсит, но и обращается с косвенной просьбой. Други­ми словами, в суждении об иллокутивном акте содержится представление о том, что говорящий стремится донести до слушателя го, что он имеет в виду в контексте данного выс­казывания. Подобно тому, как содержание высказывания творящего зависит or контекста, точно гак же и слушатель прибегает к интерпретации обращенной к нему речи или текста. Такая интерпретация зависит от присущих субъекту мировоззренческой картины мира, от общих фоновых зна­ний как языковых, так и исторических, социальных, куль­турных и пр. Дж.Остин исследовал класс высказываний (он называл их перформативами), которые не указывают на ка­кие-либо состояния мира, а сами по себе конституируют акты такого рода, как обещания, как угрозы и именования. Он утверждал, что общепринятая точка зрения на истин­ность или ложность утверждений неприменима к большей части л их речевых актов. Бессмысленно задаваться вопро­сом, является ли ложным или истинным высказывание типа «засим вы объявляетесь мужем и женой» или «принесите мне бифштекс». Правильнее будет спросить, является ли это высказывание успешным-удачным, то есть применимо ли в том контексте, в котором оно произнесено.

Среди других концептов теории речевых актов приня­то также выделять и понятие «иллокутивной цели». Ее (цели) содержанием является намерение говорящего до­биться от слушающего совершение определенного рода ментального акта или привести слушающего в то или иное ментальное состояние.

К)

Суждение, выражающее иллокутивную цель, может со­держать: утверждение или предвидение («я хочу, чтобы вы поверили»); обещание («я хочу, чтобы вы могли положить­ся на мои слова»); предупреждение («мое намерение - выз­вать у вас страх»). Таким речением собеседнику внушается определенная мысль. С помошью еще одного понятия — об иллокутивной цели инсинуации - пытаются выразить пред­ставление о возможности внушения собеседнику особого рода мысли - мысли, основанной на заключении, которое он ешс сам должен сделать; но эта цель замаскирована42.

Последователи Дж.Л.Остина - Дж.Серль и Д.Ван- дервекен - углубили ряд основоположений теории речевых актов. И прежде всего мысль о том, что всякое высказыва­ние есть совершение говорящим определенного действия или поступка; тем самым, речь стала трактоваться как один из видов целенаправленной деятельности человека43. Для этой линии исследования характерно дальнейшее обсужде­ние скрытых предпосылок, которые лежат в основе речевых актов. Исследование показало, что единицей языковой ком­муникации является не предложение или какое-либо дру­гое выражение языка, а осуществляемое при их посредстве действие. Подобно тому, как с помощью речи можно про­изводить разные действия, точно также с помошью альтер­натив языковых знаков можно, к примеру, сделать истин­ное или ложное утверждение; указать на объекты внешнего мира и высказать о них утверждение; приказать, угрожать, благодарить, сожалеть и др.; воздействовать на участника коммуникации, убедить, обеспокоить, развлечь, напугать и т.п. Дж.Серль добился успехов в изучении структуры ус­ловий успешности и формализации разнообразных речевых актов типа обещания и просьбы. Им была осуществлена классификация речевых актов, основанная на иллокутив­ных целях. Эти категории охватывают все высказывания, а не просто предложения, в которых содержатся явные пер­формативные глаголы типа «Я обещаю» и «Я заявляю». С точки зрения автора концепции, мы можем, к примеру, говорить о каком-либо речевом акте как об обещании, хотя по форме это простое утверждение типа «Я буду там». В итоге иллокутивной цели стали придавать новый смысл. УДж.Серля это понятие получило новое обоснование44. Однако рассмотрение вопросов о различиях между иллоку­тивной целью, иллокутивной силой, пропозициональным содержанием, перлокутивным аспектом речевых актов и др. увело бы нас от основной темы.

Итак, в действии, которое производит жест, содержит­ся двойная цель. Сигнализируя, адресат стремится, чтобы «другой» не только его понял, но и, распознав, адекватно отреагировал. Ответная адекватная реакция на сигнал - это свидетельство того, что «другой» уловил, понял смысл об­ращенных к нему жеста и мимики. Коммуникативный акт построен, как мы видим, на умении угадать, расшифровы­вать смысл (способность к идентификации) поступившего сообщения и выразить ответ в соответствующей системе понятий. Если расшифровка не удается, то мысль, содер­жащаяся в послании, в таком случае остается для адресата «чужой», не нагруженной предполагаемым смыслом. Вмес­те с пониманием жеста как действия сформировалась новая онтология «Я» и «другого». На передний план выдвигается не один простой обмен информацией, а более сложное дви­жение мысли, имеющее коммуникативную природу.

Теория коммуникации по мере изучения разнообразия механизмов циркуляции информации стала средством обосно­вания природы интенциональных отношений Я и другого.

Наше понимание характера взаимного влияния людей друг на друга и тех средств, которые обеспечивает их кон­такты и взаимодействие, отвечает, с одной стороны, исход­ному. первоначальному смыслу коммуникации (лат. commu- nicatio, communico — делаю общим, связь, сообщение). Представление о коммуникации ассоциируется с распрост­ранением, передачей информации от человека к человеку. С этой точки зрения смысл коммуникации усматривается в возможности сохранения коллективного опыта, в попытке идентифицировать социальные знания. Для Ю.Хабермаса і указанной связи важной характеристикой становится от- іичие истинной, или чистой коммуникации от «ложной», «искаженной», «отчужденной». Отсюда- интерес к языку, юскольку именно в языке, как подмечает Эдуард Сепир, соммуникативные возможности представлены в чистом зиде в каждом известном нам обществе. Эта мысль получи- іа развитие у Р.Якобсона, по мнению которого лингвисти-

<< | >>
Источник: Абрамова Н.Т.. Несловесное мышление. — М.,2002. - 236 с.. 2002

Еще по теме Язык тела:

  1. Глава IIIМЕНТАЛИТЕТ И ЯЗЫК
  2. ПРОБЛЕМА СООТНОШЕНИЯ МЫШЛЕНИЯ И ЯЗЫКА В ТРУДАХ Г. В. ЛЕЙБНИЦА, И. КАНТА, Ф. В. ШЕЛЛИНГА И Г. ФРЕГЕ 
  3.   ВООБРАЖАЕМОЕ КАК ГРАНИЦА МЕЖДУ БИОЛОГИЕЙ И ЯЗЫКОМ 
  4. Свойства и происхождение менее совершенного языкового строения
  5. Глава четвертая Русский язык в Интернете
  6. О СВЯЗИ ПРОЦЕССОВ РАЗВИТИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА И СТИЛЕЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  7. 2.3. Характеристики активных языков
  8. ОБ ИЗУЧЕНИИ ЯЗЫКА ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ [ПЕЧАТАЕТСЯ ВПЕРВЫЕ. НАПИСАНО В 1946 г.]
  9. ТЕОРИЯ ЯЗЫКА И ПРОБЛЕМА СУЩЕСТВОВАНИЯ ЯЗЫКА *
  10. Основное содержание работы А. Пиз «Язык телодвижений»
  11. Язык тела
  12. ОТНОШЕНИЕ НОРМ ПОВЕДЕНИЯ И МЫШЛЕНИЯ К ЯЗЫКУ[58]
  13. Эйнар Хауген НАПРАВЛЕНИЯ В СОВРЕМЕННОМ ЯЗЫКОЗНАНИИ
  14. НОВЫЕ ЧЕРТЫ СОВРЕМЕННОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ
  15. ИССЛЕДОВАНИЕ ЯЗЫКА В ЕГО СОЦИАЛЬНОМ КОНТЕКСТЕ
  16. Джон Дж. Гамперц ОБ ЭТНОГРАФИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ ЯЗЫКОВЫХ ИЗМЕНЕНИЙ
  17. ПРОБЛЕМЫ ВЛИЯНИЯ ЯЗЫКОВОЙ СИТУАЦИИ НА ОБУЧЕНИЕ ВТОРОМУ ЯЗЫКУ
  18. ГЛАВА 1 РУССКИЙ ЯЗЫК НАЧАЛА XXI ВЕКА В СВЕТЕ ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКОВОЙ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ МИРА