II (Составление сводов)

Приступая к работам по Своду законов и лично начертав оглавление отдельных частей*(38), Сперанский полагал закончить порученное ему дело в течение первых трех лет царствования Августейшего инициатора всего труда.

Почти не ошибившись в сроке, поскольку дело касалось самого образования статей Свода, - к 1 января 1830 г. все своды уставов были закончены*(41), - он не ожидал, что почти столько же времени потребуется в общей сложности на ревизию их в местах управления. Неудивительно поэтому то нетерпение, которое сквозит в некоторых всеподданнейших докладах Сперанского о ходе дела в ревизионных комитетах, для коих окончательным сроком работ было поставлено 1 июня 1830 года. Но в половине 1832 года, на 7-м году после учреждения Второго Отделения, и эта часть работы - исправление по замечаниям комитетов и дополнение по успевшим последовать с 1826 г. по 1 января 1832 г. новым узаконениям - получила свое завершение. "Седьмилетние непрерывные труды" по составлению Свода под собственным ведением Императора, о которых говорит манифест 1833 года, труды, составлявшие, по словам Сперанского*(42), "ежедневное, непрерывное, единственное упражнение избранных к тому чиновников", оставили в архиве Второго Отделения сравнительно скудные следы.

Значительную часть того, что сохранилось от этого времени, следует разыскивать в составе тех разного свойства бумаг и материалов, которые после смерти Сперанского перешли из его личного кабинета в архив Второго Отделения и находятся ныне в архиве Государственного Совета*(45), а отчасти и среди рукописей Сперанского, хранящихся в Императорской Публичной Библиотеке*(46), и туда же перешедших бумаг одного из близких его сотрудников Репинского. Все это наследие еще ждет своего разбора и своих исследователей*(47).

При такой разрозненности и неполноте сохранившихся материалов весьма затруднительно произвести окончательное суждение, возникал или не возникал у непосредственных участников этого громадного труда вопрос о будущей силе Свода или хотя бы о способе утверждения производимой ими работы. Впредь до обнаружения в будущем, когда весь сохранившийся материал - смеем надеяться - подвергнется систематизации, прямых в ту или другую сторону данных, остается только сопоставить те немногие указания об отношении к источникам, какие встречаются в материалах, успевших сделаться достоянием юридической литературы или зарегистрированных в делах архива Государственного Совета.

Известно, что 24 апреля 1826 г., в первом собрании чинов вновь образованного Второго Отделения, Сперанский читал и объяснял составленное им "наставление" о порядке трудов Отделения*(48).

Давая, несколько лет спустя, руководящие указания для проверки произведенных работ, Балугьянский в утвержденных им 21 февраля 1831 г. "Правилах, наблюдаемых при исправлении Сводов"*(49), вновь настаивает на "верности изложения", требуя (ст. 10) поверки содержания текста с приведенными под ним узаконениями и отмечая, что сие есть главная работа редактора, на которую ему должно обратить величайшее внимание.

"Слог исправить там только, где примечены будут в нем какая-либо неясность или слова слишком старыя и невразумительныя, сохраняя однакоже оныя, если они не заменены в последующих узаконениях новыми, ставя изъяснение оных в скобках" (ст. 16). "Вообще держаться слов закона со следующими ограничениями: а) древний слог перевести на слог законов последующих времен; б) если указ содержит в себе самую сущность текста, то и прописать оный с наблюдением предыдущаго замечания; в) доводы к изданию закона, если бы где-либо в настоящем изложении они вкрались, отменить, разве бы без них законоположение было непонятно; г) если встретятся две статьи Свода одинаковыя или повторительныя, то их соединить в одну, но с строгим наблюдением, чтобы ничего существеннаго выпущено не было" (ст. 17).

Нетрудно видеть, что при всем стремлении сохранить близость к источникам эти правила открывали довольно широкую возможность, хотя бы и чисто внешнего, усовершенствования.

В позднейшее время, когда все работы по Своду уже были выполнены, Сперанский, давая отчет по этому труду, был менее определенен, не упоминая, например, ничего о допущенных при составлении и, по сущности дела, совершенно неизбежных обобщениях, а равно и об отступлениях от языка подлинников. Так, в 1832 году, в составе одной из записок в Государственный Совет*(50) и вслед за тем в своем "Обозрении исторических сведений о Своде законов"*(51) Сперанский свидетельствует, что изложение статей должно было производиться "теми же словами, как стоят в тексте", а если они составляются из многих указов, то "или словами главнаго указа, с нужным из других дополнением, или другими словами, но в полном, совокупном их смысле и по возможности близко к тексту".

Сокращений, однако, при этом не допускалось, ибо правила Бэкона "о сокращении слишком многословных и обширных законов" принято было, по словам "Обозрения" (что вполне согласуется и с приведенными выше правилами Балугьянского), лишь в смысле исключения из Свода тех частей закона, которые содержат изложение дела или случая, подавшего повод к закону, и рассуждений и уважений, бывших в виду при постановлении закона, но не в смысле лучшего и сокращенного изложения самого текста закона.

Вот меры и приемы, преподанные руководителями Второго Отделения своим сотрудникам для сохранения "единства закона". Фотографическая точность воспроизведения всего без исключения материала ими не достигалась уже по одному тому, что вышеприведенные правила допускали изложение содержания многих до одного предмета относящихся указов по их совокупному смыслу. Тем не менее, более исчерпывающих правил для сохранения если не буквы, то, во всяком случае, смысла и действительного содержания источников едва ли можно было преподать. Следуя им в точности, сотрудники Сперанского могли закрывать глаза перед всякими у них возникавшими вопросами о несовершенствах редакции, пробелах и т.п. и, во всяком случае, не видеть необходимости особого санкционирования той все-таки иногда лишь производной формы изложения, которая у них получалась*(55).

Сохранилось, однако, свидетельство, что Сперанский соединял с работой редакторов и другие ожидания. Он предложил чиновникам, "если они заметят в течение работ своих неясность или неполноту наших законов, или, по соображению с другими уложениями, откроется им недостаток какой-либо части нашего узаконения, отмечать о том на особом листе"*(56). Такого рода заметки могли иметь назначение: или, как справедливо уже указывалось в литературе*(57), в качестве материала для составления уложений, или же для внесения соответствующих законодательных представлений в Государственный Совет, чтобы состоявшимися законами пополнить составляемый Свод, - чему, действительно, и были примеры в 1830-1832 годах*(58). При таком разделении свода и уложения могло, пожалуй, и не возникать вопроса, в каком порядке вырабатываемый текст будет сделан обязательным.

Каждый законченный труд, после просмотра его Сперанским, представлялся "на Высочайшее благоусмотрение"*(59). Конечно, это не имело того значения, что проекту испрашивалось Высочайшее утверждение или хотя бы предварительное Высочайшее одобрение. Подобное представление являлось лишь актом отчетности перед Государем, как и те мемории, которые ему представлялись еженедельно Сперанским о занятиях чиновников.

Доводил ли Сперанский до сведения Государя о тех сомнениях при составлении статей, которые не могли не возникать у его сотрудников при работе и у него самого при проверке их труда, этого пока не установлено. Весьма возможно, что особых докладов об этом не производилось, потому что все проекты должны были пройти через ревизию комитетов в подлежащих ведомствах, и только тогда могла оказаться действительная надобность решающего слова при разногласиях. Предвиделись ли Сперанским такие разногласия в тот момент, когда он предлагал учреждение этих комитетов, сказать трудно. Как видно из всеподданнейшей его записки "о пользе Свода и употреблении", составленной в самый разгар работ, от 14 января 1828 г.*(60), Сперанский представлял себе введение Свода в употребление немедленно после удостоверения посредством особой комиссии "в его точности", т.е. после ревизии, имевшей заменить собой то "утверждение подлежащею властью", которого требовали правила Бэкона при составлении corpus legum*(61). Весь вопрос для Сперанского в то время, при составлении названной записки по поводу окончания проекта Свода гражданских законов, заключался лишь в том, ввести ли Свод в употребление именно в виде "свода", или же принять Свод основанием к скорейшему составлению уложений судебных законов. Все личные симпатии его лежали на стороне уложений; своды он считал лишь необходимой "срединой" перед уложением. Эти предположения (отражение которых можно усмотреть, в отношении "земских законов", уже в "Наставлении о порядке работ" 1826 г. и в записках, представленных Императору еще до образования Второго Отделения)*(62) выразились, между прочим, в составленном Сперанским тогда же, в 1828 году, Высочайшем рескрипте на имя кн. Долгорукого*(63). В нем высказана была мысль - в выражениях, совпадающих с употребленными в составленном около того же времени "Введении к Своду гражданских законов"*(64), - что Своды законов гражданских должны "служить основанием к уложению"; чем будет "полнее и точнее" свод, "тем и уложение может быть совершеннее"*(65). Сохранились указания, что в 1828 году действительно приступлено было и к самому составлению уложения гражданским законам*(66).

Если, таким образом, можно считать доказанным*(67), по крайней мере, в отношении к Своду законов гражданских, что Сперанский пребывал в уверенности близкой замены составленного Свода утвержденным законодательной властью новым уложением, - может быть, даже ранее, чем Свод этот вообще вступит в силу, то не следует удивляться тем вольным и невольным отступлениям от содержания первоисточников, которые найдены исследователями в составе 1-й части X тома и происхождение которых они склонны объяснить заимствованиями из французского либо австрийского права или из предшествовавших кодификационных трудов барона Розенкампфа*(68).

Но и помимо тех дополнений к тексту существовавших законов, которые вызывались требованиями систематики или являлись плодом искавшего теоретических обобщений ума Сперанского*(69), отступления от источников если не по существу, то по форме были неизбежны как по свойству правил, преподанных для составления выписок и для образования статей, так не менее того уже ввиду необходимости написать Свод законов единообразным современным языком, взамен устаревшего и иногда малопонятного языка памятников двух предшествующих столетий. Достаточно в этом отношении сравнить статьи действующего Свода законов, показанные в цитатах основанными на Уложении царя Алексея Михайловича 1649 года, с текстом и содержанием подлежащих статей этого Уложения, чтобы убедиться в невозможности буквального воспроизведения этих мест в Своде. Наконец, составители Свода совсем и не скрывали вносимых ими, по соображениям систематики, новшеств. Если открыть издание 1832 года, то весьма часто статьи его оправданы, вместо ссылок на цитаты, такими объяснениями: основана на соображении частных примеров, явствует из существа таких-то узаконений, основана на обычаях, или же еще менее определенным указанием: см. ниже*(70). Встречаются также статьи (напр., Осн. зак. Ст. 53), правила которых оправданы в цитатах только "примерами", причем здесь же перечисляется ряд таких примеров, и статьи без всяких ссылок на узаконения.

Но, как ни естественны были, по условиям работы, случаи сознательного или бессознательного правотворчества кодификаторов 1826-1830 годов и хотя размеры этого творчества никогда не шли так далеко, чтобы уничтожить какие-нибудь существующие нормы*(71), во всяком случае, приходится признать, что работа по Своду 1832 года не была простым воспроизведением источников, а являлась, хотя Сперанский и не хотел этого признать*(72), истолкованием существующего права. И уже по одному сему, по современным взглядам, сообщение действующему праву такой новой формы (structura nova veterum legum) требовало уподобления законных книг новому закону и соответствующего санкционирования. Правда, число статей, образованных "по собственному соображению редакторов", впоследствии, в стадии проверки сводов в ревизионных комитетах, значительно сократилось*(73). Но если в этом отношении деятельность комитетов способствовала приближению Свода к его источникам, то с другой стороны эти же комитеты внесли в Свод законов начало, не согласовавшееся с заданием его быть сборником одних только законов, вследствие включения в Свод по настоянию ревизионных комитетов, учрежденных при департаментах, целого ряда циркулярных предписаний министров*(74). Если этим предписаниям предстояло присвоить ту силу, какую имели внесенные в Свод из Полного Собрания Законов Высочайше утвержденные постановления, то для сего требовался, очевидно, особый акт законодательной власти, или для каждого из них порознь, или общий для всего Свода.

Переходим к ближайшему рассмотрению деятельности комитетов, действительно приведшей к постановке общего вопроса о силе будущего Свода законов.