<<
>>

§ 1. Антропологическая лингвистика

Нынешняя лингвистическая парадигма называется интегральной, т.к. характеризуется отсутствием доминирующего направления, школы, метода. При всем их многообразии, теоретической и методологическом разнице, они во многом объединены признаком антропологизма (антропоцентризма), поэтому часто современную лингвистику именуют антропологической.
В узком смысле антропологической предлагается называть лингвистику, занимающуюся проблемами языка и человеческого тела, прежде всего такого его атрибута как мышление. В 2004 г. в г. Белостоке прошла международная конференция «Язык и культура», на которой был подписан Белостокский манифест, где указываются предпосылки возникновения и основные характеристики антрополингвистики. Основная проблема – эволюция мышления и ее отражение в языке[293].

Антропологизм – феномен постнеклассической науки. Классическая научная рациональность (ХVII-начало ХХ в.) исключала из результата познания все субъективное, что привносится в описание человеком или средствами познания. Неклассическая (первая половина ХХ в.) допустила определенный субъективизм как реальный и часто неустранимый фактор исследования. Новый идеал научной рациональности складывается в постнеклассической науке (конец ХХ в.). В дополнение к учету влияния на результат исследования используемых средств и методик постнеклассическая рациональность определяется еще и через ценностно-целевые установки исследования. Методология современной лингвистики основана на новом, постнеклассическом понимании содержания научного исследования.

Основа антропологической лингвистики – гумбольдтианство. В качестве родоначальника современной европейской теоретической лингвистики В. фон Гумбольдта без большого преувеличения можно считать нашим современником. Лингвистика ХХI в. плодотворно разрабатывает лингвофилософское наследие великого немца, на богатом языковом материале эмпирически подтверждая его научно-философские интуиции.

Смена научной парадигмы происходит в 1950-х гг. В 1957 г. вышла работа американского лингвиста Н. Хомского «Синтаксические структуры», в которой вводится понятие языковой способности человека и языковой компетенции говорящего. Американский психолог и лингвист Дж. Миллер расценил изложенные в книге идеи как «когнитивную революцию в теоретической лингвистике»[294]. Теория генеративной грамматики не преодолевает рамок формального подхода. Новаторство Хомского не столько в антропоцентризме, сколько в исследовательском подходе. Суть его интеллектуальной и методологической революции – замена таксономического (др.-греч. τάξις ‘строй, порядок’ и νόμος ‘закон’) подхода на генеративный. Структуралисты всегда исходят из самого языкового материала. Они описывают отрезки текста, последовательно вычленяя из него языковые единицы. Хомский за основу изучения языка взял не языковой материал, а абстрактную синтаксическую схему, позволяющую порождать и интерпретировать бесконечное число конкретных предложений.

Антропоцентризм Хомского и его американских последователей ограничен абстрактной схемой «Человек вообще». Еще в 20-е гг. советские лингвисты рассматривали язык с точки зрения его социальной дифференциации гораздо более предметно. В американской лингвистике человек понимается очень обобщенно. Изучается либо человеческая способность говорить, либо человек говорящий описывается с позиций американского этноцентризма. Ярким примером последнего могут служить постулаты общения П. Грайса, характерные прежде всего для американских речевых стратегий[295]. Справедливости ради отметим, что генеративная грамматика, в своем первоначальном варианте представлявшая собой абстрактную схему английского синтаксиса, в 1970-1990-х гг. подверглась значительной корректировке. Целью ее была попытка примирить типологически разнородные языки с «универсальной» моделью Хомского. Таким образом, недостатком генеративной грамматики является игнорирование национально-специфической и культурно-исторической составляющей языковой личности.

Отметим еще одно принципиальное расхождение Хомского с антропоцентризмом. Генеративизм – типично картезианское, позитивистское направление. Он придерживается принципа методологического монизма, признающего научным только каузальный (причинный) способ объяснения естественных наук. Соответственно отрицается телеологический (целевой) тип объяснения, принятый в гуманитарных науках. Генеративизм стал разновидностью формального подхода. Формалисты объясняют языковые факты априорными аксиомами, т.е. можно сказать, не объясняют вовсе. У Хомского ни человеческий фактор, ни стремление к гуманитарному объяснению еще не стали краеугольным камнем методологии, какими они являются в современной антропологической парадигме.

В 1961 г. О.С. Ахманова отмечает, что «всё большее число дескриптивистов приходит к выводу о невозможности последовательного применения механистического или антименталистического принципа, за который в свое время с таким жаром, блеском и талантом ратовал Л. Блумфилд. Становится все более и более общепризнанным убеждение, что механицизм применим только на механическом же уровне в языке, т.е. на дифференциальном уровне. При переходе же на уровень семантический (не говоря уже о метасемиотическом) исследователь никак не может избежать обращения к значениям, идеям, социально обусловленным ситуациям, фактам или фантазиям, относящимся к человеческому бытию, – всему тому, на что реагирует человек и о чем он пытается говорить с себе подобными. Иными словами, оказывается, что изучить вполне «структуру языкового поведения» можно только, если рассматривать его как часть общего поведения человека»[296]. Антиментализм принципиально исключал из лингвистического исследования любой «психологизм», т.е. попытку привлечь к интерпретации языковых фактов понятия дух, духовная деятельность и т.п. Основываясь на концепции бихевиоризма, Л. Блумфилд и его последователи полагали, что всё поведение человека, в том числе речевое, может быть описано по схеме «стимул → реакция».

В.И.

Абаев в 1965 г. указал, что «сущность структурализма – не в системном рассмотрении языка, а в дегуманизации языкознания путем его предельной формализации»[297]. Статья была резкой и вызвала дискуссию на страницах журнала «Вопросы языкознания». Оказалось, что попытка решительно разделаться со структурализмом в духе 50-х не получает поддержки. Лишь в 80-е гг., на волне перестройки, происходит действительный поворот в советской лингвистике. Выходит ряд критичных по отношению к структурализму работ.

Н.Д. Арутюнова и Е.В. Падучева пишут о лингвистике 50-х гг.: «Она порывала связи с психологией, социологией, историей и этнографией. Расстояние между языкознанием и жизнью росло»[298]. То же самое отмечает В.В. Петров: «Несмотря на внутреннюю системность и упорядоченность, структурная лингвистика и логическая семантика имели один существенный недостаток – слабую связь с реальностью и практической деятельность людей. Все больше и больше назначение этих теоретических конструкций отдалялось от первоначально здравой цели – объяснения механизмов функционирования языка – и приобретало самодовлеющий характер»[299]. Т.В. Гамкрелидзе и В.В. Иванов в качестве эпиграфа к своей книге «Индоевропейский язык и индоевропейцы…» выбирают слова Р.О. Якобсона: «Апокрифический эпилог[300], который издатели «Курса» Соссюра добавили в кавычках, … следует отвергнуть с позиций современной лингвистики. Теперь мы понимаем язык как целое в самом себе и для себя, но одновременно и как составную часть культуры и общества».

Итак, закономерной реакцией на крайности структурализма становится смена научной парадигмы. Важно подчеркнуть, что научная революция не демонтирует предшествующей парадигмы. Она лишь предопределяет новые тенденции в деятельности ученых. Новая парадигма включают структурализм как один из возможных методов лингвистического исследования. Антропоцентризм не отказывается от системно-структурного анализа. Только при новом взгляде на язык его системная организация рассматривается как отражение внутреннего мира человека и общественных отношений.

Е.С. Кубрякова пишет: «При всем внешнем разнообразии представлений о языке современной лингвистике все же свойственно следование определенной системе общих установок. Таких принципиальных установок мы выделяем четыре, это: экспансионизм, антропоцентризм, функционализм, или, скорее, неофункционализм, и, наконец, экспланаторность»[301].

Экспансионизм – осуществление широких междисциплинарных исследований. Современная наука в целом характеризуется стремлением работать на границах разных дисциплин. В ХХ в. появились и продолжаются появляться лингвистические отрасли и самостоятельные дисциплины с двойными названиями – психо-, социо-, нейро-лингвистика, компьютерная, политическая, аксиологическая лингвистика и др. Все эти «лингвистики» объединены объектом. Они изучают фрагмент действительности, который называется языком. Различаются они предметом – той специфичной стороной языка, которая интересует данную дисциплину. Удобство структуралистского анализа соблазнило лингвистов первой половины ХХ в. Стремление научной мысли к строгой процедуре описания и формализованности выводов понятно, однако он не должно исключать другие стороны предмета.

Лингвистическое сообщество до сих пор весьма трепетно относится к системе языка как «единственному истинному объекту лингвистики» (Ф. Соссюр). А.А. Кибрик констатирует: «И в настоящее время большинство лингвистов продолжает полагать, что лингвистика должна изучать лишь фонемы, морфемы, слова, синтаксические конструкции и другие вербальные сегментные единицы, а выход за эти пределы неизбежно приводит нас в запретную или по крайней мере нереспектабельную область «паралингвистики». Между тем, становится всё более очевидно, что попытки принципиального отделения языка от коммуникации, мышления и поведения малоконструктивны, искусственны, обусловлены лишь логикой развития науки, но никак не самой природой вещей»[302].

Антропоцентризм предполагает языковую личность точкой отсчета для исследования языковых явлений. Исследовательские акценты переносятся с системы языка на его носителя. Ю.С. Степанов: «Язык создан по мерке человека, и этот масштаб запечатлен в самой организации языка; в соответствии с ним язык и должен изучаться» 1974, с. 15. Смысл “человек” входит в большое количество слов: имен артефактов, культурных растений, домашних животных, различных действий (рисовать, читать), психических состояний (гордиться, удивляться). Большaя часть лексики антропоцентрична тривиальным образом, т.е. смысл “человек” входит семантику как пресуппозиция, по умолчанию. Поэтому, например, вопрос С кем сражался князь Александр на Неве? подразумевает указание национальности людей. Ответ С людьми является тавтологией, а с этической точки зрения – насмешкой.

В новой парадигме актуально изучение «человеческого фактора» в языке, то есть рассмотрение языка с точки зрения человеческой деятельности, «человека в языке и языка в человеке» [Караулов 1987, с. 19].

Следствием антропоцентризма становится субъективизм исследования, выражающийся в легализации метода интроспекции, допустимости неоднозначности интерпретаций языковых фактов.

Метод интроспекции – субъективизм. Закрыть рот – * закрыть губы (в значении ‘сомкнуть’); * сомкнуть рот – сомкнуть губы. Сомкнуть можно парные предметы (створки окна). Нельзя смыкать непарные предметы: * сомкнуть хлеб с сыром, * книгу с газетой. Можно сомкнуть часть тела, допускающую контакт двух частей. Смыкаемые части должны состоять из мягких тканей, что обеспечивает взаимопроникающий (сомкнуть пальцы) или хотя бы плотный (сомкнуть руки, веки, сомкнуть ноги, бёдра). Нельзя *сомкнуть ногти, волосы. Допускается сомкнуть зубы, челюсти и лопатки, т.к. они мыслятся как парный орган.

Сомкнуть глаза осталось в языке лишь как фразеологически связанное сочетание не смыкать глаз. Нельзя сказать * он сомкнул глаза или *он сомкнул глаз. Видимо, возможность фразеологического сочетания не смыкать глаз обусловлена парностью предмета.

Эксперимент: сомкнуть руки – пальцы, ладони или собственно руки; в чем разница: как тихо! (удивление) и так тихо! (констатация) (хорошо, здорово).

(Нео)функционализм. Функционализм исходит из следующей методологической установки: свойства языка могут быть описаны только через обращение к понятию функции. Наиболее репрезентативным примером сущности функционализма могут быть «Тезисы Пражского лингвистического кружка» (1929), где язык определяется как функциональная и целенаправленная система средств выражения мысли.

Существует два наиболее общих аспекта исследований: 1) устройство языка выводится из его функций; 2) форма и семантика языковой единицы объясняются ее функциями. Структуралист отвечает на вопрос «как устроен язык?». Функционалист через описание функций пытается ответить на вопрос, почему он так устроен.

Современный функционализм очень многолик и объединяется на основе признания примата функции и ее объяснительной силы по отношению к языковой форме. В 1995 г. в США была проведена первая международная конференция по функционализму. На ней были представлены самые разнообразие направления.

Современный функционализм возрождает методологический принцип историзма, что является преодолением ограничений ориентированного на синхронию структурализма. Один из родоначальников дискурсивного подхода к синтакису американский лингвист Талми Гивон (р. 1936) выразил суть диахронического функционализма в грамматике афоризмом «сегодняшняя морфология – это вчерашний синтаксис». Во многих языках согласовательные аффиксы в глаголах происходят из потерявших самостоятельное ударение местоимений. Ср. др.-русск. сън им > съ ним.

Историзм у функционалистов наполняется новым содержанием. Эволюция лексики языка всегда была предметом лингвистики: греч. βους ‘бык’ > франц. b?uf ‘бык’. Во французском образовался целый ряд производных: bouffer (старое ‘есть бычье мясо’, соврем. ‘есть с жадностью’), bouffon ‘шут’. Последнее слово требует специальных разысканий. В греческом языке словом βουφόνος ‘убивающий быка’ назывался так называемый «городской пастух» – жрец Зевса. В Афинах разыгрывалось представление: быка обвиняли в том, что он ел жертвенные приношения с алтаря Зевса. После чего жрец должен был за это быка поразить[303].

Неофункционалисты попытались объяснить грамматику. По их мнению, грамматические формы мотивированы дискурсом (текстом). Крылатым стало высказывание Дж. Дюбуа[304]: «что говорящие делают чаще, то грамматика кодирует лучше». Грамматические формы понимаются в неофункционализме как результат закрепления наиболее частых случаев узуального употребления. Например, различные смысловые отношения между фрагментами текста со временем формализуются в виде стандартных синтаксических конструкций посредством закрепления за ними соответствующих союзов.

Функционализм тяготеет к экспансионизму. Он непосредственно связан с историей, психологией, социологией, статистикой, а также естественными науками.

Экспланаторность – стремление к объяснению языковых фактов, в отличие от чисто описательных задач. В 1986 г. В.И. Абаев пишет программную статью «Языкознание описательное и объяснительное. О классификации наук», где отдает предпочтение объяснению. Объяснение он понимает очень широко. Например, по Абаеву, фонология – объяснительная наука, а фонетика – описательная. Указание для позиционно чередующихся звуков объединяющей их фонемы следует считать объяснением поведения этих аллофонов.

Конечно, объяснение так или иначе входило в задачи лингвистов и раньше. Так, один из современных способов объяснения является реализацией на новом витке развития науки диахронических установок лингвистики ХIХ в. Согласно принципу историзма, языковая форма предопределяется исторически более ранней формой, которая может быть реконструирована с помощью специальных методических приемов.

Говоря современным языком, трендом лингвистики конца ХХ в.-начала ХХI в. стало синхроническое объяснение. Оказалось, что язык не регулярен и неалгоритмичен, а дискриптивный и компонентный анализ часто не способны объяснить сочетаемость языковых единиц, например: Мне посчастливилось с ним встретиться – * Мне повезло с ним встретиться. В связи с установкой на объяснение возникает проблема его доказательности. Р.М. Фрумкина замечает: «Мы можем, однако же, расходиться о мнениях по поводу того, какие рассуждения или умозаключения мы готовы считать объяснением и почему. Например, пафос когнитивной лингвистики как раз и состоял в установке на «объяснение». И все-таки удачные объяснения почему-то убедительно выглядят у А. Вежбицкой и Е. Рахилиной, но неубедительно – у многих других исследователей»[305].

К характерным признакам современной лингвистики относят также ярко выраженные семантико- и текстоцентризм.

<< | >>
Источник: Неизвестный. Лекции по теории языкознания. 0000

Еще по теме § 1. Антропологическая лингвистика:

  1. 1.3. ЭТНОГРАФИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ИЗУЧЕНИЯ СОВРЕМЕННЫХ РУССКИХ ГОВОРОВ
  2. 1.4.1. Особенности дискурсивной личности учителя-словесника
  3. Библиографический cписок
  4. § 1. Антропологическая лингвистика
  5. § 1. Этнолингвистика. Лингвокультурология. Язык и национальный менталитет
  6. § 1. Этнолингвистика. Лингвокультурология. Язык и национальный менталитет
  7. § 3. Когнитивная лингвистика
  8. АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ РЕФЛЕКСИЯ КАК МЕТОД СОВРЕМЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
  9. ТРУДЫ томской ДИАЛЕКТОЛОГИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ
  10. Список литературы
  11. 1. ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ ПЕРВОБЫТНОЙ ИСТОРИИ
  12. А
  13. л