<<
>>

Параграф первый. Истоки сравнительного правоведения

Сравнительное правоведение имеет столь же давнюю историю, как художественная литература, историческая, географическая и философская науки. Оно рождалось вместе с ними, углубляя познание права, выявляя его достоинства и недостатки, раскрывая общее и особенное в его развитии.

Первоистоки эллинского мира

Первые сравнительно-правовые подходы появились еще в поэмах Гомера. Так, описывая странствия Одиссея, поэт отмечал, что его герой «многих людей города посетил и обычаи видел»[2]. Некоторые из них, в частности поселения ахейских племен[3], Трою, Крит, он описывал подробно, сопоставляя и обращая внимание на то, как их традиции переплетались между собой. В этом отношении примечательно описание Крита: «Остров есть Крит посреди виноцветного моря, прекрасный, Тучный, отвсюду объятый водами, людьми изобильный;

Там девяносто они городов населяют великих.

Разные слышатся там языки: там находишь ахеян С первоплеменной породой воинственных критян; киконы Там обитают, дорийцы кудрявые, племя пеласгов,

В городе Кноссе живущих...»[4]

Совершенно иной предстает жизнь отсталых племен, населявших отдаленные острова Средиземного моря:

«Там беззаботно они, под защитой бессмертных имея Все, ни руками не сеют, ни плугом не пашут; земля там

Тучная щедро сама без паханья и сева дает им

Рожь, и пшено, и ячмень, и роскошных кистей винограда

Полные лозы...

Нет между ними ни сходбищ народных, ни общих советов;

В темных пещерах они иль на горных вершинах высоких Вольно живут; над женой и детьми безотчетно там каждый Властвует, зная себя одного, о других не заботясь»[5].

Более отчетливо линия сравнительного правоведения прослеживается в «Истории» Геродота — в разделах, посвященных описанию и сравнению законов и нравов разных народов — греков, персов, египтян, лидийцев, скифов, массагетов, индийцев и др.

В частности, «отец истории» указывал, что лидийцы имели такие же обычаи, как и греки[6], что персы были склонны к заимствованию чужеземных порядков[7] и что, напротив, египтяне и скифы не воспринимали обычаи других народов[8]. Он рассказывал о том, как «при хороших законах Египет достиг великого процветания»[9] и как возрастало могущество Афин с утверждением равноправия граждан[10].

Сравнивая законы и обычаи разных народов, Геродот выделял не только их особенности, но и то общее, что их объединяло. Так, рассказывая об обычаях спартанцев, он подчеркивал их сходство с обычаями египтян. Как и в Египте, при вступлении на престол цари Спарты объявляли прощение всех долгов перед царской властью и общинами. В обоих государствах ремесло передавалось по наследству: «.сын флейтиста становился флейтистом, сын повара — поваром, а глашатая — глашатаем»[11].

Геродот выделял разные формы правления, отмечая достоинства и недостатки демократии, олигархии и монархии. Так, в уста Дария, будущего царя Персии, он вложил слова, которые, несомненно, отражали его собственные представления о наилучшей форме правления: «Если мы возьмем из трех предложенных нам на выбор форм правления каждую в ее самом совершенном виде, т.е. совершенную демократию, совершенную олигархию и совершенную монархию, то последняя, по-моему, заслуживает гораздо большего предпочтения. Ведь нет, кажется, ничего прекраснее правления одного наилучшего властелина. Он безупречно управляет народом, исходя из наилучших побуждений, и при такой власти лучше всего могут сохраняться в тайне решения, направленные против врагов. Напротив, в олигархии, если даже немногие лучшие и стараются приносить пользу обществу, то обычно между отдельными людьми возникают ожесточенные распри. Ведь каждый желает первенствовать и проводить в жизнь свои замыслы. Так у них начинается яростная борьба между собой, отчего проистекают смуты, а от смут — кровопролития. От кровопролитий же дело доходит до единовластия, из чего совершенно ясно, что этот последний образ правления — наилучший.

При демократии опять-та- ки пороки неизбежны, а лишь только низость и подлость проникают в общественные дела, то это не приводит к вражде между подлыми людьми, а, напротив, между ними возникают крепкие дружественные связи. Ведь эти вредители общества обычно действуют заодно, устраивая заговоры. Так идет дело, пока какой-нибудь народный вождь не покончит с ними. За это такого человека народ уважает, а затем этот прославленный вождь быстро становится единодержавным властителем. Отсюда еще раз видно, что единовластие — наилучший образ правления»[12].

Традиция сопоставления законов и обычаев разных народов была продолжена многими историками древности.

Так, Фукидид сравнивал обычаи персов и фракийцев[13], а также нравы разных греческих полисов. Вместе с тем в его «Истории» акцент смещен в плоскость исторической перспективы развития политических и правовых институтов. Например, сравнивая Платеи и Фивы в период греко-персидских войн, Фукидид отмечал: «Обратите все же внимание на то, при сколь различных политических обстоятельствах... так поступали... Ведь тогда у нас (в Фивах. — В.Л.) не было ни равноправной олигархии, ни демократии. Наш тогдашний государственный строй являл собой полную противоположность законности и правовому порядку и ближе всего был к тираническому произволу. Власть находилась в руках самовластной кучки людей.

Правители, надеясь. еще больше укрепить свое личное господство, держали народ в подчинении насилием и призвали мидийского царя в страну»[14].

Впервые сравнительное право предстало как предмет обособленного исследования в книге Платона «Законы». Отправной точкой для великого философа стали законы Крита, которые, согласно преданию, Минос получил непосредственно от Зевса и которые, по мнению Платона, были правильными, поскольку они делали счастливыми тех, кто ими пользуется, предоставляя им все блага[15].

Цель своего исследования Платон сформулировал предельно ясно — выявить, что «в законах правильно по природе и что ошибочно»[16]. Решая эту задачу, философ сопоставлял законы Крита, Персии, Египта, древнегреческих полисов и земель — Афин, Спарты, Фив, Мессены, Аргоса и др.

Судьбы этих государств свидетельствовали о недопустимости тех законов, которые устанавливали «могущественные и несмешанные власти», поскольку «государство должно быть свободным, разумным и дружественным самому себе; законодатель должен давать законы, имея в виду именно это»[17].

Если эти требования нарушались, государство превращалось «в сожительство граждан, где одна их часть владычествует, а другая рабски повинуется»[18].

Чтобы не допустить такого правового развития, правители должны были стать «служителями закона». Доказывая эту мысль, философ писал: «Не ради нового словца назвал я сейчас правителей служителями законов, я действительно убежден, что спасение государства зависит от этого больше, чем от чего-то иного. В противном случае государство гибнет. Я вижу близкую гибель государства, где закон не имеет силы и находится под чьей-либо властью. Там же, где закон — владыка над правителями, а они — его рабы, я усматриваю спасение государства и все блага, какие только могут даровать государствам боги»[19].

Второе основное условие спасения государства — надлежащее устройство судебной власти[20].

Третье условие — добровольное принятие законов, поскольку ни один государственный строй не может долго продержаться, если его опорой стали постоянное насилие и произвол, подавляющие волю подданных[21].

Наиболее ярко античное сравнительное правоведение предстало в работах Аристотеля. Он не только существенно расширил границы исследования, сопоставив государственное устройство 158 стран и полисов, в том числе Крита и Спарты, Афин и Коринфа, Карфагена и Македонии, Персии и Египта, но и решительно отверг умозрительные подходы Сократа, Платона и других философов, которые пытались создать оторванные от жизни концепции идеального государства и права.

Основной сравнительно-правовой труд Аристотеля, дошедший до наших дней, — «Политика», в которой философ рассмотрел вопросы экономического устройства, форм правления, общей теории полиса, идеального государственного устройства, причины крушения и пути укрепления государств.

Целью любого государства, писал философ, является достижение высшего блага — справедливости[22], поскольку «понятие справедливости связано с представлением о государстве, так как право, служащее мерилом справедливости, является регулирующей нормой политического общения»[23].

Справедливость требует, продолжал Аристотель, «чтобы все равные властвовали в той же мере, в какой они подчиняются, и чтобы каждый поочередно то повелевал, то подчинялся. Здесь мы уже имеем дело с законом, ибо порядок и есть закон. Поэтому предпочтительнее, чтобы властвовал закон, а не кто-либо один из среды граждан. На том же самом основании, даже если будет признано лучшим, чтобы власть имели несколько человек, следует назначать этих последних стражами закона и его слугами.. Кто требует, чтобы властвовал закон. требует, чтобы властвовало только божество и разум, а кто требует, чтобы властвовал человек, привносит в это и животное начало. Таким образом, ясно, что ищущий справедливости ищет чего-то беспристрастного, а закон и есть это беспристрастное.»[24]

Вместе с тем Аристотель предупреждал, что законы, даже самые идеальные, не могут сами по себе обеспечить благоденствие государства. Необходима правильная организация государственного устройства, включающая три составные части: «законосовещательный орган, рассматривающий дела государства», государственные чиновники и суды[25].

Многое зависело от искусства правления. Примером образцового правителя мог служить Солон, который, сочетая «силу с правом»[26], утвердил порядок властью закона. Не менее важным было воспитание граждан. «Никакой пользы, — утверждал Аристотель, — не принесут самые полезные законы, единогласно одобренные всеми причастными к управлению государством, если граждане не будут приучены к государственному порядку и в духе его воспитаны»[27].

Идеальным же, в представлении философа, был тот государственный строй, который давал возможность каждому «благоденствовать и жить счастливо»[28].

Новую страницу в становлении сравнительного правоведения открывает Полибий. Его «Всеобщая история» была создана в период расцвета Римской империи, когда впервые право было включено в общий контекст всемирно-исторического развития. Как писал Полибий, «раньше события на земле совершались как бы разрозненно, ибо каждое из них имело свое особое место, особые цели и конец. Начиная же с этого времени история становится как бы одним целым, события в Италии и Ливии переплетаются с азиатскими и эллинскими, и все сводится к одному концу»[29].

Развивая теорию общей судьбы, Полибий доказывал, что право всех государств подчиняется единым законам циклического развития. Существующие формы «естественным» образом сменяют друг друга. Так, на смену первичным формам монаршей власти приходит царская власть, которая, в свою очередь, со временем вырождается в тиранию. На смену тирании приходит аристократия, а вслед за ней — олигархия. И наконец, утверждается демократия, чтобы через три поколения подвергнуться разложению. Устанавливается власть толпы, которая вновь рождает первичные формы монаршей власти[30]. Каждая из форм государственного устройства в своем развитии проходит пять стадий: зарождение, возрастание, расцвет, изменение, завершение[31]. Действие законов цикличного развития от рождения к смерти может быть прервано, если в государственном устройстве будут сочетаться преимущества разных форм, что придаст ему равновесие[32]. Примером такого смешения форм был Ахейский союз, который, как отмечал Полибий, имел «надежнейшую опору в равенстве и милосердии»[33].

Следующая новелла его сравнительного подхода — широкая трактовка права. Он убеждал, что основу государственного устройства составляют не только законы, но и нравы, обычаи, религиозные установления. Так, прочность государственного устройства Рима во многом объяснялась тем, что она основывалась на страхе перед богами. Народ, писал Полибий, исполнен легкомыслия, противозаконных стремлений. Удержать его может только религия[34].

Следующий шаг в развитии сравнительного правоведения сделал Страбон, который впервые представил в книге «География» общую панораму правового пространства, в котором законы и обычаи одних народов нередко заимствовались другими либо совпадали с присущими им. Так, описывая обычаи одного из иберийских племен, Страбон отмечал, что брак у них совершался, как у греков, и что некоторые их обычаи имели сходство с обычаями, существовавшими в древности у египтян[35].

Особое место в «Географии» Страбона занимает рассказ о законодательстве Древнего Крита. По словам географа, древний законодатель Крита исходил из той предпосылки, что свобода — это «высшее благо государства»:

«Ведь только одна свобода делает блага собственностью тех, кто приобрел их, тогда как блага, приобретенные в рабстве, принадлежат правителям, а не управляемым. Те, кто обладают свободой, должны ее защищать. Далее, согласие возникает только там, где устранены раздоры, проистекающие от своекорыстия и роскоши... Если граждане ведут умеренную и простую жизнь, то нет у них ни зависти, ни заносчивости, ни ненависти по отношению к равным себе»[36].

По мнению географа, правопорядку Крита были близки законы Индии, отличавшиеся простотой и приучавшие к их исполнению[37].

Завершая книгу, в которой были описаны обычаи, традиции, законы нескольких сотен народов, Страбон отметил основное присущее им свойство: «Объединенные в гражданские общины, они живут по общему закону. Иным путем народным массам в какой-нибудь стране было бы невозможно делать одно и то же в согласии друг с другом (в чем именно и состоит гражданский союз) или вообще вести общественную жизнь. Закон же этот двоякий, так как исходит или от богов, или от людей. Древние. божественный закон считали выше и священнее»[38].

Первоистоки Индии

Удивительно мощным потоком идеи сравнительного правоведения льются со страниц великих поэм Индии — «Рамаяны» и «Ма- хабхараты».

История жизни Рамы, героя первой поэмы, начинается с описания правового порядка, утвердившегося в царстве его отца:

«Царь Дашаратха.

Преданный только правде,

Верный трем целям жизни,

Он правил в прекрасной Айодхье,

Как Индра в Амаравати.

В этом лучшем из городов

Жили добронравные люди,

Щедрые, умные, правдивые,

Довольные своею участью.

В этом лучшем из городов Не было бедных домохозяев,

У которых недоставало имущества,

Коров, лошадей или денег.

Не было злодеев, воров, нищих,

Детей от смешанных браков.

Брахманы, победившие чувства,

Знатоки вед и искусства дарения,

Скромные в своих притязаниях,

Всегда соблюдали карму.

Кшатрии почитали брахманов,

Вайшьи были послушны кшатриям,

Шудры, зная свои обязанности,

Служили первым трем варнам»[39].

Порядок в царстве поддерживали восемь министров: «Удачливые, великие духом,

Изучившие шастры, решительные,

Они всегда добивались цели И делали то, что обещали.

Справедливые и в суде, и в дружбе,

Они, если требовал закон,

Могли наложить наказание Даже на собственного сына.

Они исправно собирали налоги,

Укрепляли царское войско,

Не преследовали даже недругов,

Если те не шли на злодеяние.

Мужественные и деятельные,

Искусные в управлении царством,

Они были во всем покровителями Добронравных жителей страны.

Имея таких советников,

Наделенных всеми достоинствами,

Великий царь Дашаратха Справедливо правил землею.

Охраняя подданных силой закона»[40].

И совершенно иными предстают в «Рамаяне» те государства, в которых не было царской власти. Лишенные милости богов, они были обречены на многие несчастья.

«В стране без царя Парджанья,

Увенчанный сонмом молний,

Гремящий громом, не орошает Небесным дождем землю.

В стране без царя земледельцы И горсти зерна не сеют,

В стране без царя не почитают Дети — отца, а жены — мужа.

В стране без царя нет правды.

В стране без царя люди Не встречаются в зале собраний,

Не разбивают сады и парки,

Не возводят в радости храмы.

В стране без царя богатые Земледельцы и скотоводы Не спят под надежной охраной,

Оставив двери открытыми.

В стране без царя не видно Купцов со своими товарами:

Не будучи в безопасности,

Они не ездят из дальних стран.

В стране без царя мудрецы,

Погруженные в размышление,

Не смеют без страха странствовать И ночевать где придется.

В стране без царя никто Не чувствует себя защищенным.

Как стадо, брошенное пастухом,

Страна, в которой нет государя»[41].

Вторая великая поэма Индии — «Махабхарата»[42] — посвящена междоусобной войне между двумя царственными родами и тем бедам, которые она принесла. Основная идея поэмы — необходимость единства государства. Поэтому она содержит подробное описание древних законов, обычаев, искусства правления.

Заметное место в поэме занимало сравнение государств и действовавшего в них права. В частности, отмечалось, что в городе Махиш- мати женщины пользовались «полной свободой»[43], тогда как в других царствах они полностью подчинялись мужьям и старшим мужчинам рода. Поэма описывала оседлые и кочевые племена, «не имеющие

3

определенного места жительства» , государства, отвергавшие и допускавшие, как в Магадхе, человеческие жертвоприношения.

Особо в поэме подчеркивалась цель единения, создания «великодержавного государства». Правители древности ее достигали разными средствами: упразднением налогов, защитой своих подданных, аскетическими подвигами, силой, богатством. Так, Джарасандха, сын Брихадратхи, заслужил титул великодержавного государя благодаря таким качествам, как чувство справедливости, богатство, искусная политика[44].

Поэма описывала судьбы разных государств. Там, где законы исполнялись, они пользовались всеми благами жизни, находясь под защитой царей, воплощавших закон[45].

И, напротив, там, где законы нарушались, наступали неисчислимые беды:

«С истреблением рода гибнут неизменные рода законы; если ж гибнет закон, то род весь погружается в беззаконье.

С воцарением беззаконья развращаются женщины рода; когда женщины рода растлились, наступает всех варн смешенье.

Варн смешенье приводит к аду

весь тот род и губителей рода,

ибо падают в ад их предки

без воды и без жертвенных клецек.

Так злодеи, рода убийцы и виновники варн смешенья растлевают и каст законы, и законы вечные рода»[46].

В «Рамаяне» и «Махабхарате» основной целью сопоставления государств и действовавшего в них права было создание учения о правильном правлении. Эту традицию продолжили многие писатели и ученые Индии. В их числе был Каутилья, советник царя Чандрагупты. Согласно преданию, он создал «Артхашастру» — свод наставлений по управлению государством.

Свод отразил опыт разных царств Индии. Изучая его, Каутилья сформулировал общие положения, раскрывавшие суть правовых и политических событий. Примечательны следующие строки «Артхаша- стры»: «Дхарма, судебное разбирательство, обычай, царский указ — на этих четырех опорах основывается решение спорного дела. Каждая последующая из них сильнее предыдущей. При этом дхарма основана на истине, судебное разбирательство — на свидетелях, обычай — на общем мнении людей, а указ — это царское распоряжение. Собственная дхарма царя, охраняющего подданных согласно дхарме, приводит его на небо, а того, кто не охраняет или налагает неверное наказание, напротив, в ад. Ведь только наказание охраняет мир этот и иной, если наложено царем беспристрастно, в соответствии с преступлением, будь преступником сын или враг[47].

Первоистоки Китая

В Китае традиция сравнительного правоведения берет начало в трудах Конфуция. В поисках Дао — должного пути — философ изучил правопорядок многих древних и современных ему государств. Как отмечал один из его учеников, «когда Учитель прибывал в какое-нибудь государство, он непременно хотел узнать о методах правления»[48].

Но самое большое значение он придавал изучению истории государств, утверждая, что оно дает возможность узнать их судьбу даже через сто поколений[49]. Впрочем, он был сдержан в своих оценках, когда не хватало свидетельств — текстов либо устных советов мудрецов[50].

Конфуций выделял общее и особенное в государственном устройстве. Так, он утверждал, что правление в царствах Лу и Вэй — «это правление братьев»[51], подчеркивая сходство установленного в них правопорядка. Однако чаще он отмечал различия государств, в основном по степени их отступления от Дао — истинного пути, заключавшегося «в высветлении светлой благодати, породнении с народом и остановке на совершенном добре»[52].

Своим исследованиям Конфуций пытался придать практическую направленность. Он утверждал: «Одна реформа в царстве Ци — и оно будет как царство Лу, одна реформа в царстве Лу — и в нем воцарится Дао-Путь»[53].

Более того, он стремился эти реформы осуществить, даже сознавая тщетность своих усилий. Однажды он сказал: «Если бы в Поднебесной царил Дао-Путь, то я не добивался бы вместе с вами перемен»[54]. И, продолжая, с горечью заметил: «Не служить — значит нарушить долг. Благородный муж идет на службу, дабы выполнить свой долг, а о том, что его Дао-Путь неосуществим, он знает заранее»[55].

Наиболее полно сравнительно-правовые подходы представлены в трудах «отца» китайской историографии Сыма Цяна. Свое повествование об истории Китая он начал со времени правления первого императора Хуан-ди. Оно стало отправной точкой не только исторического, но и сравнительно-правового исследования. Сыма Цянь сравнивал законы и порядки Поднебесной в разные периоды ее истории, а после раскола — сопоставлял правопорядок царств и княжеств, возникших на ее руинах.

Он подчеркивал достоинства тех реформ, которые провел Гуан Чжун в княжестве Ци. «Указы для нижестоящих, — повторял историк слова Гуан Чжуна, — подобны источнику воды, они делают сердца людей послушными. Указы должны быть ясными и немногословными, чтобы народу легко было их выполнять. Предоставьте народу то, что он желает, и поскорее избавьте от того, что он отвергает»[56].

Иными были реформы Шан Яна, который впервые в истории не только обосновал, но и осуществил идею тоталитарного государства: «Было приказано так. Народу разделиться семьями на пятерки и десятки, которые должны были заботиться друг о друге, отвечать за поступки соседей. Тот, кто не доносил о преступившем закон, подлежал обезглавливанию. Тот, кто доносил о преступившем закон, награждался наравне с человеком, в бою отсекшим голову противника. Тот, кто прилагал все силы в основных занятиях — земледелии и ратном деле, кто производил больше зерна и шелка, — освобождался от трудовых повинностей. Всех, кто извлекал выгоды из занятия второстепенным делом, впавших в нищету. следовало превращать в казенных рабов. Многие циньцы, вначале заявлявшие о непригодности новых законов, приходили и говорили теперь об их правильности; однако вэйский Ян (т.е. Шан Ян) говорил: «Эти люди познали вкус смуты», — и всех их переселял в пограничные города. Теперь уже никто из жителей не осмеливался обсуждать новые законы»[57].

Нередко Сыма Цянь расширял рамки исследования, описывая обычаи иноземных государств и народов. Наиболее подробно он рассказывал о гуннах (по-китайски — сюнну), которые многие столетия тревожили северные границы Поднебесной[58].

Сопоставляя законы «цивилизованных» царств Китая и варварских народов, историк нередко высказывался в пользу последних. Примечателен в этом отношении диалог правителя циньской династии Му-гуна и посланника княжества жунов Ю-юя:

«Му-гун. спросил: «Срединные государства осуществляют управление на основе стихов и исторических записей, обрядов и музыки, законов и установлений, но, несмотря на это, в них часто происходят беспорядки. Ныне у диких жунов ничего этого нет. Как же у них строится управление? Разве не возникает трудностей?»

Ю-юй со смехом ответил: «Именно в этом причина беспорядков в срединных государствах, ведь с тех пор как мудрейший Хуан-ди выработал обряды и музыку, законы и установления, он лично подавал пример их исполнения, почти не прибегая к управлению. Его же потомки день ото дня становились все более высокомерными и развращенными. Они строго надзирали за низшими и наказывали их, опираясь лишь на силу законов и установлений. В результате низшие уставали до крайности и, ратуя за человеколюбие и справедливость, начинали роптать на высших. Так между высшими и низшими возникла взаимная борьба из-за нанесенных обид. Убийства с целью захвата власти и даже уничтожения целых родов — все подобные явления порождены этой причиной. Совсем не так у жунов и и. Высшие, обладая простотой и добродетелью, применяют их в отношениях с низшими, а низшие, сохраняя искренность и преданность, служат высшим. Управление целым государством подобно управлению собственным телом; когда не думают, с помощью чего оно управляется, то это действительно управление мудрых»[59].

В своих оценках Сыма Цянь стремился быть объективным, раскрывая не только суть, но и те способы, посредством которых осуществлялось правление. Так, он отмечал, что новая империя, созданная Цинь Ши-хуанди, утверждалась на таких началах, как «твердость, решительность и крайняя суровость». В то время «считалось, что только жестокость и угнетение без проявлений человеколюбия, милосердия, доброты и справедливости могут соответствовать порядку пяти добродетельных сил (стихий). И чиновники «до крайности усердствовали

2

в применении законов и долго никого не миловали» .

Описывая империю Цинь Шихуанди, Сыма Цянь создал поразительно точную картину тоталитарного государства, в котором отвергаются все ценности, кроме одной — воли единовластного правителя.

О том, каким был тот строй, можно судить по следующим строкам: «Первый советник Ли Сы сказал: «.ученые все восхваляли древность с целью опорочить современность; они прикрывались лживыми словами, чтобы запутать существующее, ценя лишь свои учения, они отрицали все, что было создано государями. Ныне Вы, император- властитель, объединили под своей властью Поднебесную, отделили черное от белого и установили одно почитаемое людьми учение. Я предлагаю, чтобы чиновники-летописцы сожгли все записи, кроме циньских анналов; все в Поднебесной, за исключением лиц, занимающих должности ученых при дворе, кто осмеливается хранить у себя Ши цзин и Шу цзин[60] и сочинения ученых ста школ, должны явиться к начальнику области или командующему войсками области, чтобы там свалить эти книги в кучу и сжечь их. Всех, кто после этого осмелится толковать о Ши цзине и Шу цзине, подвергнуть публичной казни на площади; всех, кто на примерах древности будет порицать современность, подвергнуть казни вместе с их родом, чиновников, знающих, но не доносящих об этом, карать в той же мере. Тех, кто за тридцать дней после издания указа не сожжет эти книги, подвергнуть клеймению и принудительным работам на постройке крепостных стен. Не следует уничтожать книги по медицине, лекарствам, гаданиям на панцирях черепах и стеблях, по земледелию и разведению деревьев. Кто пожелает изучать законы и указы Цинь, пусть берет наставниками чиновников». В повелении императора говорилось: «Быть по сему»»[61].

Государство Цинь Шихуанди, как убеждал Сыма Цянь, было бесконечно далеко от тех заветов, которые были составлены первыми правителями Китая[62]. В человеколюбии они были подобны Небу[63], старались улучшать добродетели народа, «облегчать его жизнь, умножать его богатства, побуждали людей служить полезному и искоренять дурное, стремиться к добродетели и избегать насилия»[64]. Государства, основанные на таких началах правления, были долговечными в отличие от империи Цинь Шихуанди, рухнувшей через три года после его смерти.

Первоистоки исламского Востока

В состав одного из крупнейших государств раннего Средневековья — Арабского халифата — вошли огромные территории Иберийского полуострова, Северной Африки, Ближнего Востока и Центральной Азии. Объединение столь разных частей света дало импульс к изучению и сопоставлению действовавших там законов, обычаев, нравов. На эту тему писали арабские завоеватели и наместники, ученые, купцы, путешественники, например ал-Баладури, ибн Хордадбе, ат-Табари, ибн Фадлан, ал-Масуди, ал-Хамдани, ибн Русте и многие другие.

Нередко такие исследования проводились по указанию халифов. Так, халифы ал-Мансур, Харун ар-Рашид отправляли в разные части света ученых, чтобы они изучали религию, государственное устройство, достигнутый в этих странах уровень научных знаний. На средства халифов приобретались и переводились на арабский язык греческие, римские, индийские, персидские книги. В начале IX в. появились первые книги арабских авторов, посвященные Ближнему Востоку, Северной Африке, Индии[65].

Эту традицию продолжили многие исламские правители, в том числе Махмуд Газнави, завоевавший многие царства Центральной Азии и Индостана. По его приказу они стали объектом исследований многих ученых. В их числе был и аль-Бируни. Плененный после разрушения родного Хорезма, он в течение 13 лет (1017—1030) собирал сведения об Индостане. Впоследствии они были изложены в книге «Индия», в которой представлен один из первых очерков исламского сравнительного правоведения.

Аль-Бируни писал: «Греки получали религиозные и гражданские законы от своих мудрецов, таких как Солон, Дракон, Пифагор, Ми- нос и им подобные, которые были призваны для этого дела и якобы пользовались божественной помощью. Во времена Дария Первого, правившего после Кира, римляне отправили послов к афинянам и получили от них законы в двенадцати книгах. Точно так же обстоит дело с индийцами, так как они полагают, что их религиозный закон и его отдельные предписания исходят от риши — мудрецов, столпов их религии, а не от пророка»[66].

Аль-Бируни сопоставлял разные государственные и социальные институты, выделяя общее и особенное в праве исламского и неисламского мира. Так, рассуждая о становлении кастовой системы, ученый отмечал: «Индийцы в наши дни обладают всеми этими сословными и кастовыми установлениями в изобилии, так что наша полная противоположность им в этом и то, что у нас — все равны, кроме как в страхе перед Аллахом, является огромным препятствием, которое отделяет их от ислама»[67].

Интересен анализ влияния религиозных заповедей на светские законы об уголовной ответственности. Обращаясь к этой теме, аль-Бируни писал: «Обычаи индийцев в этом отношении схожи с обычаями христиан, ибо строятся на принципах добра и воздержания от зла, а это — полный отказ от убийства, отдавать тому, кто отнял верхнюю одежду, рубаху, подставлять правую щеку тому, кто ударит по левой, благословлять врага и возносить молитвы за него. Клянусь жизнью, этот образ действия превосходен! Однако обитатели этого мира далеко не все философы, а в большинстве своем — невежественные и заблуждающиеся люди, которых можно держать на прямом пути только мечом и бичом. С тех пор, как Константин Победитель обратился в христианство, меч и бич не знали покоя, ибо без них нельзя было бы управлять.

Индийцы следовали тем же путем, ибо передают, что дела правления и войны в прошлом принадлежали брахманам, но мир от этого пришел в расстройство, так как они осуществляли управление, согласно с требованиями религиозных книг, умозрительным путем. Но они ничего не могли поделать с порочными и злыми людьми, и для них стало почти невозможным руководить по законам религии. Они смиренно молились своему Господу, пока Брахма не выделил для них те обязанности, которые они несут, и не отдал управление и ратное дело кшатриям. С тех пор. наказание людей за грехи осуществляется не учеными, а царями»[68].

Сравнительно-правовые приемы исследования широко применялись и суфийским мудрецом аль-Газали. В книге «Наставление правителям» он создал учение об основах управления государством, опираясь не только на слова Корана, других священных книг, но и на сопоставление государств и форм правления.

Основной его целью был поиск праведного пути. Он искал его в историях о жизни правителей, легендах, пословицах и притчах, высказываниях мыслителей прошлого — Аристотеля, Сократа, Платона, аль-Басри, ибн-Кайса и др.

Аль-Газали рассказывал о царях Древнего Ирана, которые «правили делами мира четыре тысячи лет». Их правление было столь долгим, объяснял он, потому что они «были справедливы по отношению к подданным, и потому, что они соблюдали строгость в делах»[69].

Он раскрывал таинства праведного правления, обобщая опыт многих царств: «Прежние правители придавали большое значение строительству, потому что они знали: чем больше будет процветать государство, тем богаче и благодарнее будут подданные. И они знали, что правы мудрецы и ученые, которые сказали: «Религия держится царем, царь — войском, войско — деньгами, деньги — развитием страны, а страна — справедливостью между подданными». Они не мирились с несправедливостью и жестокостью и не соглашались с нарушением прав и притеснением своих подданных, так как знали, что подданных не удержать жестокостью, а земли и страны рушатся, если власть над ними берут тираны»[70].

Примером для аль-Газали служил Хосров Ануширван Справедливый, который правил в Иране в середине VI в. и объяснял таинства своего правления так: «Я ничего не приказываю по незнанию, и если я приказываю что-то, я завершаю это и не бросаю его из-за страха или по просьбе, и я, поистине, не меняю ничего из того, что я приказал»[71].

Достойным было и правление халифа ал-Мамуна, который выделял два дня в неделю для дискуссий с законоведами[72].

Вместе с тем аль-Газали доказывал, что правитель должен быть не только справедливым, мудрым, твердым в решениях, но и добродетельным в жизни, потому что «простой народ портится и становится безнравственным вслед за правителями»[73].

«Разве ты не знаешь из истории о том, — продолжал он, — что во время правления Валида ибн Абдель-Малика из династии Омейядов люди занимались строительством и сельским хозяйством, при правлении

Сулеймана ибн Абдель-Малика люди погрязли в чревоугодии, увлеклись украшением мест для принятия пищи и окуриванием их благовониями, удовлетворением своих желаний и исполнением прихотей. А при Умаре ибн Абдель-Азизе люди проводили свое время в поклонении и воздержании. Во все времена подданные берут пример со своего правителя, поступают как он и подражают его делам, дурным или благим»[74].

Первоистоки Западной Европы

В Западной Европе традиции сравнительного правоведения были заложены составителями хроник и летописей, церковных историй и биографий правителей, в которых описывались и сопоставлялись действовавшие в разных странах законы и обычаи.

Так, Беда Достопочтенный в книге «Церковная история народа англов» рассказывал об обычаях бриттов, пиктов, скоттов, саксов, англов, населявших Британские острова, и о многочисленных государствах, образованных ими, — Нортумбрии, Эссексе, Кенте, Мерсии, Дейре и др.

Особое внимание он обращал на то, как христианство постепенно смягчало нравы, изменяя сознание людей. Без духовной идеи, убеждал Беда, общество обречено. И чем больше в нем становится богатств, тем быстрее наступает распад. Доказывая этот тезис, он рассказывал о призвании в Британию саксов: «С прекращением вражеских нападений на острове случился такой обильный урожай зерна, какого прежде никто не помнил. За изобилием пришла роскошь, сопровождаемая всеми видами преступлений; в особенности возросли зависть, ненависть к истине и любовь ко лжи, так что те, кто были мягче прочих и более привержены истине, без жалости оскорблялись и избивались, как если бы они были врагами Британии. И не только простые люди были повинны в этих преступлениях, но и паства Господня, и даже ее пастыри. Отвергая легчайшее бремя Христово, они взваливали на себя ношу пьянства, злобы, сварливости, раздора, зависти и других подобных грехов. В это время на испорченный тот народ внезапно напала губительная чума, которая весьма быстро скосила такое количество людей, что оставшихся в живых не хватало даже на то, чтобы похоронить мертвых. Но тех, кто выжил, ни смерть родных, ни даже страх собственной погибели не смогли излечить от чумы духовной, порожденной их грехами; поэтому вскоре на погрязший в грехе народ обрушилась новая, еще более тяжкая кара за его преступления. Они согласились с тем, что следует призвать на помощь саксов из-за моря. Как показали дальнейшие события, это зло было послано им Божьим промыслом в наказание за все их нечестивые дела»[75].

Чтобы избежать такого развития событий, необходимо было следовать христианским заповедям так, как это было в Нортумбрии, где под властью короля Эдвина «царил такой мир, что женщина с грудным младенцем на руках могла пройти через весь остров от моря до моря безо всякого вреда для себя». Продолжая, Беда Достопочтенный писал: «Этот король так заботился о благе своего народа, что велел установить на дорогах возле источников с чистой водой столбы и повесить на них медные кубки для утоления жажды путников. Никто не смел уносить их или использовать не по назначению — не из страха, но из любви к королю»[76].

Во многом те же идеи принизывали книгу Эйнхарда «Жизнь Карла Великого». Ее он начал с описания правления Меровингов, указывая, что в этом роде уже давно «не было никакой жизненной силы и ничего замечательного, кроме пустого царского звания»[77]. Иным образом была представлена новая династия Каролингов, и прежде всего Карл Великий, который не только укрепил государство франков, но и создал на его основе великую христианскую империю, в которую вошли многие страны Западной и Центральной Европы.

Эйнхард отмечал, что империю Карла Великого населяли разные народы, в каждом из которых были свои законы и обычаи. Даже в самом франкском государстве право не было единым. Действовали законы салических и рипуарских франков, которые в свою очередь «во многих

4

местах весьма различались» .

По свидетельству Эйнхарда, Карл Великий, став императором, решил усовершенствовать законы франков — «добавить то, что недоставало, устранить расхождения и исправить плохо или с ошибками изложенное». Кроме того, «он приказал записать и письменно изложить устные законы всех подвластных ему народов»[78]. По сути, была поставлена задача проведения полномасштабной правовой реформы. Но в ее решении Карл Великий не преуспел — ничего из задуманного не исполнил, «если не считать того, что добавил к законам несколько глав, но и они не были завершены»[79]. Такое едва скрываемое негодование, возможно, было вызвано тем, что Эйнхард сам участвовал в подготовке реформы, будучи одним из ближайших сподвижников Карла Великого. Впрочем, Эйнхард дал и вполне понятное объяс-

3

нение отказа от ее проведения: слишком «сильные различия» существовали между законами и обычаями не только самих франков, но и остальных народов, населявших империю, — саксов и данов, славян, аварцев и др.

В развитии сравнительного правоведения заметное место принадлежит «Хронике» епископа Титмара Мерзебургского, в которой описаны обычаи скандинавских народов до принятия христианства[80], а также религиозные и правовые нормы славянских племен — поляков и лютичей.

Как отмечал летописец, в Польше «много различных обычаев, хоть и свирепых, но иногда достойных похвалы», потому что «без суровых наказаний нельзя править ко благу правителя» и потому что «в наше время более, чем право и обычаи, господствует свобода грешить»[81].

Описывая общественное устройство лютичей, он подчеркивал, что ими «не управляет какой-то один правитель» и что решения у них «обсуждаются в общем собрании, после чего все должны дать согласие на проведение его в исполнение»[82].

Существенные особенности отличали и правовое устройство Бургундского королевства. В нем была ослаблена «узда законности», а король, по сути, лишен власти. «Никто, как я слышал, — отмечал Титмар Мерзебургский, — не правит королевством так, как он; он обладает лишь титулом и короной»[83].

С тревогой он писал и о Киевской Руси, разделенной после смерти святого князя Владимира между его сыновьями: «Я опасаюсь, что последует то, исполнения чего предвещает голос истины; ведь говорит Он: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет» и прочее. Пусть молится все христианство, дабы Бог изменил этот приговор в тех землях»[84].

Первоистоки Русской Земли

На Руси традиции сравнительного правоведения были заложены «Повестью временных лет» — первым ее летописным сводом.

После потопа, повествовал летописец Нестор, трое сыновей Ноя Сим, Хам и Иафет разделили между собой всю землю. Иафету достались северные и западные страны. От племени Иафета произошли многие народы, в том числе и славяне: моравы и чехи, белые хорваты и сербы, поляки и многие племена земли Русской — поляне и древляне, дреговичи, полочане, северяне и вятичи, радимичи и др.[85]

У каждого из славянских племен было свое княжение. И все они имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждое — свой нрав. Так, поляне имели «обычай отцов своих кроткий и тихий» и были «стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями».

Иными в летописи предстают обычаи других славянских народов, которые «жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду, и возлагали на эту колоду мертвеца, и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах по дорогам, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи, и прочие язычники, не знающие закона Божьего, но сами себе устанавливающие закон»[86].

Свои законы и обычаи были у других народов земли. Ссылаясь на византийского летописца Георгия Амартола, Нестор отмечал, что «каждый народ имеет либо письменный закон, либо обычай, который люди, не знающие закона, соблюдают как предание отцов»[87]. В подтверждение он не только воспроизводил вслед за Георгием Амартолом законы и обычаи сирийцев, бактрийцев, индусов, персов, британцев. Он дополнял эту картину своими рассказами о нравах половцев с целью не только показать различия половецких и славянских племен, но и подчеркнуть единство христианского мира, «где веруют во святую Троицу, в единое крещение и исповедуют единую веру» и имеют «единый закон, поскольку. крестились во Христа и во Христа облеклись»[88].

Первоистоки Скандинавских стран

В Скандинавии традиции сравнительного права были заложены скальдами, которые в сагах рассказывали об обычаях и нравах других народов. Вершиной творчества скальдов стал «Круг земной», составленный в XIII в. исландским поэтом Снорри Стурлусоном.

Свое повествование он начинает с незапамятно далеких времен, когда северными народами правил Один. Он ввел первые законы и учил им, как и другим искусствам, рунами и песнями[89].

После Одина законы провозглашали скальды-законоговорители, а с утверждением королевской власти — ярлы и конунги. О некоторых из них Снорри Стурлусон рассказывал подробно. Так, описывая норвежского конунга Хальвдана Черного, скальд отмечал, что он был умным, правдивым и справедливым правителем, который «вводил законы, соблюдал их сам и заставлял других соблюдать их»[90]. Мудрыми законодателями были Хакон Добрый, установивший законы в Северной Норвегии, и Святой Олав, принявший христианство и попытавшийся искоренить обычаи варварских времен. Интересен рассказ Снорри Стурлусона, который раскрывает образ Олава как мудрого законодателя. По словам поэта, он «много расспрашивал знающих людей об обычаях в разных странах и особенно часто спрашивал он о христианской вере и о том, как она соблюдается на Оркнейских, Шетлендских и Фарерских островах. Из рассказов он узнал, что там далеко не все хорошо. Он часто вел такие беседы или говорил о законах и порядках в стране»[91].

В «Круге земном» были описаны законы и обычаи не только Скандинавских государств — Норвегии, Швеции, Дании, но и других стран, в том числе Руси, в которой, по свидетельству скальдов, царил «нерушимый мир»[92].

<< | >>
Источник: Лафитский В.И.. Сравнительное правоведение в образах права. Том первый. — М.:,2010. — С. 429. 2010

Еще по теме Параграф первый. Истоки сравнительного правоведения:

  1. 2. Символизм как: специфический способ выражения политико-правовой коммуникации в Древней Руси
  2. § 1. Концептуальные положения о юридической природе субъективного права на защиту lt;1gt;
  3. 1.3. Вопросы опекунства,  использование принципа дативности и  особые коллизий, возникающих в семейном праве России второй половины 19 века.
  4. СОДЕРЖАНИЕ
  5. Параграф первый. Истоки сравнительного правоведения
  6. Параграф второй. В поиске целей и методов сравнительного правоведения
  7. Параграф третий. Школы сравнительного правоведения
  8. Параграф первый. Цели общего сравнительного правоведения
  9. Параграф второй. Методология общего сравнительного правоведения
  10. Глава 3. Польский вопрос и полонистика в 1860-е – 1870-е гг.
  11. Введение
- Административное право зарубежных стран - Гражданское право зарубежных стран - Европейское право - Жилищное право Р. Казахстан - Зарубежное конституционное право - Исламское право - История государства и права Германии - История государства и права зарубежных стран - История государства и права Р. Беларусь - История государства и права США - История политических и правовых учений - Криминалистика - Криминалистическая методика - Криминалистическая тактика - Криминалистическая техника - Криминальная сексология - Криминология - Международное право - Римское право - Сравнительное право - Сравнительное правоведение - Судебная медицина - Теория государства и права - Трудовое право зарубежных стран - Уголовное право зарубежных стран - Уголовный процесс зарубежных стран - Философия права - Юридическая конфликтология - Юридическая логика - Юридическая психология - Юридическая техника - Юридическая этика -