Страна, растущая на шпалере

На стыке гор и равнин173, в нижней части предгорий — в Марокко ее на­зывают Дир — прорисовываются узкие полоски глубоко укоренившейся и цветущей жизни. Возможно, потому, что на высоте от 400 до 200 м, вдали от ядовитых испарений равнины и в то же время в пределах произрастания col-tura mista создаются оптимальные для средиземноморского ареала условия.

В Марокко, там, где Атлас переходит в Дир, простирающийся до боль­ших плоскогорий запада, при всяком спуске в долину можно видеть ороси­тельные каналы и рядом с ними сады и цветники, которыми восторгался отец Фуко . Равным образом, путешественник, едущий с севера, получает свои первые впечатления от Италии как истинно средиземноморской стра­ны, лишь далеко оставив позади Альпы, на подступах к Апеннинам, ко­торые простирают от Генуи до Римини, у основания полуострова, свои изрытые оврагами склоны, там и сям усеянные великолепными оазисами. Это впечатление бывает очень сильным весной, когда вступаешь в эту стра­ну зелени и цветов, страну возделываемых полей, где с виноградниками, оливковыми и вязовыми рощами соседствуют белеющие виллы, в то время как в долине По лишенные листвы деревья — тополи, ивы, шелковицы — кажутся еще скованными зимним холодом. Ибо смешение культур, сочета­ние плодовых деревьев, кустарников и иногда пахотных полей часто огра­ничивается линией предгорий.

«Как раз на этой высоте (от 200 до 400 м), — отмечает Видаль де Ла Блаш174, — по периметру римской Кампании протягивается цепь castelli romani , гнездятся старинные oppida , которые соприкасаются в районе

Смешанных культур.

** ΧΪΧ

Французский миссионер и ученый конца XIX в.

Римских замков. ****

Укрепленные пункты, города.

64 Полуострова: горы, равнины, плоскогорья

Вольскских холмов с пустынной (во времена Видаля) полосой Понтий-ских болот, и античные города контролируют довольно безлюдные подступы к древней Этрурии.

Такие же пейзажи, карабкающиеся по шпалерам, встречаются на побережье Адриатики, вдоль длинной границы динарийских Альп, начиная от окрестностей Истрии до возвышенностей Рагузы или Ан-тивари**175. Узкая приморская полоса отделяет горы от побережья и через бреши в скалах проникает вглубь страны: через проход Карниолу до Постойны, через ущелье Пролог до Ливно и через зараженную ли­хорадкой долину Наренты до Мостара в Герцеговине. Но эти высту­пы, имеющие нитевидную форму, не идут ни в какое сравнение с огром­ной Загорой, карстовой горной страной, которая перекрывает сбоку весь Балканский полуостров, занимая на широте Рагузы такое же про­странство, как Альпы на меридиане Мюнхена.

Можно ли представить себе более разительный контраст? На восто­ке пространные горные области, опустошаемые зимним холодом и ка­тастрофической летней сушью, зона скотоводства и нестабильности, на­стоящие «страны-улья», уже в Средние века, а вернее с незапамятных времен (особенно Герцеговина и Черногория), выбрасывают своих жи­телей и свои стада на предлежащие им земли, в моравскую Сербию с ее полупересохшими руслами рек, в Шумадию с ее когда-то непроходимы­ми чащами, в Хорватию-Славонию на севере и, наконец, в Сирмию

Нельзя представить себе более сурового, более патриархального и, несмотря на все очарование его культуры, более отсталого края. В XVI веке это граничащая с турками*прифронтовая страна, где идут бои. Загорцы — прирожденные солдаты, разбойники или изгои, гай­дуки или ускоки, «легконогие, как олени», сказочно отважные. Горы

Дубровник.

Бар.

Неретвы.

Восточная часть Славонии.

Плоскогорья, предгорья и холмы 65

помогают их вылазкам, и тысячи народных баллад — pesma* повест­вуют об их подвигах, об избитых ими беях, о разграбленных карава­нах, о похищенных красавицах. Не вызывает удивления, что этот ди­кий горный край тянется и в сторону Далмации. Но здесь его про­сачивание не имеет ничего общего с анархией, наблюдаемой на вос­токе или на севере: его потоки упорядочены, тщательно процежены. Шайки загорцев сталкиваются с действенным сопротивлением: они могут наводнить нижнюю Албанию, но не узкие прибрежные поля и сады. С трудом им удается проскользнуть сюда местами, особенно че­рез Нарентскую впадину. Что до человеческого типа, то он одомаш­нивается: разбойник превращается в стража порядка; потенциаль­ный хлебопашец направляется на острова, а чаще, благодаря стара­ниям Венеции, в сторону Истрии, пустынные поля которой более плодородны, чем в других местах176.

Дело в том, что пришелец на этот раз сталкивается с чрезвычайно устойчивым и мудрым миром, который чурается если не движения во­обще, то, по крайней мере, массовых переселений и жестов отчаяния, присущих обитателям вершин с их замкнутым сельским миром, терпе­ливо обустроенным, где каждый клочок земли тщательно обработан мотыгой: садики, окруженные каменными оградками, плодовые рощи, виноградники, пашни в тех местах, где склоны более пологи. Целый ряд урбанизированных поселков и деревушек с узкими улочками и стеснившимися на них высокими домами выстраивается по берегам не­больших бухт, «драг», на выступах суши и прибрежных перешейках. Здесь живут рассудительные и трудолюбивые люди. Если они не бога­ты, то располагают достатком, будучи умеренными в потребностях, как все жители Средиземноморья. Им приходится вести борьбу с приро­дой, с угрозой экспансии огромной Загоры и с турками; кроме того, они сражаются с морем: все это требует сплоченных усилий, на которые не­способны люди, свободные в своих поступках. Рагузский крестьянин начиная с XIII века находится в положении «колона», полузависимого работника.

Песен (сербск.). Сплита.

*** 7Г ,-

Другого берега.

3 - 5039

66 Полуострова: горы, равнины, плоскогорья

защиту солдат. Каждое утро крестьяне отправляются на работу и каждый вечер возвращаются с нее в сопровождении военного отряда177. Это никак не способствует развитию индивидуализма или возникновению крестьян­ских волнений, на которые, однако, имеются определенные указания178.

Впрочем, все далматинское общество остается в подчинении стро­гой иерархии и дисциплине. Вспомнить только о роли знатных семей Рагузы! Кроме угнетенных и неимущих огородников и рыбаков здесь в праздности пребывал еще целый класс сьоров . «Рыбак — говорит Цвиич, — ловит рыбу для себя и для сьора, с которым он тесно связан: сьор считает его как бы своим человеком, а рыбак отказывается прода­вать свой улов другим». «В силу своей стабильности, — говорит еще Цвиич, — эти общества как бы застыли, определились раз и навсегда». Это справедливо и в то же время неточно. Ведь речь идет скорее о че­ловеческой психологии, чем о стабильности общества. В самом деле, со­циальный мир безмятежных предгорий развивается, изменяется, дви­жется. Особенно когда речь идет о таких местностях, как Далмация или кромка Каталонского массива, о которой мы могли бы рассказывать так же подробно; эти случаи усугубляются тем, что в отличие от римских замков они не спускаются на узкие и ограниченные равнинные пространства, а выходят к морю, что все усложняет и все упрощает. Ведь полоска Далма­ции посредством Адриатики соединяется с Италией и со всем огромным миром! Она широко открыта для внешних воздействий. Венеция, поли­тическое влияние которой преобладает в Далмации в XVI веке, пропиты­вает ее, даже сама того не желая, своей наступательной цивилизацией.