Заключение

505

17 Д.

Поняв все, что здесь изложено, скажем себе ясно, что это именно все, что мы постигаем, и что невозможно, чтобы мы постигали иначе. Скажем себе также, что мы — необходимо то, что мы постигаем, и мы легко согласимся с тем, что мы — истина. Но все же каким образом мы то, что мы постигаем? Подобно тому, как мы — что было уже показано — только потому имеем представления и воспоминания об отдельных вещах, что мы более или менее они, подобным же образом (причем одно без другого невозможно) мы только потому имеем представление о вещах вообще, мы их только потому постигаем, что мы — они же, поскольку мы неотделимы от них всех [175]*.

Взглянем на себя согласно истинным началам, и мы увидим, что мы способны познавать то, что мы называем вещами мира сего, лишь несовершенно, но что мы знаем в совершенстве все, что выходит за пределы этих вещей, все, что есть истина первичная; что понятие первично истинного одинаково у нас всех; что понятие о нем и оно само — одно и то же и что нужно было лишь его нам выявить, придать ему такое физическое существование, только еще более совершенное, какое я ему придаю, чтобы сделать его для нас чувственно воспринимаемым.

Истина и выявление ее — две вещи разные, как я доказал. Истина существует сама по себе, а выявление ее лишь относительно и относительно, оно в частности по отношению к людям. Отсюда следует, что для выявления своего она зависима от нас, что, поскольку она выявляется, она может быть лишь условной истиной, и я это признаю. Но я ее выявляю этим же признанием, которое есть истина, из нее вытекающая, и тем самым припираю пирронизм к стенке.

Первым проявлением здравого смысла было бы, бесспорно, выявление метафизической и моральной истины, если бы люди знали, как ее выявлять, но передавать от отдов к детям это знание можно было бы только в отношении метафизической истины, так как наши нравы были бы такими, какими им надлежит быть. А как легко было бы эти нравы передавать, когда они устанавливались бы самим здравым смыслом и неизвестны были бы все ложные системы и басни, существующие в ущерб истине! Это не составляло бы тогда такого сложного труда[176]*, каким это было для меня.

Догматизм в том нелепом виде, в каком он существовал до сих пор, всегда и с полным основанием возмущал многих; но ему не следовало делать из них определенных и гнусных пирронистов, какие встречаются слишком часто. Следствовать должно было только мудрое сомнение, и я по опыту знаю, что Истина легче всего находит доступ именно в головы, в которых обитает такое сомнение.

Философы, утверждающие, будто сущность вещей должна необходимо оставаться неведомой и недоступной (система, на первый взгляд кажущаяся тем более обоснованной, как она ни абсурдна, чем меньше это якобы неведение допускало надежды на то, чтобы быть преодоленным после бесплодных попыток его преодолеть), — эти философы уверяют, будто мы не можем получать через физические субстанции, воспринимаемые нашими чувствами, четкого понятия о том, что такое субстанция, и будто им никогда не удавалось выяснить для самих себя, что такое субстанция. Они из своего невежества сделали невежество необходимое и непреодолимое, чтобы им не приходилось краснеть, не зная о сущности вещей больше, чем все другие люди[177]*.

Наше физическое и метафизическое существование всегда признавалось, хотя и рассматривалось неправильно. Отсюда допускаемое двоякое отношение человека к чувственным существам и к богу.

Метафизическая Истина, как в том могли убедиться, очищает своим выявлением все метафизические системы, очищает их таким образом, что они все в нее входят, какими бы противоположными они друг другу ни казались. Она доказывает, что универсальное a parte mentis и универсальное a parte rei в точности одно и то же; что наша чувствительность — лишь функция нашего организма, так же как и наш ум; что всякий отдельный организм есть часть общего, каковым является Целое; что ни в одной части Целого нет никакого отрицания чувствительности, жизни, животности или чего бы то ни было, а есть лишь более и менее, от чрезвычайного более до крайнего менее; что ощущение и представление наше о предметах — лишь те же предметы, поскольку они нас составляют, поскольку они действуют на наши части, постоянно действующие одни на другие; что отсюда — память, ум, суждение и пр., которые суть не что иное, как само это действие, самый этот состав. Метафизическая истина доказывает, что Все взаимно и непрестанно составляется в Целом, каковое есть универсальное составное, что вообще метафизическое и физическое, общее и частное, Целое и его части существуют лишь по отношению, по сравнению, что они лишь отношение, лишь сравнение. Она показывает, что все представления, какие человек себе составил о боге до сотворения, о боге-творце, извлекающем существа из небытия, о нашем отношении к нему, о троице-единстве, о душе, о санкции для нравов и пр., — что все эти понятия имеют свой корень в этой истине, дурно рассмотренной, дурно выявленной, — что неизбежно было на первых порах, — в ней одной, которая есть мы и прочие существа, взятые в смысле метафизическом, то есть взятые в том, что делает нас в строгом смысле равными, в том, что в строгом смысла общо нам всем, в том, что в строгом смысле нас связывает одних с другими таким образом, что в результате получается лишь одно бытие, которое едино или единственно, которое есть конечное или бесконечное, существование положительное или Ничто, Целое или Все в зависимости от того, рассматривать ли его в отношении или без отношения[178]*.

Я полагаю, что сказал достаточно, а быть может, даже больше, чем следовало, чтобы за несколько часов чтения ознакомить с истинами, которые ,мне удалось извлечь из ты^ы, в которую их поверг абсурд, лишь ценою многолетних трудов, и чтобы заставить всякого разумного человека согласиться с тем, что истины эти не оставляют желать ничего, кроме, пожалуй, более удачной формы их изложения; что истины эти дают ответ на все; что нет такого коренного вопроса, который бы ими не разрешался, и что они одни силой своей первичной очевидности могут обратить мир, каков он есть, в мир, каким он должен быть.

Сила этих истин заключается в их единстве, в их идентичности, благодаря которой нельзя одну из этих истин принять или отвергнуть, не приняв или не отвергнув и все остальные, и в том, что нельзя их отвергнуть, не отрицая всего, что доказано всемирным опытом, всего, что постигается, и в том, что даже из отрицания этих истин вытекает их утверждение, если только их желают отрицать путем рассуждения.

Когда уничтожается абсурд, остается Истина; когда разрушаются ложные нравы, остаются нравы истинные.

Меня прочли. Пусть меня перечтут, как бы глубоко ни были убеждены. Мысли, столь новые, как только что предложенные, требуют того, чтобы с ними освоиться.

ПРИМЕЧАНИЯ УКАЗАТЕЛИ