<<
>>

Сократ и его друг

 
Сократ. Что именуем мы законом?              313
Друг. О каком из законов ты спрашиваешь?
Сократ. Что же, разве закон может отличаться от другого закона по самой своей сущности в той мере, в какой он — закон? Посмотри же, чего я сейчас от тебя добиваюсь: я спрашиваю так же, как если бы спросил, что именуем мы золотом? И если бы ты подобным же образом меня переспросил, какое золото я имею в виду, полагаю, твой вопрос был бы неправомерен.
Ведь золото от золота или камень от камня ничем не отличаются ь постольку, поскольку они суть золото или камень. В таком же смысле закон ничем не отличается от закона, но все законы между собою тождественны. Любой закон подобен другому, и ни один из них не бывает более или менее законом. Вот об этом-то я тебя и спрашиваю: что такое закон вообще? Если ты готов отвечать, скажи.
Друг. Но чем же иным может быть закон, мой Сократ, если не тем, что узаконено.
Сократ. Значит, по-твоему, и слово — это то, что говорится, и зрение — то, что видится, и слух — то, что слышится? Или же слово и то, что говорится, это разные вещи, точно так же как различны между собою зрение и с то, что видится, или слух и то, что слышится? Разве не разные вещи закон и то, что узаконено? Так ли ты считаешь или иначе?
Друг. Да, сейчас мне представилось, что это разные вещи.
Сократ. Значит, закон — это не то, что узаконено?
Друг. Мне кажется, нет.
Сократ. Так что же все-таки такое закон? Давай рассмотрим это вот каким образом: если бы кто-то спро- сил нас по поводу сказанного сейчас: «Раз вы утверждаете, что видимое видится благодаря зрению, как уст- 314 роено то зрение, благодаря которому мы видим?» — мы" ответили бы ему, что глаза проясняют нам вещи с помощью ощущения. И если бы он снова спросил нас: «Что ж, поскольку благодаря слуху слышится слышимое, то как устроен наш слух?» — мы ответили бы ему, что уши доносят до нас звуки с помощью ощущения. Точно таким же образом он мог бы спросить нас: «Раз узаконенное узаконивается законом, в чем состоит сущ- ь ность закона и узаконения? В некоем ли ощущении или раскрытии — наподобие того, как изучаемое изучается с помощью науки, раскрывающей его суть, или же в каком-то поиске, раскрывающем искомое,— так, как врачебное искусство различает здоровое и больное, а искусство прорицания раскрывает (по утверждению самих прорицателей) замыслы богов? Ведь некое искусство помогает нам раскрывать [сущность] вещей? Или это не так?»
Друг. Так, несомненно.
Сократ. Чему же из перечисленного мы преимущественно придадим значение закона?
Друг. Я думаю, известным положениям и постановлениям. Что же еще можно было бы назвать законом? Возможно, то, о чем ты спрашиваешь,— закон в с его целом — есть не что иное, как уложение государства.
Сократ. Следовательно, ты называешь законом мнение государства?
Друг. Да, разумеется.
Сократ. Может статься, ты прав; но, возможно, мы поймем это лучше таким образом: называешь ли ты кого мудрым?
Друг. Да, конечно.
Сократ. А мудрые мудры благодаря мудрости? Друг. Да.
Сократ. Ну а справедливые справедливы благодаря справедливости?
Друг. Безусловно.
Сократ. Значит, и уважающие закон таковы благодаря законности?
Друг.
Да.
d Сократ. Ну а люди, уважающие закон, справедливы?
ДРУГ. Да.
Сократ. А не уважающие его несправедливы?
Друг. Да, несправедливы.
Сократ. Значит, справедливость и закон — самые прекрасные вещи?
Друг. Так.
Сократ. А самые постыдные — несправедливость и беззаконие? Друг. Да.
Сократ. И первые сохраняют государство, а также все остальное, вторые же его губят и ниспровергают?
ДРУГ. Да.
Сократ. Какой же прекрасной вещью должны мы считать закон и каким благом его исследование!
Друг. Как же иначе?
Сократ. Итак, мы сказали, что закон — это уложение государства?
Друг. Да, сказали.
Сократ. Но ведь могут быть хорошие уложения е и плохие?
Друг. Разумеется.
Сократ. А ведь закон у нас не был чем-то плохим?
Друг. Не был.
Сократ. Значит, неправильно так вот без обиняков говорить, что закон — это уложение государства.
Друг. Да, и мне это кажется неверным.
Сократ. Следовательно, это не вяжется: плохое уложение не может быть законом.
Друг. Конечно, нет.
Сократ. Однако мне и самому все-таки кажется, что закон — это некое мнение. Но так как оно не может быть плохим, то разве не становится нам ясным, что речь идет о полезном мнении, если только закон — это мнение?
Друг. Да, это ясно.
Сократ. А что такое полезное мнение? Не истинное ли?
ДРУГ. Да.
Сократ. Значит, полезное мнение — это выяснение 315 сущего?
Друг. Именно так.
Сократ. Следовательно, закон стремится к тому, чтобы выяснить сущее.
Друг. Но как же тогда, мой Сократ, если закон — это выяснение сущего, мы не всегда пользуемся одними
и теми же законами для одних и тех же вещей? Ведь мы находим при этом то, что существует?
Сократ. Тем не менее закон устремлен к поискам сущего. Мы же, люди, пользуясь, по-видимому, не всегда ь одними и теми же законами, не всегда можем найти то, к чему стремится закон,— бытие. Так давай же посмотрим, не станет ли нам из этого ясным, всегда ли мы пользуемся одними и теми же законами или в каждом отдельном случае другими, а также все ли мы пользуемся одними и теми же законами, или одни Пользуются одними, а другие — другими.
Друг. Но это, мой Сократ, нетрудно понять, а именно что далеко не всегда одни и те же люди пользуются одними и теми же законами, а другие — другими. Да вот ближайший пример: у нас закон не допускает человеческие жертвоприношения, и это считается нечестьем, с а карфагеняне приносят в жертву людей, ибо это слывет у них законным и благочестивым; некоторые из них приносят даже своих сыновей в жертву Кроносу \ — быть может, ты и сам об этом слыхал. И мало того, что варвары живут по иным законам, чем мы, но ты, видно, слышал, какие жертвы приносят жители Ликеи, а также потомки Афаманта 2, хотя они и эллины. Да, верно, ты также слышал и знаешь, какие у нас самих приняты были прежде обычаи в отношении умерших: перед выносом тела мы закалывали жертвенных животных и посылали вслед за процессией кропительниц жертвен- d ной крови; а люди, жившие здесь еще раньше, совершали захоронение прямо в доме, мы же не делаем ничего подобного. Можно привести множество таких примеров: с их помощью мы очень легко докажем, что как мы сами не придерживаемся во все времена одних и тех же обычаев, так и различные люди не бывают в этом между собой согласны 3.
Сократ. Нет ничего удивительного, достойнейший друг, если ты прав, а от меня это ускользнуло: когда ты излагаешь свое мнение в длинной речи, а я тебе отве- е чаю тем же, нам трудно, думаю я, о чем-то договориться; если же мы будем рассматривать вопрос сообща, мы скорее всего придем к соглашению. Итак, коли ты желаешь, рассмотри это вместе со мной, либо спрашивая меня, либо отвечая на мои вопросы.
Друг. Но я готов, мой Сократ, отвечать на любые твои вопросы.
Сократ. Так вот, ответь, считаешь ли ты справед- ливое несправедливым и несправедливое справедливым, или же, по твоему мнению, справедливое справедливо, а несправедливое несправедливо?
Друг. Я считаю справедливое справедливым и несправедливое несправедливым.
Сократ. Что же, у всех людей существует на этот 316 счет такое же мнение, как среди здешних?
ДРУГ. Да.
Сократ. Значит, и среди персов?
(Друг. И среди персов.)
Сократ. И, разумеется, во все времена?
Друг. Да.
Сократ. То, что потянет на весах больше, считается здесь более тяжелым, а то, что меньше,— более легким, или наоборот?
Друг. Нет, то, что потянет больше, считается более тяжелым, то же, что меньше,— более легким.
Сократ. И точно так же и в Карфагене и в Ликее? 4
Друг. Да.
Сократ. Похоже, что прекрасное повсюду считается прекрасным и безобразное — безобразным, а не ь наоборот: безобразное — прекрасным и прекрасное — безобразным.
Друг. Да, верно.
Сократ. Значит, если это обобщить, существующее признается существующим, и никто не утверждает, что его не существует,— как у нас, так и у всех прочих народов.
Друг. Мне кажется, это так.
Сократ. Значит, тот, кто погрешает против бытия, погрешает против общепринятого закона.
Друг. Именно этим, мой Сократ, всегда представляется общепринятый обычай и нам и всем остальным людям — в полном согласии с твоими словами. Но когда я подумаю, что мы без конца то так то сяк применяем законы, мне трудно в это поверить.
Сократ. Однако, быть может, ты не принимаешь в расчет, что, сколько их ни переставляют, подобно шашкам, законы остаются все теми же. Но рассмотри это внимательно вместе со мной. Случалось тебе когда-либо читать сочинение о здоровье больных людей?
Друг. Да, конечно.
Сократ. Знаешь ли ты, какое искусство породило это писание?
Друг. Знаю — врачебное.
Сократ. Итак, называешь ли ты врачей знатоками в этом предмете?
Друг. Называю.
Сократ. Ну а знатоки об одном и том же думают одинаково, или одни считают одно, другие — другое?
Друг. Мне кажется, они думают одинаково.
Сократ. Только ли эллины думают одинаково с эллинами о том, что они знают, или же и варвары с варварами, а также с эллинами?
Друг. В высшей степени неизбежно, чтобы знатоки — будь то эллины или варвары — были единодушны в своих суждениях.
Сократ. Ты отлично ответил. И так должно быть всегда?
Друг. Да, всегда.
Сократ. Значит, и врачи пишут о здоровье то, что они считают существующим?
Друг. Да.
Сократ. А ведь эти сочинения относятся к врачебному искусству и представляют собой для врачей законы лечения.
Друг. Да, они относятся к искусству врачевания.
Сократ. Значит, сочинения по земледелию — это законы землепашцев?
Друг. Да.
Сократ. А кому принадлежат сочинения и узаконения по разбивке садов?
Друг. Садовникам.
Сократ. Значит, это у нас садоводческие законы?
Друг. Да.
Сократ. Законы тех, кто умеет надзирать за садами?
Друг. Как же иначе?
Сократ. А ведь садовники — знатоки своего дела.
Друг. Да.
Сократ. Ну а кому принадлежат сочинения и законы, касающиеся приготовления приправ?
Друг. Поварам.
Сократ. Значит, это поварские законы?
Друг. Да, поварские.
Сократ. По-видимому, это законы тех, кто разбирается в приготовлении пищи?
Друг. Да.
Сократ. Значит, повара, как они это и утверждают, являются знатоками?
Друг. Да, они — знатоки.
Сократ. Ладно. Ну а кому же принадлежат сочинения и законы по управлению государством? Разве не знатокам государственного правления?
Друг. Мне кажется, да.
Сократ. Являются ли знатоками в этом деле политики и люди, обладающие царской властью, или кто-то другой?
Друг. Нет, именно они.
Сократ. Следовательно, то, что люди называют законами, это политические сочинения царей и благородных мужей.
Друг. Ты прав.
Сократ. С другой стороны, знатоки ведь не пишут об одном и том же то одно, то другое?
Друг. Нет, конечно.
Сократ. И они ведь не станут всячески изменять установления, относящиеся к одному и тому же?
Друг. Разумеется, нет.
Сократ. Итак, если мы увидим, что некоторые из них в каких-то случаях это делают, назовем ли мы подобных людей знатоками или скорее невеждами?
Друг. Конечно, невеждами.
Сократ. Значит, мы назовем законным лишь то, что правильно, будь это во врачевании, в поварском или садоводческом деле? Друг. Да.
Сократ. А то, что неправильно, мы уже не назовем законным?
Друг. Ни в коем случае.
Сократ. Ведь оно является незаконным.
Друг. Неизбежно.
Сократ. Значит, и в сочинениях о справедливом и несправедливом, а также в целом об устроении государства и о том, как следует им управлять, правильное будет царским законом, неправильное же не будет тем, что считается законом у знатоков: ведь оно беззаконно.
Друг. Это верно.
Сократ. Следовательно, мы верно признали, что закон — это нахождение существующего.
Друг. Очевидно.
Сократ. Рассмотрим же в отношении него и следующее: кто из знатоков разбрасывает по земле семена?
Друг. Землепашец.
Сократ. Он же и решает, какие семена подходят какой земле?
ДРУГ. Да.
Сократ. Следовательно, землепашец — хороший распорядитель посева и его законы и установления в этом деле правильны?
Друг. Да.
Сократ. Ну а кто является достойным распорядителем музыкального сопровождения песен и распределяет его подобающим образом? И чьи законы при этом верны?
Друг. Законы флейтиста и кифариста.
Сократ. Значит, тот, кто более других в этом сведущ, является и самым лучшим флейтистом?
Друг. Да.
Сократ. А кто наилучшим образом распределяет питание для человеческих тел? Не тот ли, кто предписывает им подходящую пищу?
Друг. Да.
Сократ. Следовательно, его установления и законы — наилучшие, и тот, кто в этих законах наиболее сведущ, является здесь самым достойным распорядителем.
Друг. Несомненно.
Сократ. И кто же это такой?
318 Д р У г. Учитель гимнастики.
Сократ. Он лучше других умеет распоряжаться человеческим стадом в отношении тела?
Друг. Да.
Сократ. Ну а как будет имя тому, кто лучше всего умеет распоряжаться стадом мелкого скота?
Друг. Пастух.
Сократ. Значит, для мелкого скота наилучшими будут законы пастуха?
Друг. Да.
Сократ. А для быков — законы волопаса?
Друг. Да.
Сократ. Ну а чьи законы будут лучшими для человеческих душ? Разве не законы царя? Скажи.
Друг. Да, я это подтверждаю, ь Сократ. И хорошо делаешь. А можешь ли ты сказать, кто из древних был достойным законодателем в игре на флейте? Возможно, тебе не приходит на ум, но я, если хочешь, тебе напомню.
Друг. Да, напомни, пожалуйста.
Сократ. Такими знатоками слывут Марсий и его любимец — фригиец Олимп.
Друг. Это правда.
Сократ. Ведь божественна и музыка, исполнявшаяся ими на свирели,— более божественна, чем у других; только она трогает души и показывает, что в ней принимают участие боги; и в наше время только их музыка сохранилась как музыка богов.
Друг. Истинная правда.
Сократ. Ну а кто из древних царей считается достойным законодателем — тем, чьи уложения и сейчас сохраняются как божественные?
Друг. Мне невдомек.
Сократ. Разве ты не знаешь, у кого из эллинов в ходу древнейшие законы?
Друг. Ты, значит, говоришь о лакедемонянах и законах Ликурга? 5
С о к р а т. Да им, быть может, нет еще и трехсот лет, или же они немногим старше. Но из этих законоположений откуда явились лучшие? Ты знаешь?              d
Друг. Говорят, что с Крита 6.
Сократ. Значит, критяне пользуются древнейшими законами среди всех эллинов? Друг. Да.
Сократ. А ты знаешь, кто были лучшие цари Крита? Минос и Радамант, сыновья Зевса и Европы, и им-то и принадлежат эти законы 7.
Друг. Говорят, мой Сократ, что Радамант был справедливым мужем, Минос же был жесток, суров и несправедлив 8.
Сократ. Ты, мой добрейший, вспоминаешь аттический миф, из трагедии 9.
Друг. Как? Разве не таким слывет Минос?
Сократ. У Гомера и Гесиода — нет. А ведь они больше заслуживают доверия, чем все трагические поэты, вместе взятые: ты ведь утверждаешь это с их слов.
Друг. Но что же говорят о Миносе Гомер и Гесиод?
Сократ. Я скажу тебе, дабы ты не кощунствовал, подобно многим. Ведь нет ничего более кощунственного и требующего наибольшей воздержности, чем оскорбление богов словом или делом; во вторую очередь надо остерегаться оскорблять божественных людей. Всегда нужно соблюдать великую осмотрительность, если ты намерен выразить порицание или воздать хвалу человеку — дабы не ошибиться. Во имя этого надо учиться 319
различать достойных и скверных людей. Божество гневается, когда кто-либо порицает того, кто подобен богу,— это ведь человек достойный — или хвалит того, кто богопротивен. Не думай, будто есть священные камни, деревянные предметы, птицы и змеи, но не бывает священных людей: самое священное — это хороший человек, а самое скверное — человек дурной.
И по поводу Миноса, поскольку его прославляют ь Гомер и Гесиод, я скажу, что ты, будучи человеком, не смеешь оскорблять словом героя, сына самого Зевса. Гомер, говоря о Крите, что там живет много людей и находятся «девяносто городов», продолжает рассказывать:
Был там город великий Кносс, а в нем царствовал Минос.
Девятилетний, с Зевсом могучим общаясь .
Гомер воздает эту краткую хвалу Миносу, и более он не сочинял ничего похожего ни о ком из других героев. А то, что Зевс — учитель мудрости 11 и искусство его прекрасно, он заявляет во мноих местах, не только здесь. Он говорит, что в [каждый] девятый год [своего царствования] Минос беседовал с Зевсом и отправлялся к нему с намерением у него учиться |2, поскольку Зевс учит мудрости. И так как подобную честь — быть учеником самого Зевса — Гомер не приписал более никому из своих героев, но одному только Миносу, похвала его а поразительна. А в «Одиссее», в «Жертвоприношении теням», Гомер изображает Миноса, творящего суд, с золотым скипетром в руке 13; речь идет здесь именно о Ми- носе, а не о Радаманте: Гомер не только в этом месте, но и нигде больше не изображает Радаманта ни судьею, ни собеседником Зевса. Поэтому-то я и говорю, что наивысшую хвалу Гомер воздал Миносу. Ведь нельзя превознести кого-либо выше, чем сказав, что он, будучи сыном Зевса, единственный из детей Зевса был также его учеником. Именно это означают слова:
Царствовал девятилетний, с Зевсом могучим общаясь.
Они повествуют о том, что Минос был другом и собеседником Зевса. Ведь слово оагоі означает «беседы», а oaristes — это товарищ по рассуждениям. Следовательно, каждый девятый год Минос посещал жилище Зевса м, чтобы поучиться одному и отчитаться в другом — в том,
чему он обучился у Зевса в предыдущее девятилетие. Некоторые толкуют слово oaristes как «сотрапезник» и «соучастник забав» 15 Зевса, но можно привести доказательство того, что эти толкователи несут вздор: хотя и элли- 320 нов и варваров живет на Земле великое множество, никто из них не воздерживается от пиршеств и такой забавы, как винопитие, кроме критян и лакедемонян, научившихся этому у критян. На Крите среди законов, установленных Миносом, существует один, запрещающий совместную попойку до опьянения |6. Но ведь ясно: то, что Минос считал прекрасным, это он и предписывал своим согражданам в виде закона. Не может же быть, чтобы он, как последний из людей, считал верным одно, ь а делал другое вопреки своим убеждениям. Поэтому-то его общение с Зевсом и было тем, что я говорю: целью его были рассуждения ради воспитания в добродетели. С тех пор как Минос установил законы для своих сограждан, Крит, а также Лакедемон во все времена процветают — стоило им только начать пользоваться этими законами, ибо они божественны 17
Радамант был достойным мужем, коль скоро его учил Минос, однако он воспринял от него царское искусство не полностью, но лишь его служебную часть, а именно умение вершить суд: поэтому-то он и слыл справедливым судьей 18. Минос использовал его как стража законов в столице, в остальных же местах острова таким стражем был Талое |9. Последний три раза в год обходил все селения, блюдя в них законы, которые были записаны на медных табличках и отсюда получили наименование «медных». И Гесиод рассказывает о Миносе подобные вещи. Упомянув его имя, он говорит:              d
Царственнейшим он родился средь смертных царей
величайших,
Множеством повелевал кругом обитавших народов,
Скипетр Зевеса держал и правил с ним городами20.
Говоря о «скипетре Зевеса», Гесиод имеет в виду не что иное, как воспитание Зевса, с помощью которого Минос правил Критом.
Друг. А откуда же, мой Сократ, взялась эта молва о Миносе — будто он был суров и неотесан?
Сократ. Если ты, мой достойнейший друг, будешь рассудителен, ты и сам станешь остерегаться — как и всякий другой, кому дорога добрая слава,— навлечь
на себя ненависть какого-нибудь поэта. Ведь поэты всемогущи в отношении молвы: они могут создать человеку любую славу, либо превознося его, либо, напротив, браня в своих сочинениях. Минос сделал ошибку, пойдя войной против нашего города, славящегося великой мудростью и разнообразными поэтами, творящими как 321 в других видах поэзии, так и особенно в трагическом. Ведь трагедия существует у нас издревле, она берет начало не от Феспида, как думают, и не от Фриниха 21, но, если ты хорошенько поразмыслишь, ты обнаружишь, что это — древнейшее изобретение нашего города: трагедия — самая народная и увлекающая души поэзия; в ней-то мы и отмщаем Миносу за то, что он принудил нас платить ему тогда дань. Вот какой промах допустил Минос, вызвав нашу ненависть, и потому (я отвечаю на ь твой вопрос) он обрел среди нас эту дурную славу. В то же время вернейшим знаком того, что он был человеком достойным и уважавшим законы и, как мы говорили раньше, хорошим пастырем и распорядителем, служит нерушимость его законов, в которых он правильно и по истине определил сущность управления государством.
Друг. Мне кажется, мой Сократ, ты молвил верное слово.
Сократ. Так, если я говорю правду, не кажется ли тебе, что критяне — сограждане Миноса и Радаманта — пользуются древнейшими законами?
Друг. Да, это очевидно.
Сократ. Они оказались достойнейшими законо- с дателями из древних, пастырями и наставниками людей, подобно тому как Гомер называет хорошего военачальника «пастырем народов» 22.
Друг. Это очень хорошо сказано.
Сократ. Смотри же, во имя Зевса — покровителя дружбы 2з: если бы кто спросил нас, что это такое, с помощью чего хороший законодатель и пастырь, отдавая распоряжения в отношении тела, делает его более крепким, ответили бы мы верно и кратко, что это питание и работа, причем, увеличивая одно и упражняя человека в другом, законодатель восстанавливает само его тело 2\
Друг. Да, это верно, d Сократ. А если бы этот человек вслед за тем спросил: «Ну а с помощью чего же именно хороший законодатель и пастырь, уделяя это душе, делает ее более добродетельной?» — что ответили бы мы, не посрамив ни самих себя, ни свой возраст?

Друг. Я пока не знаю, что мне сказать.
Сократ. Однако постыдно будет для души каждого из нас оказаться невежественным в том, в чем заключено как добро, так и зло, в то время как мы усмотрели все, относящееся к телу и к остальному.
 
<< | >>
Источник: А. Ф. ЛОСЕВ. ПЛАТОН. Диалоги. «Мысль » Москва —1986. 1986

Еще по теме Сократ и его друг:

  1. Лисимах, Мелесий, Никий, Лахет, сыновья Лисимаха и Мелесия, Сократ
  2. 2. ПЛАТОН ДО ВСТРЕЧИ С СОКРАТОМ
  3. Сократ, Критон
  4. Лисимах, Мелесий, Никий, Лахет, сыновья Лисимаха и Мелесия, Сократ
  5. Сократ и его друг
  6. Калликл, Сократ, Херефонт, Горгий, Пол
  7. Гермоген, Кратил, Сократ
  8. АПОЛОГИЯ СОКРАТА
  9. Аполлодор и его друг
  10. Сократ, Федр
  11. Евклид, Терпсион, Сократ, Феодор, Теэтет
  12. Сократ, Протарх, Филеб
  13. политик   Сократ, Феодор, Чужеземец, Сократ-младший
  14. Сократ и его друг
  15. Гермоген, Кратил, Сократ
  16. Аполлодор и его друг
  17. Сократ, Федр
  18. Евклид, Терпсион, Сократ, Феодор, Теэтет
  19. Сократ, Протарх, Филеб