Антропология языка

Прежде всего, важный вклад в антропологию языка, а значит и в антропологию вообще внес Гердер. Его размышления нацелены на по­нимание языка как условия человеческого бытия, как conditio humana.

190

Проблемное поле Исторической антропологии

он компенсирует при помощи рассудительности, то есть при помощи мышления и познания. «И эта когнитивная потребность, — которая как раз полностью отлична от потребности коммуникации у живот­ных,—создает мысль, которая одновременно есть речь. Речь возни­кает как специфически человеческое из семантика-когнитивного от­ношения к миру, и мысль есть слово (это решительно и радикально новое у Гердера)»25. Это внутреннее слово не является врожденным, ему нужен мир, акустические раздражители, чтобы артикулировать себя акустически, но само оно уже есть речь. Гердер поясняет свою мысль эпизодом с овцой. «То есть по одному признаку? И что это было, как не внутреннее слово-метка? Звук блеяния, воспринятый че­ловеческой душой как характерный признак овцы, стал в силу этого осмысления именем овцы, даже если ее язык никогда не мог бы это имя пролепетать.

Для Гумбольдта также язык и мышление пересекаются друг с дру­гом. Язык — это «образующий орган мысли»27; он есть «вечно повто­ряющаяся работа духа, по превращению артикулированного звука в выражение мысли»28. Он есть порождение мышления в соединении тела и разума. «Таким образом, язык не только мышление, но и мысль является одновременно голосом (conceptus + vox). Это синтетическое единство материального слова и значения — ядро европейской инту­иции о единстве говорения и мышления, которое находит здесь свою классическую формулировку»29. Тем самым, сформулирована пози­ция, противоположная аристотелевскому разделению мысли и слова (conceptus и vox), согласно этой позиции, отношение с вещами уста­навливает только мысль (conceptus). В противоположность этому у

Глава 10. Язык между всеобщим и частным

191

Гумбольдта речь и мышление образуют единство, отнесенное к миру. Но речь —это не только голос или рот, а одновременно и слышание голоса самим говорящим и Другим, к которому обращаются. Другой вызван слушанием и внутренним пониманием звуко-мысли (pensee-son) к ответу своими словами и своим голосом, так, чтобы его от­вет был услышан говорившим прежде.

Чтобы действительно понять характер языков, нужно исследовать их в употреблении. Только в употреблении удается понять также и их перформативный характер33. «Но насколько точно и полно иссле­дуются языки в их органичности, настолько решается, чем они могут стать благодаря этой органичности, прежде всего в употреблении. Ибо то, что целесообразное употребление извлекает из сферы понятий, то в обратном направлении обогащает и формирует понятия»34.

Здесь в игру вступают Философские исследования Витгенштейна, который отказывается от пути, намеченного его ранним Логико-фи-

192

Проблемное поле Исторической антропологии

лософским трактатом; на этом пути он вслед за Бэконом, Локком и Кондильяком хотел освободить философию и науку из «силков» обыденного языка, на этом же пути до сих пор пребывает аналити­ческая философия. То, что намечает Гумбольдт, радикализирует Вит­генштейн: значение слов возникает в употреблении. Тем самым фило­софия ограничивается апофатической, направленной на истину и по­знание речью. Целью теперь является не универсальность мышления и познания, которое отказывается от всякого культурного релятивиз­ма, а дело идет о зависимости языка и мышления от их употребле­ния. Значение слова —это «его употребление в языке». Оно конститу­ируется в разнообразных способах применения речи, которые Витген­штейн называет «языковой игрой». Так, в § 23 Философских исследо­ваний значится: «Но сколько видов предложений существует? Может быть, утверждение, вопрос, приказ? — Есть бесчисленное множество таких видов: бесчисленное множество различных видов применения всего того, что мы называем "знаком", "словом", "предложением". И эта множественность не есть нечто фиксированное, раз и навсегда данное; но возникают новые типы языка, новые языковые игры, как можно сказать, а другие устаревают и забываются. (Приблизитель­ный образ этого могут дать нам преобразования математики). Слово "языковая игра" призвано подчеркнуть, что речение языка —это часть деятельности или жизненной формы»35. Множественность употребле­ния указывает на многообразие общественных практик. Тем самым речь и мышление больше уже не отнесены к поискам истины и позна­ния в философии, а каждая речь может стать предметом философской рефлексии. Поскольку каждая речь — это создание мира, это практи­ка. «Язык —это инструмент. Его понятия —инструменты»36. В центре теперь стоит прагматическое — взаимодействия в речи.

Так же как Гумбольдта восхищало различие языков, Витгенштей­на восхищает многообразие языковых игр. У одного результатом это­го стали различные «мировоззрения», у другого — различные виды действия. Общее для них то, что они рассматривают язык как дея­тельность, как употребление. У Гумбольдта мысль создается «рабо­той духа». «Эта работа отчетливо отличается от «работающего язы­ка» Витгенштейна. В первичном семантическом фокусе Гумбольдта язык «производит» мысль, даже если как нечто «всегда мимолетное» и непременно в разговоре-друг-с-другом, то есть как совместную рабо­ту. Работа-языка — это дело — poiesis. Язык же под первично прагма­тическим углом зрения, как действие-друг-с-другом, как практика,

Глава 10. Язык между всеобщим и частным

193

прежде всего не создает ничего вне самой совместной работы. Поэто­му он первично «игра», а не работа: logos ballistikos, туда и обратно, шаг за шагом, как в игре в шахматы»38.

Начиная от исходных представлений не-языкового познания (Пла­тон), через разделение между мышлением и познанием с одной сторо­ны и языком с другой стороны (Аристотель), через мнение о потере единого языка при изгнании из Рая и в начале модерна, через раз­нородные оценки роста значения народных и национальных языков у Бэкона, Локка и Кондильяка, с одной стороны, и Лейбница, Гер-дера и Гумбольдта —с другой, мы достигаем позиций, которые или, как Хомски, подчеркивают важность генетически укорененной уни­версальной речевой способности, или, как Витгенштейн, считают упо­требление языка в бесконечном количестве языковых игр решающим для мышления и речи. В глобальной перспективе в прошедшем сто­летии отмерли сотни языков. В результате сокращается многообра­зие «человеческого духа». Намечающееся возникновение нового уни­версального языка, поддерживаемое унифицирующими тенденциями глобализации, также повлечет за собой, несмотря на значительное со­противление, редукцию культурного многообразия39. Следствия вряд ли предсказуемы; но они приведут в дальнейшем к весомым измене­ниям в самопонимании человека.