Повесть Н. С. Лескова «Некрещеный поп»: опыт историко-художественного анализа

Состояние современной российской общественной жизни, общественного сознания, условия социального существования больших групп людей таковы, что о созидательном потенциале, роли в жизни общества великой классической русской литерату­ры либо не вспоминают, либо же, если и вспоминают, то глав­ным образом — ритуально, от случая к случаю.

Между классическим литературно-художественным наследи­ем и теми, кому это наследие предназначено по логике истории, странным образом возвысилась как бы невидимая, но вполне ре­альная стена.

Классическое наследие с его колоссальной историко- познавательной, образовательно-нравственной мощью, гуманисти­ческой направленностью, тем самым — и воспитательными воз­можностями пытаются заместить не выдерживающими серьезной критики конъюнктурными стандартами массовой культуры, ли­шенной национально-исторической опоры. Изображение и пропа­ганда убийств, изощренных форм насилия одних над другими ста­новятся почти нормой, в том числе и для литературы. Утверждение благородства, достоинства личности, отзывчивости, готовности служить общим интересам в качестве важнейших социальных обя­занностей человека, неозъемлемое от содержательной ориентации русской классики в многообразном ее воплощении, оказалось почти в забвении. К сожалению, и современная исследовательская прак­тика не смогла избежать влияния массовой и конъюнктурной суб­культуры, проявляющегося, в частности, в выборе аспектов и на­правлений анализа классической литературы.

Но классика потому и является классикой, что не подвластна времени, капризам общественных вкусов, возвышаясь над ними как вечность, как величайшие творения человеческого духа. Она не перестает быть таковой и тогда, когда самонадеянное общест­во по тем или иным причинам отворачивается от нее. Общество в таком случае просто обкрадывает само себя, лишаясь ориентиров к нравственному самоусовершенствованию, игнорируя бесцен­

ный опыт жизни, обобщенный гениями, — опыт, не утрачиваю­щий своей актуальности.

События, описываемые в повести, происходят во второй чет­верти XIX в. и охватывают первые годы царствования Николая Павловича, но огласку получают позже, «в самые суматошные дни» неудач в Крымской войне, и по этой причине не привлекли к себе должного общественного внимания, хотя и достойны были его. Так рассказчик обозначает незаурядность, важность «казус­ного дела» о «некрещеном попе». К художественному раскры­тию этой незаурядности, исполненному в типично лесковской манере, и сводится содержание повести.

Повесть впервые была опубликована в журнале «Гражданин» за 1877 г. (№2 23—29)^[160]. Она проста но композиции, по незатейли­вому развертыванию повествования, почти линейна в гом смыс­ле, что в ней нет сколько-нибудь значительных отступлений, от­клонений от основной сюжетной инерции, сосредоточенной на раскрытии «казусного дела о “некрещеном попе”». Вместе с тем она глубока, многослойна но своему содержанию, и эта глубина обеспечивается пе столько композиционными и прочими струк­турными средствами, хотя, разумеется, и они играют свою роль, сколько средствами и приемами стилистики и поэтики, как это свойственно творческому методу Н. С. Лескова в целом.

Главный среди приемов в данном случае — это сквозная явная или скрытая аититетичность текстовых сегментов, их поверхност­ных и глубинных смыслов, на которой строится подтекст историко- культурного масштаба, воссоздающий звенья процесса зарождения и утверждения нового религиозно-идеологического течения, остав­шегося, однако, незамеченным, с одной стороны, на фоне других, «большой важности», событий (по тексту повести), а с другой — потому, что не хотели заметить (по подтексту повести). Поскольку этот прием является, как уже говорилось, основополагающим для содержательно-художественных решений автора, предложенных в повести, то прежде всего на нем кратко и остановимся.

Антитетично уже само название повести, представляющее со­бой оксюморон — «некрещеный поп»: поп некрещеным не мо­жет быть, ибо он сам по определению является исполнителем ритуала крещения.

Интрига дублируется, усиливается под названием-коммента­рием «Невероятное событие».

Основное название и подназвание в качестве текстовых еди­ниц как бы преобразуются в единую эмфазой централизуемую коммуникативную синтаксическую конструкцию «Некрещеный поп — невероятное событие», в которой первое название выпол­няет роль темы, а второе — роль ремы, суждения о теме. За вто­рым названием следует третье, данное в скобках, — «(Легендар­ный случай)». Оно, в свою очередь, антитетично по отношению к первым двум, поскольку характеризує!’, квалифицирует их как легенду, т. е. как нечто неправдоподобное, невероятное, вымыш­ленное^. Вместе с тем слова, составляющие третье подназвание, также противостоят друг другу по их исходным значениям, се­мантике: легенда, легендарное -- эго то, что незасвидетельство- ванно передается из уст в уста, вымысел, продукт фантазии; слу­чай, напротив, — это то, что случилось, имело место, засвиде­тельствовано. Следовательно, первый компонент названия («легендарный») сводит на нет смысл второю («случай»), а вто­рой - смысл первого. Это в принципе тот же оксюморон, кото­рый реализован в основном названии повести.

Основное название и второе подназвание, таким образом, и принципе изосемантичны, семантически дублируют друг друга на глубинном уровне. В то же время второе подназвание подска­зывает и жанровую ориентацию предмета повествования —- это нечто трудно объяснимое реально, а потому относящееся к сфере легенд и фантастического.

От него тянется очевидная ассоциативная нить к комментиро­ванному посвящению академику Федору Ивановичу Буслаеву — одному из авторитетнейших исследователей русской народной словесности именно потому, что «это оригинальное событие

уже теперь, при жизни главного лица, получило в народе харак­тер вполне законченной легенды» (курсив мой. — 3. Г.). В том же кратком авторском комментарии в качестве замысла повести констатируется, что «“проследить, как складывается легенда, не менее интересно, чем проникать, “как делается история”».

Основное название и подназвания повести вместе с посвяще­нием также выстраиваются в целостную структуру-текст, компо­ненты которого связаны между собой отношениями рода и вида, противопоставления, пояснения и т. д., и в совокупности выра­жают вполне определенное содержание: «Некрещеный поп — это невероятное событие легендарного, т. е. фантастического, типа, и рассказ об этом в качестве разновидности народной сло­весности достоин внимания ученых-словесников прежде всего в том плане, ч тобы проследить, как легенда вообще складывается».

Складывал ли сам Н. С. Лесков заглавное название и подназ­вания повести вместе с посвящением в целостный текст, трудно сказать. Намеренно скорее всею нет. Интуитивно, интуицией художника — да. Иначе дотекстовая «лесенька» не поддается объяснению и должна быть квалифицирована как простое нагро­мождение заглавий, что совершенно пе укладывается в тончай­шую, экономно-выразительную стилистику писателя.

Прологом к повести служит некое случайно попавшееся в по­ле зрения участников «приятельского кружка» газетное известие о свадьбе дочери какого-то священника, на которой местный дьякон «“веселыми ногами” в одушевлении отхватил трепака, чем всех привел в немалый восторг». Присутствовавшему на том же пиру благочинному «деяние дьякона показалось весьма ос­корбительным, заслуживающим высшей меры взыскания», и он «настрочил донос архиерею» (1)\ Архиепископ Игнатий же в от­вет сделал внушение не дьякону, а благочинному за то, что тот «завел кляузу из-за одного — притом исключительного случая», вместо того, чтобы все разобрать на месте.

Однако один из участников приятельского кружка, а именно тот, который станет рассказчиком, замечает в связи с этим: «... случай случаю рознь, и то, что мы сейчас прочитали, приводит

мне на память другой случай (выделено мною. — 3. Т.\ донося о котором благочинный поставил своего архиерея в гораздо боль­шее затруднение, но, однако, и там дело сошло с рук» (I).

Таким образом, и приведенная реплика, и содержание собст­венно повести свидетельствуют о том, что случай в газетном из­вестии, квалифицированный архиереем как единственный и ис­ключительный, в действительности не является ни единственным и ни исключительным.

Тем самым повесть строится па противопоставлении прологу, и само это противопоставление поднимает важную этическую проблему прежде всею церковной жизни — что в ней есть прав­да и стремление к истине, насколько в самой церкви соблюда­ются нормы, которые провозглашаются обязательными и осно­вополагающими для других?

По тому же принципу противопоставления выстраиваются и персонажи повести: 1)это, с одной стороны, парипсовский бога­тый казак Петро Захарович, по прозвищу Дукач, человек «гроз- ный-ирегрозный», «тяжелый, сварливый и дерзкий», «от приро­ды весьма умный», жестокий и самоуверенный; человек, которо­му всюду сопутствовала удача: «все точно само шло в его железные руки», но всеми яростно ненавидимый; с другой сто­роны — все остальные иарипсяне, живущие чуть ли не ожидани­ем божьей «расправы над лихим казаком с нетерпением» (II); 2) это Дукач и его бездомный, бесправный, гонимый им племян­ник-сирота Агап; 3) это, с одной стороны, Христя Керасивна, ко­торая имела «не совсем стройную репутацию: она была самая несомненная ведьма; столь несомненная, что этого не отрицал даже сам ее муж, очень ревнивый казак Керасенко, из которого эта хитрая жинка весь дух и всю его нестерпимую ревность вы­била. жила она на всей своей вольной воле — немножко шинкуя, немножко промышляя то повитушеством, то продажею паляниц, то, наконец, просто “срывая цветы удовольствий”» (V); Дукач же считал ее «за женщину умную, с которою, окромя ее ведовства, во всяком причинном случае посоветоваться не лиш­нее» (X); с другой стороны, все парипсяне, включая Дукача, слу­жители культа (священнослужители), в том числе и некрещеный

поп Савва; 4) это, с одной стороны, внешне строгие представле­ния мирян о недозволенном и нормах религиозной жизни, а с другой — либерализм и бюрократизм священнослужителей в толковании верности или неверности этих представлений, когда в этом возникает необходимость; 5) это, с одной стороны, обы­денное житейское поведение простых людей, с другой — глуби­на, последовательность их религиозных убеждений; 6) это, нако­нец, антитеза, заданная уже самим названием повести: обычные жители Парипсов в их поведенческом разнообразии и священно­служители; ядро этого противопоставления составляет финаль­ное поведение Керасивны, всеми считавшейся ведьмой, и отца Саввы с архиереями.

Для каждой из этих антитез в повести обнаруживается свой «момент истины», позволяющий судить о допустимом диапазоне нравственных представлений каждого персонажа, о степени ор­ганичности его внешне-поведепческих и сущностных проявле­ний.

Для самоуверенного, самонадеянного Дукача таким «момен­том истины» становится рождение долгожданного сына, которо­го надлежало крестить, а для этого нужно было обратиться за помощью к тем, с кем он в повседневной жизни никогда не счи­тался: «теперь люди ему понадобились, чтобы дитя крестить» (IV). Однако желанные для пего в кумовья «самые первые люди: молодая поповна-щеголиха, которая ходила в деревне в полтав­ских шляпках, да судовой паныч, что гостил об эту пору у отца диакона», отказались, а поп Парипс отец Яков объявил вообще невозможным крестить сына односельчанина-«злодея». Более того, он чуть ли не «в книгах вычитал, як Дукачоику на роду пи­сано остаться некрещеным» (V). Не ждал Дукач отзывчивости и от других односельчан: «И если бы теперь старый Дукач забыл всю свою важность и стал звать последнего из последних на селе, то он наверно бы никого не дозвался, но Дукач это знал: он знал, что находится в положении того волка, который всем чем-нибудь нагадил, и что ему потому некуда деться и не от кого искать за­щиты» (V).

Но Дукач не из тех, кого могут сломить обстоятельства. На­оборот, ожидаемая, хотя до конца не дооцененная им враждеб­ность односельчан придает ему еще больше энергии и решитель-

ности. Он, «настоящий казак», должен сделать все по-казачьи «назло всем» (V). И он твердо решает 1) «назло всем, но, может быть, особенно отцу Якову окрестить сына в чужом прихо­де, в селе Перегудах, которое отстояло от Парипс не более как на семь или на восемь верст»; 2) окрестить сына немедленно, именно нынче же, — чтобы завтра об этом и разговоров не было; а напротив, чтобы завтра же все знали, что Дукач настоящий ка­зак, который никому в насмешку не дается и может без всех обойтись»; 3) взять «простых кумовьев (племянника Агапа и баб­ку Керасивну. — 3. Т.) — «встречных», как на то есть поверье, что таких бог посылает. Лгап и взаправду был первый «встреч- ник», на которого богатый казак иа первого взглянул при извес­тии о новорожденном; а первая «встречница» была бабка Кера- сивна» (V). При этом неважно, что он, занимающий высшую сту­пень местной социальной лестницы, цепляясь за логику поверий, воспользуется услугами маргиналов в общественном мнении: социально униженного, во всем от него зависимого, почти бес­правного Агапа и «ведьмы» Керасивны.

Сказано — сделано: декабрьским днем ближе к обеду он сна­ряжает сани, «запряженные парою крепких коней», усаживает в них Агапа и Керасивну с младенцем и отправляет их в другой приход— в село Перегуды к попу Ереме (X).

С точки зрения соблюдения социально принятых норм все — чин чином. Тем самым Дукач сделал все как «настоящий казак», как человек верующий, но при всем том остался верен и себе, ибо не пришлось унизительно упрашивать идти в кумовья тех, от кого не ждал отзывчивости.

Таким образом, он как будто одерживает моральную победу в противостоянии местному попу и односельчанам, хотя реальный результат его усилий, оставшийся ему неведомым, на деле ока­зался пустым.

Но, когда при свете звезд он увидел «мертвенное лицо пле­мянника», которого пристрелил, приняв торчавшую из снега его смушковую шапку за зайца, он сломался и задрожал: «Дукач за­дрожал, бросил свою рушницу и пошел на село, где разбудил всех — всем рассказал свое злочинство; перед всеми каялся: “прав господь, меня наказуй, — идите откопайте их всех из-под снегу, а меня свяжите и везите на суд.

Просьбу Дукача удовлетворили; его связали и посадили в чу­жой хате, а на гуменник пошли всем миром откапывать Агапа» (XIV). Тем самым и моральная победа Дукача, добытая с таким трудом, также оказалась фиктивной. Богатство и основывавшаяся на нем горделивость не принесли ему счастья. Напротив, они от­далили его и от людей, и от бога.

Роль текстовой оппозиции «Дукач и его племянник Агап» в структуре повести незначительна. Здесь действует простейшая схема «хозяин и слуга» с ее односторонней зависимостью: бога­тый, самоуверенный, самодостаточный, властный, решитель­ный и fie терпящий каких бы то ни было возражений дядя и без­вольный, полностью зависимый от него, на каждом шагу уни­жаемый им и в конце концов по случайному, роковому стечению обстоятельств убитый им племянник. Социально-функциональ­ный смысл антитезы состоит в том, что всесильный Дукач выну­жден был-таки прибегнуть к помощи такого слабого, бесхитро­стного человека, как Агап, которого он презрительно называл «таким сельским кваком» (III). Здесь моральная победа, основан­ная на логике реальных событий повествования, остается за Ага- пом, случайно и бессмысленно пристреленным в потемках в пур­гу его же дядей, когда тот, покорно выполняя свой христианский и родственнический долг, вместе с Керасивной и младенцем за­стрял в снежных сугробах по пути к иерегудинскому попу.

В плане содержательно-художественной нагруженное™ очень важна в повести антитеза «Керасивиа и другие, а также Керасив­иа и священники».

Керасивиа «еще в дивчинах была бесстрашная самовольни­ца — жила в городах и имела какую-то мудреного вида скляницу с рогатым чертом, которую ей подарил рогачевский дворянин с Покоти, отливавший такие чертовщины в соседней гуте» (VI).

Это женщина умная, хитрая, привыкшая дорожить собствен­ной свободой; «все знали, что она ведьма. Хитрая казачка против этого никогда не спорила, так как это давало ей своего рода ап­ломб: ее боялись, чествовали и, приходя к ней за советами, при­носили ей либо копу яиц, либо какой другой пригодный в хозяй­стве подарок» (IX).

Вместе с тем у нее много общего и с Дукачом: они оба умны, оба хитры, оба предприимчивы; их обоих люди боятся, хотя и по

разным основаниям, — у них есть «нечто общее» в репутации; при всей кажущейся твердости реалистического восприятия жиз­ни они суеверны; их объединяет некое безотчетное бытовое про­тивостояние «московському», «москалю», что видно, в частно­сти, из следующего диалога между ними накануне выезда Кера- сивны с младенцем и Агапом в Перегуды:

«— Ну так се добре: только смотри, щобы вин нам, выпивши, не испортил хлопца, — не назвал бы его Иваном або Николою.

— Ну вот! так я ему дам, щоб христианское дитя да Николой назвать. Хиба я не знаю, что это московськое имя.

— То-то и есть: Никола самый москаль».

Именно это общее в отношении к жизни и основанные на нем интуитивные сочувствие и сострадание к Дукачу, отвергнутому односельчанами, приводит Керасивну к осознанному лжесвиде­тельству по главному делу. Хотя, будучи застигутыми сильной бурей па пути в Перегуды, Керасивна с Агапом не смогли даже доехать до перегудинского попа для крещения младенца, зем не менее, оставшись единственным участником и очевидцем всего произошедшего, она стала твердить, что «дытина крещена, — и зовите его Савкою» (XV).

Что это было осознанное лжесвидетельство, грех, принятый на себя ради такого же «нелюбимого человека», как она сама, подтверждается в корне изменившимся ее поведением после это­го события: «Керасивна хотя и поправилась, но все не “сдужала” и сильно изменилась, — все она ходила как не своя. Она стала тиха, грустна и часто задумывалась; и совсем не ссорилась со своим Керасенко, который понять не мог, что такое подеялось с его жинкою?» (XV).

Этим обманом она, как сама понимает, взяла страшный грех на душу. Она отчетливо понимает также, что виновником ее по­губленной души является все тот же Дукач, который, по совету Керасивны, жертвует свои «рублевики» на молитвы «за три ду­ши»: «Какие это были три души — того Дукач и сам не знал, но так говорила Керасивна, что чрез его ужасный характер пропал не один Агап, а еще две души, про которые знает бог да она — Керасивна, но только сказать этого никому не может» (Там же). Две другие «пропавшие души» — это, разумеется, сама Керасив­на и Савка.

Вынужденное роковое лжесвидетельство, на которое Кера­сивна пошла из сочувствия Дукачу, преследует ее всю остав­шуюся жизнь. Главной ее заботой отныне становится упорство в воспрепятствовании тому, чтобы один роковой обман не повлек за собой других: она пыталась криками и воплями «еще с мла­денчества» не допускать причащения Савки («Що вы робите! не надо; не носить его... се така дытына... неможна его прича­щать»— XVIII); когда Савку по обету, данному Дукачихой в благодарность богу за счастливое его спасение в бурю, повезли в монастырь, она «больше трех верст гналась за санями, крича:

Не губите свою душу — не везите его в монастырь, — бо оно к сему не сдатное.

Но ее, разумеется, не послушали, — теперь же, когда пошла речь об определении мальчика в училище, "откуда в ионы выхо­дят”, — с Керасивной сделалась беда: ее ударил паралич, и она надолго потеряла дар слова, который возвратился к ней, когда дитя уже было определено» (Там же).

Когда прошел слух, что Савву, окончившего духовное учили­ще, собираются назначить священником в Паринсы, она тотчас поспешила в губернский город, непрестанно шепча молитвы, об­ращенные к богу, чтобы он не допустил этого. «Но бог и тут не внял ее молитве». Узнав, что «Савка» — уже нон, «она нала на колени и так на коленях и проползла восемь ----- десять верст до своих Ларине» (Там же).

Хотя старая Керасивна, «давно оставившая все свои слабости, и жила честно и богобоязненно» (XIX), среди односельчан с новой силой возродились толки о том, что она ведьма. Более того, эти толки были ужесточены тем, что использовались вновь назначенным нерегудинским попом, враждовавшим с отцом Сав­вой, который, как он считал, «хорош за ее помогой», а она же не кается и не может умереть, ибо в Писании сказано: «не хощет бог смерти грешника», но хочет, чтоб он обратился» (Там же). «Ведьму» же обвинили и в том, что «стало у коров молоко про­падать». При этих обстоятельствах «несколько добрых людей» дали слово при нервом же подходящем случае в темном месте ударить ее так, чтобы у нее появилось желание исповедаться. Так и поступили. Умирающая Керасивна, однако, отказывается испо­ведоваться у отца Саввы («... твоя исповедь не пользует, — хочу

другого попа!» — говорит она) и требует, чтобы ее слушали все: и специально приглашенные перегудинский пан-отец с благо­чинным, и Савва, и казаки.

В своей исповеди Керасивна рассказывает все, как было, тем самым перед смертью по-христиански освобождается от своей страшной тайны, хотя эта тайна касалась человека, к которому в силу обстоятельств привязалась с первых дней его жизни, к ко­торому, горько плача и прося прощение, обращается со словами «мое серденько, мое милое да несчастливое» (XX).

Это — кульминация повести. Керасивна в конце концов вы­полнила свой долг, преодолев вес препятствия церковной бюро­кратии и доказав, что она вовсе не ведьма, а добропорядочная верующая, совершившая грех не по умыслу. Это «момент исти­ны» для нее. Она, таким образом, противостоя всем, защищая устоявшиеся, привычные для нее нормы веры, одерживает мо­ральную победу, возвысившись над личными чувствами и привя­занностями, над ходячими общепринятыми представлениями ка­заков о добром попе Савве из их же рода и о ней самой.

I Іо исповедь Керасивны не имела никаких ожидаемых ею по­следствий в плане исправления роковых ошибок.

Одна из основных проблем, поставленных в повести, — про­блема морали и веры - решается по-разному через выведенные и подробно разработанные в ней образы.

Образ «ведьмы» Керасивны вопреки всем толкам о ней -- это воплощение единства, неразрывности морали и веры, это пример того, что мораль не может противоречить вере, и наоборот, вера не отменяет морали: если совершил грех по вере, то моральный долг согрешившего — признать его и раскаяться, извиниться пе­ред людьми и богом.

Через образ казаков та же проблема решается в пользу праг­матически осмысляемой морали, трактуемой как практическая польза, как доброта по отношению к другим независимо от веры. Вновь назначенного в Парипсы отца Савву казаки с радостью принимают не только потому, что он казачьего рода, но потому прежде всего, что он почтителен с матерью и «крестной», он добр, равнодушен к деньгам, демократичен, на деле помогает бедным, больным и сиротам, допускает житейским прагматиз­мом оправдываемые отступления и «странности» с точки зрения

веры; на пожертвования прихожан вместо храма строит для ре­бят «светлую хату с растворчатыми окнами», чтобы «учить их грамоте и слову божию» (XIX) и т. д.

В тонкостях веры казаки не искушены, а практические дела, поступки видят и соответствующим образом оценивают. Вот по­чему они горой встали в защиту отца Саввы, когда узнали, что он как «нехрещеный человик» может быть лишен сана. «Громадой» отправляясь к архиерею на выручку отца Саввы, они хотят одно­го — чтобы он им «нехрещеного попа оставил», а то они «такие несчастливые», что в турки пойдут и «всей веры решатся» (XXII).

Таким образом, проблема веры здесь едва ли прослеживается, она вполне восполняется моральным понятием о добром, хоро­шем человеке.

Та же проблема морали и веры в особенном ракурсе предстает в повести в ходе разработки сюжетной линии, связанной со слу­жителями церкви, различающимися по их положению в церков­ной иерархии: поп благочинный — архиерей. По тексту но­вее ги попы ближе к простому люду, тесно общаются со своими прихожанами, могут совершать житейские промахи, выпивать, веселиться «по-сельскому, по-домашнему», как ото было на свадьбе дочери священника (газетное известие в повести), писать друг на друга доносы (I, XIX), мстить прихожанам (отец Яков из мести Дукачу отказывается крестить его сына) и друг другу по причине зависти, ревности (новый иерегудинский поп «сочинял нескладицы» на своего иариисяпского соседа Савву — XIX) и г. д. Благочинный следит за их поведением и соблюдением цер­ковных норм в пределах своих полномочий.

То, что считается привычно однозначно толкуемым прихожа­нами, на разных ступенях церковной иерархии трактуется по- разному. Опираются при этом на цитаты из разных источников и на власть толкователя.

В случае с отцом Саввой «стрелочником» в конечном счете оказывается благочинный, которому первый раз, когда он обра­тился с вполне мотивированным «доносом» к архиерею, было сделано внушение, а второй раз — был лишен чина, хотя, как видно из текста повести, правда была на его стороне. На его ме­сто архиерей поставил того самого «некрещеного попа», кото­

рый, по мнению благочинного, опирающегося на установления веры, попом не мог быть по определению.

После такого исхода разбирательства один из наблюдательных казаков из «громады», заметивший, что архиерей в курсе их прось­бы до того, как они ее изложили, и что все нужные цитаты для ре­шения «казусного дела» отца Саввы были подготовлены заранее, не без ехидства обращается к архиерею, и следует диалог:

«— А будьте, ваша милость, ласковы отойти со мною до ку­точка.

Архиерей улыбнулся и говорит:

— Иу хорошо, пойдем до куточка.

Тут казак его и спрашивает:

— - А звольте, ваша милость: звиткиля вы все се узнали, до- преж як мы вам сказали?

- А тебе, говори т, — что за дело?

Да там гаке дило, чи се пе Савва ли вас всим надоумив?

Архиерей, которому рассказал его келейник Савва, посмотрел на хохла и говорит:

Ты отгадал, — мне Савва все сказал.

А сам с этим и ушел из залы.

Ну, ту г хлопцы и поняли все, как хотели».

Общая казачья оценка всему случившемуся выражена в сле­дующем обобщенно оформленном ироническом резюме:

« Такий-то, говорят, — наш Савко штуковатый, як подси­нился, то таке іювыдумывал, что всех с толку сбил: то от Писа­ния покажет, то от святых отец в нос сунет, так что аж ни чого понять не можно. Бог его святый знає: чи он взаправду попа Сав­ву у Керасивны за пазухою перекрестил, чи только так ловко все закароголыв, що и архиерею не раскрутить. А вышло все на доб­ре, на том ему и снасыби».

Так долгие и драматические усилия верующих в постижении правды о том, как «нехрещеный человик», «не христианин», стал попом, застряли на бюрократических ступенях церковной иерар­хии, в лабиринте противоречащих друг другу цитат, к каждому случаю целенаправленно и заинтересованно подбираемых слу­жителями церкви из разных и разновременных источников.

Парадокс состоит и в том, что все решения, касающиеся судь­бы «некрещеного попа» — отца Саввы, принимаются архиереем

при активнейшем участии и с подачи самого же отца Саввы. В этом случае, как показывает автор повести, вопросы морали и веры и вовсе отступают на второй план.

Для раскрытия общего содержания повести важно хотя бы бегло проследить линию, связанную с тем, где и какое воспита­ние и образование получил Савва.

Когда младенец Савва, отправленный с Керасивной и Агапом в Перегуды для крещения, был возвращен Дукачихе целым и здоровым после страшной бури, Дукачиха «обрекла его богу».

Савва и воспитывался соответственно, как «оброчное дитя». Сызмальства он стал проявлять богобоязненность, «никогда не разорял гнезд, не душил котят, не сек хворостиной лягушек», «все слабые существа имели в нем защитника», нежно любил мать, «любить бога было для него потребностью и высшим удо­вольствием»; рос в религиозной обстановке; «из немногих полу­намеков знал, что е его рождением связано что-то какое, что из­менило весь их домашний быт» (XV).

С восьми лет Савва учи гея у Охрима Гіидпебесіюіо, «необык­новенной жизнью» жившего в Парипеах. Необыкновенность его жизни состояла в том, что принадлежал к новому малороссий­скому тину людей, стремившихся к завоеванию «религиозного настроения местного населения». Люди этого нового типа «были какие-то отшельники в миру: они строили себе маленькие хаточ­ки при своих родных домах, где-нибудь в закоулочке, жили чис­то и опрятно как душевно, так и во внешности. Они никого не избегали и не чуждались — трудились и работали вместе е се­мейными и даже были образцами трудолюбия и домовитости, не уклонялись и от беседы, ІЮ во все вносили свой, немножко пури­танский, характер. Они очень уважали «наученность», и каждый из них непременно был грамотен; а грамотность эта самым глав­ным образом употреблялась для изучения слова божия, за кото­рое они принимались с пламенною ревностью и благоговением, а также с предубеждением, что оно сохранилось в чистоте только в одной книге Нового завета, а в «преданиях человеческих», кото­рым следует духовенство, — все извращено и перепорчено. Го­ворят, будто такие мысли внушены им немецкими колонистами, но, по-моему, все равно — кем это внушено, — я знаю только одно, что из этого потом вышла так называемая «штунда» (XVI).

Люди нового малороссийского типа не придерживались бого­словской догматики и «богослужебных установлений», не стре­мились к богатству. Главной своей целью они ставили «нравст­венное воспитание по идеям Иисуса», всячески демонстрируя терпимость по отношению к простым людям, заботясь о продви­жении грамоты в народ и тем самым предпринимая реальные ша­ги в его нравственном совершенствовании.

На таких идеях, чуждых официальных церковных установле­ний, и вырос отец Савва, способный брать ответственность за свои действия на себя, не боящийся пожертвования на «велыкий дзвин» (большой колокол) тратить на строительство хаты для обучения детей грамоте, чуткий к нуждам больных, сирот, нуж­дающихся в поддержке добрым словом, основательно «научен­ный», г. е. начитанный в Писании, предписаниях отцов церкви.

Парипсяне прощают ему все ими замечаемые его многочис­ленные отступления от укоренившихся норм их казачьей веры только потому, что он хороший, добрый человек, действия и по­ступки которого понятны, потому что полезны.

Повесть «Некрещеный поп» — эго не только художественное произведение, но и примечательный документ времени, в кото­ром последовательно прослеживается история возникновения и развития протес і ап тского, сектантского, точнее — баптистского религиозного течения в России. На это в повести имеются пря­мые указания, отсылающие к истокам того типа малороссийских людей, к которым относится и поп Савва, — это «штунда», штундисты (гл. XVI; концовка повести, оформленная в виде уст­ного исторического свидетельства, — гл. XXII). И без учета упо­мянутых прямых указаний изображенные в ней события по вре­мени, на которое они приходятся, по породившим их социаль­ным причинам и направлениям внешних воздействий удивительно точно совпадают с показаниями научной историче­ской литературы^[161].

Однако в повести в качестве одной из важнейших причин за­рождения «штунды» наряду с социальными факторами и факто­рами внешнего (немецкого) воздействия разрабатывается тема

удаленности церкви от забот и жизни простых людей, тема цер­ковной бюрократии, равнодушной не только к нуждам этих лю­дей, но и к тем нормам веры, блюстителями которых в представ­лениях прихожан являются священники. Именно безразличие церкви к реальной жизни прихожан образует ту социально­идеологическую лакуну, которую заполняют представители но­вого религиозного течения. И делают они это при поддержке и, как показано в повести, даже руками иерархов церкви. Таков функциональный смысл и случая с «газетным известием», по­служившим поводом для повествования, и мытарств Керасивпы, так и погибшей, не дождавшись понимания со стороны служите­лей церкви, и последнего аккордного эпизода, когда архиерей, пользуясь аргументами, подготовленными самим «некрещеным ионом», пе только признает сго, по и назначает на следующую ступень церковной иерархической лестницы вместо того, кото­рый упорсі вовал в отстаивании сложившихся и принятых норм церковной жизни. Это, согласно повести, пример кризиса и са­моразрушения церкви. Хотя и только зарождающееся, по актив­ное идеологическое течение, будучи отзывчивым к нуждам про­стых людей, в торгае тся в прос і рапс і во ус тоявшейся идеологии, тесня ее, если опа замыкается в самой себе. Таков один из важ­нейших уроков религиозно-идеологической истории, которому посвящена повесть Н. С. Лескова.

Повесть замечательна и по своей художественной структуре.

В пей значительны место и роль повторов повторяются одни и те же ситуации, в которые попадают разные персонажи; повторяются повествования об одних и тех событиях, которые ведутся от разных лиц; повторяются времена, в которые проис­ходят события; повторяются отдельные группы слов, выпол­няющих роль содержательно значимых клише, и г. д.

Так, события, связанные с нссостоявшимся крещением Саввы, в первый раз излагаются рассказчиком — одним из «приятель­ского кружка». Этот рассказ и есть собственно содержание по­вести. Второй раз эти события даются в изложении Керасивпы на исповеди в присутствии благочинного, Саввы и казаков. В тре­тий раз о тех же событиях казаки рассказывают архиерею, но сам их рассказ не приводится, а лишь упоминается.

Парипсянские казаки, требующие оставить им попа Савву, отправляются в город к архиерею через тридцать пять лет в то же самое время года и суток, что и Керасивна с сыном Дукача — в Перегуды: «Это опять было зимою и опять было под вечер и как раз около того же Николина или Саввина дня, когда Керасивна тридцать пять лет тому назад ездила из Парипсов в Перегуды крестить маленького Дукачева сына» (XXII).

И казаки, как Керасивна с младенцем, попадают в метель и сбиваются с дороги.

Благочинный дважды обращается к архиерею в поисках прав­ды по церковным нормам, и оба раза оказывается наказанным, хотя правда была на его стороне.

Благочинный но велению архиерея читает две цитаты из двух книг в пользу Саввы, заранее помеченные Саввой же.

Керасивна до исповеди дважды говорит Савве, что он «не­крещеный».

Враждуют между собой два иона - парипсяпский и иерегу- дински й.

Из-за ужасного характера Дукача «пропал не один Агап, а еще две души». И т. д.

Достаточно часты повторяющиеся клише типа «московський» ветер, «Николина велыкая московськая хитрость», а также фольклорные обороты «долго ли или коротко это шло», не гово­ря о мотивах, связанных с чертовщиной, нечистой силой и т. д.

Все это как бы ориентирует читателя на некую сказочную по­этику, сказочный нарратив, фольклорную сферу, что в полной мере согласуется и со ступенчатым названием повести, и в целом с идиостилем писателя.

В содержательном плане существенна роль двух параллельно представленных речевых стихий, участвующих в повести, — ук­раинской и русской.

Они также функционально полярны.

При этом очевидно, что русская речевая стихия в свою оче­редь опять-таки двуслойна, тем самым бифункциональна. С од­ной стороны, это речь повествователя, нередко сливающаяся с авторской речью, в которую облекается сам событийный ряд, объективное течение повествования. С другой стороны, это речь персонажей — преимущественно «штундистов», а также служи-

телей церкви, к которым казаки обращаются в поисках ответов на волнующие их вопросы. Именно эта последняя и антитетична украинской речевой стихии.

Украинская речь, звучащая в устах простого люда, прихожан, казаков, как бы бесхитростна, непосредственна, прямодушна, реализуется почти исключительно в диалогах, устремлена к по­стижению правды. Русская же речь, вложенная, в частности, в уста церковных чиновников, противостоит ей в противодействии постижению истины, связанной с выяснением статуса «некреще­ного попа».

Эта оппозиция последовательно реализована на образе Кера­сивны, погибающей ради правды о «нехрещеном попе».

Та же оппозиция аккордно завершает повесть, в заключитель­ной части которой казаки по-своему, немудрено дают общую собственную оценку не только архиерею, который, используя казуистику цитат, вершит судьбами подчиненных ему людей, ио и попу Савве, перед которым даже «московський Никола со всей своей силою ни при чем остался».

Таким образом, чередующиеся в повести украинская и рус­ская речевые стихии оказываются ролевыми, выполняя одновре­менно и функции средств выражения, изображения, и функции объектов изображения, персонажные функции.

В этом также состоит одна из существенных особенностей творческого метода IT С. Лескова, который, максимально объек­тивируя слово, языковые факты как данности, призывасі читате­ля глубже вникать в их смысл, вслушиваться в их музыку с гем, чтобы попять актуализируемый ими мир представлений.