<<
>>

КОСМОПОЛИТИЗМ И АТОМНАЯ БОМБА

Сессия Академии сельскохозяйственных наук проходила в рамках общей борьбы с космополитизмом и иностранщиной, которую Сталин в послевоенные годы сделал своим идеологическим знаменем.

Когда Шепилов стал заведовать отделом пропаганды ЦК, то сам оказался главным винтиком в этом механизме.

На расширенном заседании Президиума Академии наук СССР было решено поддержать решения сессии ВАСХНИЛ и закрыть лаборатории, которые были объявлены очагами реакционного морганизма. Такое же решение приняла Академия медицинских наук. Министр высшего образования Сергей Васильевич Кафтанов подписал несколько приказов об увольнении из всех университетов страны крупных ученых и профессоров, не присоединившихся к Лысенко. Все это были известнейшие имена в биологии.

На этом Кафтанов не остановился. Он обязал университеты «в двухмесячный срок пересмотреть состав всех кафедр биологических факультетов, очистив их от людей, враждебно относящихся к мичуринской биологии, и укрепить эти кадры биологами-мичуринцами».

Затем такая же чистка была проведена в сельскохозяйственных, медицинских и ветеринарных институтах. Были пересмотрены все учебные программы. Учебники и научные труды, написанные противниками Лысенко, запретили. По всей стране развернулась борьба с «низкопоклонством перед Западом». Все, что шло из западных стран, даже в точных науках, называлось реакционным. Ученым приходилось вычеркивать ссылки на иностранных авторов. Таким примитивным образом утверждался приоритет отечественной науки.

Милован Джилас с удивлением наблюдал за тем, что происходило в Советском Союзе, который еще недавно казался ему образцом для подражания. «Превосходство русских выставлялось и приобретало уродливо-комический облик. На каждом шагу открывались нам неизвестные до сих пор стороны советской действительности: отсталость, примитивность, шовинизм, великодержавие, конечно, наряду с героическими, сверхчеловеческими попытками все это преодолеть и подчинить нормальному течению жизни».

Константин Симонов вспоминает, как Сталин собрал у себя руководство Союза писателей. И стал говорить о «неоправданном преклонении перед заграничной культурой».

—Эта традиция идет от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами-засранцами.— Сталин позволил себе пошутить.— У военных тоже было такое преклонение. Теперь стало меньше…

По мнению Симонова, «Сталин и жестоко и болезненно относился ко всему тому, что в сумме вкладывал в понятие «низкопоклонство перед заграницей». После выигранной войны в разоренной голодной стране-победительнице это была его болевая точка».

Доходило до абсурда.

В 1948 году в Военной Краснознаменной академии связи имени С.М. Буденного обсуждалась работа будущего создателя первой системы противоракетной обороны и члена-корреспондента Академии наук Григория Васильевича Кисунько. Его книгу выдвинули на Сталинскую премию. Но выступил начальник кафедры основ марксизма-ленинизма и заявил, что в книге Кисунько только в предисловии говорится о приоритете отечественной науки, а в самой книге — сплошь иностранные фамилии: Максвелл, Гельмгольц, Герц…

Ученый совет академии отменил выдвижение книги на премию. Это были худшие времена для советской науки. Кибернетика была запрещена, как буржуазная наука. Химическое отделение Академии наук провело сессию в подражание лысенковской, что нанесло тяжкий ущерб химии. На очереди оказалась физика.

Даже создание советской атомной бомбы едва не сорвалось — по той же причине, по какой Германия лишилась ядерного оружия. У нас, как и в нацистской Германии, нашлись ученые, которые выступили против теории относительности Альберта Эйнштейна и квантовой теории. Сторонников теории относительности обвиняли в отсутствии патриотизма. Все тот же министр высшего образования Кафтанов докладывал заместителю председателя Совета министров Ворошилову: «Враждебные марксизму-ленинизму течения проникают в высшие учебные заведения через физику.

В учебниках совершенно недостаточно показана роль русских и советских ученых в развитии физики; книги пестрят именами иностранных ученых…»

Произошло разделение физиков на тех, кто понимал современную физику и мог поэтому работать в атомном проекте, и на тех, кого не взяли в атомный проект по причине профессиональной непригодности. Люди с высокими учеными степенями отрицали квантовую теорию, теорию относительности, как чуждые советской науке. Они утверждали, что «для советской физики особое значение имеет борьба с низкопоклонством перед Западом, воспитание чувства национальной гордости». Эти посредственные физики сконцентрировались в Московском университете и жаловались идеологическому начальству. Особенно их раздражало обилие еврейских фамилий среди создателей ядерного оружия. Это давало надежду, что их праведный гнев будет услышан наверху.

Всесоюзное совещание по проблемам физической науки наметили на март 1949 года. Ее организаторы намеревались повторить успех Трофима Денисовича Лысенко и разделаться со своими оппонентами. Но заместитель главы правительства Берия, которому поручили создать атомное оружие, поинтересовался у научного руководителя проекта академика Игоря Васильевича Курчатова, правда ли, что квантовая механика и теория относительности являются идеалистическими теориями.

Курчатов доходчиво объяснил Лаврентию Павловичу, что если эти теории будут запрещены, то от атомной бомбы придется отказаться. Берия, который понимал, что его ждет, если бомбы не получится, бросился к Сталину. Совещание немедленно отменили. Для Сталина бомба была важнее идеологии. Физика была спасена. Не тронули даже физиков-евреев, как «полезных для государства», хотя эта послевоенная идеология борьбы с космополитизмом была густо замешена на антисемитизме.

Сталинский антисемитизм был биологическим или, точнее, зоологическим. Поднятая Сталиным на вершину партийной номенклатуры малограмотная и злобная шпана ощущала ненависть ко всем, кто был другим. Поэтому и в группу «безродных космополитов», и в группу «врачей-вредителей» включались и русские люди.

Не только для того, чтобы соблюсти декорум, но и для того, чтобы под шумок разделаться и с ними. При нацистах подобная акция называлась борьбой с «белым еврейством», то есть с евреями не по крови, а по духу. В борьбе с «космополитами» появилась сплоченная когорта профессиональных разоблачителей, как правило бездарных людей, надеявшихся сделать карьеру за счет уничтожения коллег. Евреев убирали из госбезопасности, из государственного аппарата и с командных армейских должностей.

Писатель Иван Стаднюк, о котором уже шла речь в этой книге, служил в те годы в отделе печати Политуправления сухопутных войск. В своей мемуарной книге «Исповедь сталиниста» он пишет, как его самого товарищи по Политуправлению заподозрили в неарийском происхождении. Об этом Стаднюк узнал из панического письма своего брата. Он писал: «Что ты там натворил в той Москве?.. Убил кого-нибудь, зарезал? Не в тюрьме ли ты?.. Мне проходу люди не дают!..» Оказывается, в родную деревню Стаднюка приехал из Москвы полковник и вдвоем с местным начальником госбезопасности вызывал его родственников, соседей, выспрашивал, кто Стаднюк по национальности, кто его родители.

Иван Фотиевич бросился к начальнику Политуправления сухопутных войск генерал-лейтенанту Сергею Федоровичу Галаджеву, бросил ему на стол письмо со словами:

—Что все это значит? Это же фашизм!

Сергей Галаджев по-украински не читал. Но в его кабинете сидел какой-то генерал-майор. Он сказал:

—Я знаю украинский. Давайте переведу на русский.

Генерал стал читать, и его лицо побледнело.

Стаднюк никак не мог прийти в себя:

—Когда на фронте мне приказывали поднимать бойцов в атаку, никто не интересовался, кто я по национальности!

Галаджев сидел с опущенными глазами. Стаднюк посмотрел на незнакомого генерала. И вдруг понял: в отличие от него генерал действительно еврей, и прочитанное письмо ему ударило в сердце много крат больнее!

Генерал тихо спросил у начальника Политуправления:

—Меня, значит, выдворят из армии по этим же мотивам?

Зазвонил телефон.

Галаджев снял трубку:

—Слушаю… Да, генерал у меня… Нет! Я категорически против его увольнения в запас!— Начальник Политуправления сказал Стаднюку: — Оформляйте внеочередной отпуск на десять дней и в офицерской форме, при орденах появитесь в родном селе. Пусть люди увидят, что с вами ничего не случилось.

—А что отвечать на их вопросы?

—Скажите, недоразумение, глупость. Правды не говорите: стыдно за армию…— Галаджев сочувственно посмотрел на генерала: — А вас прошу не обижаться… В нашу жизнь вторглось что-то непонятное и неприемлемое. Будем мужаться… Возвращайтесь в свою часть и служите…

Это были особые времена. Наблюдательный Корней Чуковский обратил внимание на то, что даже обычные человеческие эмоции и то стали опасны. Люди старались не реагировать, не показывать своего отношения! Вместо лиц — маски.

«У руководителей Союза писателей — очень неподвижные лица,— записывал в дневнике Чуковский.— Застывшие. Самое неподвижное — у Тихонова. Он может слушать вас часами и не выражать на лице ничего. Очень неподвижное у Соболева. У Фадеева, у Симонова. Должно быть, это — от привычки председательствовать. Впрочем, я заметил, что в нынешнюю волевую эпоху вообще лица русских людей менее склонны к мимике, чем в прежние времена. Мое, например, лицо во всяком нынешнем общественном собрании кажется чересчур подвижным, ежеминутно меняющимся, и это отчуждает от меня, делает меня несолидным…»

Не так-то просто оценить деятельность Шепилова на идеологическом поприще. С одной стороны, в самые мрачные времена борьбы с космополитизмом он возглавлял Отдел пропаганды ЦК, да еще одновременно стал редактором партийной газеты «Культура и жизнь», которая травила всех сколько-нибудь приличных людей. При нем в 1949 году развернулась борьба против «одной группы антипатриотически настроенных театральных критиков». Это была часть идеологической кампании, которая, судя по всему, должна была стать обоснованием нового большого террора. При этом и писатели, и музыканты, и театральные деятели вспоминают, что Шепилов был самым приличным человеком в ЦК.

Шепилов докладывал Сталину предложения комиссии по присуждению Сталинских премий в области литературы и искусства. Причем он обосновывал предложения, оценивая все представленные на обсуждение произведения. Сталин высказывал свое мнение, особенно когда речь шла о книгах. Он придавал литературе особое значение и сам много читал. Другие виды искусств его интересовали значительно меньше.

На заседании политбюро в 1949 году, когда обсуждался вопрос о присуждении премий, Сталин вдруг спросил:

—А как насчет музыки? Есть достойные произведения?

И посмотрел на Шепилова. Тот предложил наградить Георгия Сергеевича Милютина, написавшего музыку к оперетте «Трембита».

Сталин спросил:

—Кто видел эту оперетту?

Все молчали.

—Поверим Шепилову.

Милютин получил Сталинскую премию.

«Высокий, красивый мужчина с гордой посадкой головы, вполне убежденный в своем обаянии,— таким увидел Шепилова драматург Леонид Зорин.— Запомнились барственная пластика, уверенный взгляд и вся повадка гедониста и женолюба. Среди своих дубовых коллег Шепилов выделялся породистостью и производил впечатление. Он начал свою карьеру при Сталине и, стало быть, проявил способности незаурядного игрока — не только уцелел, но возвысился. Думаю, он по-мужски импонировал старым вождям своею статью, к тому же нужен был человек, так сказать, с внешностью и манерами».

По собственной воле Дмитрий Трофимович гадостей никому не делал.

На одном из заседаний Сталин обратился к Шепилову:

—Слушайте, товарищ Шепилов, почему у нас нет советских опер? Всякие там итальянские, немецкие, хорошие русские есть, а советских нет?

Шепилов доложил:

—Товарищ Сталин, это не совсем точно. У нас есть хорошие оперы. Например, «Тихий Дон» Дзержинского, «В бурю» Хренникова.

Сталин его не слышал:

—Надо заняться этим делом. Разобраться, почему нет, и создать условия для того, чтобы такие оперы были.

Шепилов питал пристрастие к музыкальной классике, придерживался ортодоксальных взглядов и даже в более поздние годы говорил:

—К нам с Запада шли вредные, зловонные веяния — прежде всего в области джаза. Необходимы были меры, чтобы предотвратить нездоровое влияние джазовой музыки и авангардистских веяний. Нам надо было обратиться к истокам, глубинным основам русской классики. На этой основе и должна развиваться музыкальная культура.

Шепилов подготовил достаточно спокойный документ, но он был воспринят как «академический». Дальше он доделывался другими руками и обрел идеологическую силу. Так и появилось разгромное постановление ЦК «Об опере Вано Мурадели «Великая дружба».

Писатель Александр Борщаговский вспоминал, что именно Шепилов пытался остановить антисемитскую в своей основе кампанию против критиков-антипатриотов. Борщаговский очень строго судит действующих лиц того времени, включая даже Константина Симонова, который в роли заместителя генерального секретаря Союза писателей произнес громкую установочную речь против космополитов. При этом в порядочности Шепилова Борщаговский нисколько не сомневался:

«Это был живой, умный и решительный человек, не только здравомыслящий, но и образованный, способный оценить действительное состояние дел в литературе и искусстве…

Появление этого отличного оратора, выступавшего не по заготовленному тексту, человека живой мысли, красивого и немного красовавшегося на трибуне, доискивавшегося истины, когда так удобно и просто выполнять указания,— его появление в ЦК на высоком посту руководителя Агитпропа представляется мне случайным и странным».

Борцы с мнимым космополитизмом легко преодолели сопротивление Шепилова. Этой кампанией дирижировал сам Сталин, ассистировал ему Маленков. Дмитрий Трофимович конечно же отличался от других партийных чиновников своей образованностью. Он не был антисемитом. Но в те годы и он сыграл пагубную роль, участвуя во всех этих постыдных для приличного человека делах. В те времена Шепилов искренне верил в мудрость Сталина. Восхищение Сталиным было типичным для аппаратных работников. Сталин купил их обходительным поведением, умением вовремя проявить внимание, ложной многозначительностью.

28 января 1949 года в «Правде» появилась большая статья «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». Молодому читателю, наверное, даже трудно понять, почему статья, посвященная как бы узко-цеховому вопросу, привела к тяжелейшим последствиям, искалечившим общество. А ведь это был сигнал к поиску внутренних врагов.

И уже сам Шепилов готовил проект печально знаменитого постановления ЦК «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». От этого постановления пролегла дорога к намечавшейся Сталиным новой кровавой кампании. Она не состоялась только потому, что Сталин умер…

<< | >>
Источник: Леонид Михайлович Млечин. Министры иностранных дел. Внешняя политика России. От Ленина и Троцкого – до Путина и Медведева»: Центрполиграф; М.; 2011. 2011

Еще по теме КОСМОПОЛИТИЗМ И АТОМНАЯ БОМБА:

  1. ПОЧЕМУ ЗАСТРЕЛИЛСЯ СЛЕДОВАТЕЛЬ МИШАГИН
  2. Глава 3. Европа и славянский мир
  3. КОСМОПОЛИТИЗМ И АТОМНАЯ БОМБА
  4. II. Запад
  5. Безъядерный мир
  6. Борьба с несовершенностями человечества