<<
>>

  ПРИЛОЖЕНИЕ Ответная речь  

Было бы мало сказать, что я очень польщен высказанными и прочитанными сейчас характеристиками и оценками моей деятельности; я прямо смущен и как бы нравственно оглушен и сбит с толку тем, что мне было сказано.
Скромность моя перенесла жестокое испытание. Конечно, я очень хорошо знаю, что на юбилеях, как и в некрологах, принято говорить о людях только самое похвальное и притом непременно в повышенном тоне. Но даже если откинуть все, что зависит от этого обстоятельства, в прочитанном вами остается слишком много такого, от чего можно растеряться. Не нахожу слов, как выразить вам мою благодарность и за щедрый, глубоко меня трогающий дар, и за ваше доброе мнение обо мне. Поверьте, оттого она не меньше. Я, разумеется, не судья моего жизненного дела и не буду пускаться на такую зыбкую для меня почву. Скажу только о том, что меня вдохновляло и двигало в моих философских работах.

С незапамятных времен в человеческих умах живет два противоположных миросозерцания: по одному истинно сущее — настоящая реальность вещей — для нас закрыто, непостижимо и если находит в чем себе отдаленное изображение, то только в схемах и механических отношениях нашего внешнего опыта. Больше о действительности мы ничего знать не можем. Наш внутренний душевный мир, наше л, наше сознание и воля только феномены, только мимолетное марево, поднявшееся над этой темной, неизвестной, далекой от нашего самочувствия и непонятной основой. По другому миропониманию, напротив, только в своей душе, только в непосредственных переживаниях нашего внутреннего я нам дана настоящая действительность и лишь через нее мы постигаем и всякую другую реаль- ность. В нашем психическом мире мы встречаем нечто реальное безо всяких прикрытий, как оно есть, и поэтому только в нем можно искать опоры для содержательного познания об истинном бытии.

Из этих двух возможных пониманий мира я всецело примкнул ко второму.

Первое миросозерцание несет в себе такие несообразности, которые не дозволяют ни его прочного признания, ни его последовательного проведения. Ведь если наш дух никак не выражает в себе внутренней реальности остального мира, как мы можем что-нибудь об этом мире знать или даже вообще что-нибудь о нем утверждать? С другой стороны, если наш дух и объективная действительность так абсолютно противоположны и так несвязаны между собою, как они могут войти элементами в одно мировое целое? Не попадаем ли мы в безвыходные дебри самого непримиримого дуализма? Итак, остается единственный путь для действительного философского понимания мира: бытие нужно понять по духовным аналогиям и в духовных категориях. То, что есть основного в нашем духе, то, без чего немыслимо ни одно его проявление, должно лежать в основе и всех других вещей, если только мир представляет внутреннее единство, а не распадается весь в бессвязные, чуждые друг друїу клочья. Внутренняя духовность всего действительного и его живая внутренняя связь, — в этом коренной тезис спиритуалистического мировоззрения.

Что же открывает нам непредвзятый внутренний опыт о духе как самое основное в нем? Он открывает его единство, его самоопределение и, стало быть, свободу, творческий характер всех его процессов, целестремительное направление всей его самодеятельности. Это такие признаки, которые присутствуют на всех ступенях духовного и которые если отбросить, от самой духовной жизни ничего не останется. Итак, если мир духовен в своей внутренней сущности, то в его бытии должна изливаться единая, свободная, творческая сила, ведущая все ею созданное и вызванное к своим высшим целям. В этих целях осуществляется объективный идеал творения, и этот объективный идеал есть в то же время наш человеческий нравственный идеал. Ведь одна и та же сила движет миром и составляет глубочайший корень нашей индивидуальной духовности. Смысл жизни человека в том, что в нем вечное свободно ищет вечного. Таково в самых сжатых чертах мое философское

credo.

Мне сейчас было указано, что я с самого начала разорвал с позитивизмом и через это сразу оказался в плоскости умозрительной философии и что, далее, в области умозрительной философии я не примкнул ни к немецкому идеализму, ни к славянофилам и пошел своим особым, одиноким путем. На это моїу лишь ответить одно: в этом не было ничего преднамеренного, это вышло само собою.

В годы моего отрочества и юности я испытал сильное влияние славянофилов, многих из которых я знал лично, и в течение долгих лет после они были близки моей душе. С другой стороны, и для меня, как для большинства моих философских сверстников, великие представители немецкого идеализма были самыми большими авторитетами в сфере умозрения. И если я оторвался от того, что мне было так близко и дорого, то для этого были особые причины. Я был всегда глубоко убежден, что разум человеческий не только источник всяких обманов и что функция его не в одном искажении реальных отношений между вещами, айв усмотрении их и в действительном постижении. Поэтому я думал, что разуму при добросовестном и серьезном пользовании его силами и средствами, даже когда он предоставлен себе, даже когда он опирается только на ту очевидность, которая заключена в нем самом, открыта объективная истина о сущем, — пускай не во всей его полноте и неисчерпаемой глубине, пускай только в общих и ограниченных очертаниях, но все же истина, а не мираж и призрак. А раз это так, то возможны общеобязательные истины разума о действительно существующем в нем самом, а если они возможны, то их должно искать, и в этом первая и главная задача философии как реального знания. Философия не может быть только условным методом или логическою формою для изложения субъективных верований и чаяний высоко настроенных, пламенно верующих душ, — она должна быть прежде всего системою объективных истин, обязательных для всякого разумного существа. Такое понимание философской задачи отделило меня от славянофилов. Их твердое убеждение в том, что последнее слово разума сказано в системе Гегеля и что это слово оказалось пустым и ложным, заставляло их смотреть на философию как самостоятельную науку безнадежными глазами, и содержания для философии они вынуждены были искать только в догматах и откровениях истинной церкви.

С другой стороны, мне казалось, что философия переживает очень критический момент. Старые проторенные дороги философии исхожены во всех направлениях, ее испытанные, старые методы использованы, как только можно было их использовать, а получилось разочарование и крушение прежних надежд.

Система объективных истин разума о реально сущем не только не была найдена — перестали верить в самую возможность ее когда-нибудь найти. Для меня это было знаком, что весь пройденный философской мыслью путь должен быть радикально пересмотрен. Ведь когда философское понимание попадает в тупик, из него может быть лишь один выход: принципиальное сомнение, которое уже спасло философию в эпоху Декарта. Со всею серьезностью и умственною добросовестностью надо отказаться от всех философских предрассудков — метафизических, гносеологических, психологических и космологических, — от всех предвзятых предположений, из каких бы почтенных школ они ни исходили, от всех традиций — не потому, чтобы они были непременно ложны, а потому, что надо же отыскать критерий, чтобы оценить их по достоинству и выбрать между ними. Нужно отбросить все предвзятое и строить все заново, опираясь на очевидность разума, на то, что для него просто, ясно и несомненно, делая наименьшие допущения, и притом только такие, которые говорят сами за себя и логическая необходимость которых не может подлежать серьезному спору. Скептический путь к объективной истине — вот что одно остается для философии в эпохи ее великих потрясений. Я убедился, что долг современного философа вступить на этот тяжелый и тернистый путь, и тогда мне пришлось разорвать с немецким идеализмом и, прежде всего, с теорией разума Канта. Ведь каждому известно, что она опирается на очень сложные, а в некоторых отношениях и тусклые предпосылки, и что до наших дней тянется вековой спор не только об их оправдании, но и о самом их смысле. В результате я оказался в очень одинокой позиции, и это было естественно. Тем более мне несказанно дорого выраженное мне теплое признание моих скромных заслуг, и я не знаю, как мне благодарить за него.

 

<< | >>
Источник: Л.М. Лопатин. Аксиомы философии. Избранные статьи. - М.: "Российская политическая энциклопедия",1996. - 560 с.. 1996

Еще по теме   ПРИЛОЖЕНИЕ Ответная речь  :

  1. 10.2.Виды и особенности юридического этикета
  2. IX. Общие итоги второго периода в истории науки уголовного права в России
  3.   ПРИМЕЧАНИЯ 
  4.   ПРИЛОЖЕНИЕ Ответная речь  
  5.   Приложения Ответная речь  
  6. Глава 2. Книга «Россия и Европа» – новое слово в историософии
  7. УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН[112]
  8. Список сокращений
  9. Глава 35 (6). Российские информационные баталии
  10. § 7. Средства выразительности в тексте
  11. Тестовые задания (вариант 1 — 10)
  12. Приложение 2 Подьячие Посольского приказа конца XVI — начала XVII в.
  13. Функции единиц и способов языковой концептуализации в центре прототипической модели делового письма
  14. Евроатлантические противоречия по энергетическому вопросу в условиях «второго издания» холодной войны (1980-1982 гг.)
  15. Приложение № 6. ПИСЬМА А.И. АНИСИМОВА ГРАФИНЕ П.С. УВАРОВОЙ ВЫЯВЛЕННЫЕ СРЕДИ МАТЕРИАЛОВ АРХИВНОГО ФОНДА УВАРОВЫХ (ОПИ ГИМ. Ф. 17)
  16. Глава 6 ЗНАЧЕНИЕ НЮРНБЕРГСКОГО, ТОКИЙСКОГО И ДРУГИХ СУДЕБНЫХ ПРОЦЕССОВ
  17. Репрессалии
  18. ПРИЛОЖЕНИЕ 2 Британские церкви в XX — начале XXI в.: традиции и новации