<<
>>

§ 7. Основные тенденции, факторы и противоречия экономического роста развивающихся стран

Результаты экономического развития стран Азии, Африки и Латинской Америки (бывшей колониальной и полуколониальной периферии) за последние полвека весьма неоднозначны и противоречивы. Представляется, однако, что, несмотря на немалые сложности и трудности, попятные движения и кризисные явления, а также вопреки многим пессимистическим прогнозам, сделанным рядом известных экономистов в первые послевоенныедесятилетия, развивающиеся страны достигли в целом весьма существенного, хотя и не вполне устойчивого, прогресса в экономической сфере.

Темпы B1950— 1990-е гг. несколько десятков афроазиатских

и пропорции и латиноамериканских государств, составляющих развития і /6— 1 /5 их общего числа, но сосредоточивших не ме

нее 2/3—3/4 населения и валового продукта развивающегося мира, так или иначе вступили на путь современного экономического роста.

Минимальный критерий, принятый для отнесения страны к группе государств, развивающихся по пути современного экономического роста, предполагает поддержание ею не менее полуторапроцентного подушевого роста ВВП в среднегодовом исчислении за последние три-четыре десятилетия. K числу важных характеристик этого типа роста относятся также интенсивные сдвиги в отраслевых пропорциях распределения валового продукта и занятости, технологической и стоимостной структурах накопления, повышение темпов роста и вклада в увеличение ВВП совокупной производительности основных факторов производства. Минимальный критерий выбран исходя из того, что средний индикатор прироста подушевого ВВП по ныне развитым государствам на этапе их промышленного «рывка» не превышал 1,3—1,5 % в год на протя- жегіии жизни примерно двух поколений людей, живших в условиях генезиса современного экономического роста.

Завоевание политической независимости, осуществление деколонизации, проведение аграрных реформ, импортзамещающей/экс- порториентированной индустриализации, создание экономической и социальной инфраструктуры, налаживание и совершенствование систем макроэкономического регулирования, мобилизация собственных ресурсов, а также широкое использование капитала, опыта и технологий развитых государств способствовали относительно быстрой модернизации социально-экономических^труктур периферийных стран. При этом данный процесс охватил не только маленьких и средних «тигров» (Сингапур, Гонконг, Тайвань, Южная Корея, Малайзия, Таиланд), но и ряд крупных «драконов» (Бразилия, Мексика, КНР, Индия, Индонезия и др.).

Bce это вызвало значительное ускорение экономической динамики слаборазвитых стран: если в 1900—1938 гг. подушевой ВВП в периферийных странах возрастал в среднем ежегодно на 0,4-0,6 %, то в 1950—1998 гг. среднегодовой темп прироста этого показателя достиг 2,6-2,8 %. Конечно, не во всех слаборазвитых государствах экономическая результативность была столь впечатляющей.

Если в передовых странах в послевоенный период наблюдалась тенденция к конвергенции, сближению уровней развития, то на периферии и полупериферии просматривалась иная закономерность — по многим характеристикам усиливалась дивергенция, что заставило многих ученых изучать тенденции их экономической эволюции в рамках типологических групп. По расчетам экспертов ЮНКТАД, в 1960-1990-e гг. коэффициент вариации подушевого дохода в развитых.странах сократился с 0,51 до 0,34, в то время как в развивающихся государствах он вырос с 0,62 до 0,87, в том числе в странах Африки — с 0,49 до^),68.и особенно резко в азиатских государствах — с 0,46 до 0,81.

Однако средневзвешенный индикатор подушевого экономического роста для афроазиатского и латиноамериканского мира ока- зался в два раза выше, чем по странам Запада в период их «промышленного рывка> конца XVHI — начала XX века и в целом соответствовал показателям по развитым государствам в послевоенный период.

B то же время, судя по данным, рассчитанным по паритетам покупательной способности валют, если в развитых странах отмечалась тенденция к сокращению темпов прироста подушевого ВВП (с ЗД-4,0 % в год в 1960-е гг. до 2,4-2,6 % в 1970-e, 2,1—2,3 % в 1980-е гг. и 1,4—1,5 % в 1991—1998 гг.); то в развивающихся государствах, несмотря на кризисные явления во многих странах, темпы прироста ВВП в расчете на душу населения в целом повышались: с 1,9-2,1 % в 1960-е гг. до 2,3-2,5 % в 1970-е гг., 2,7-2,9 % в 1980-е гг. и 3,4-3,8 % в 1991-1998 гг.

Эти сопоставления носят в определенной мере условный характер. Существует много сложностей, связанных с адекватной оценкой конечного результата экономического роста. Ныне действующая система национальных счетов, приспособленная к оценке результативности индустриальных (или индустриализирующихся) обществ, ориентированных на массовый выпуск стандартизированных товаров, имеет много недостатков. Главный из них — применение затратных методов определения многих индикаторов выпуска, особенно в сфере услуг.

Проведенные в последнее время американскими учеными (Ц.Грилихес, М.Боскин, Д.Джоргенсон, Р.Гордон, Л.Накамура и др.) статистикоэкономические исследования показывают, что в результате недоучета роста производительности труда и качества продукции в сфере услуг, с одной стороны, и завышения динамики дефляторов — с другой, ежегодные темпы прироста ВВП в развитых странах в 1960-х — первой половине 1990-х гг. оказались занижены на 0,6—1,5 процентных пункта. Принятие этой поправки, которая, правда, оспаривается рядом экономистов (Б. Мултон, К. Мозес), в известной мере корректирует тенденцию к снижению темпов экономического роста в странах Запада и Японии, обнаружившуюся в последние два-три десятилетия. Справедливости ради следует предположить, что в обстановке крупных структурных изменений, происходящих вэкономике полупериферийных стран, и технологического трансферта из развитых государств темпы прироста качества продукции (а возможно, и производительности труда) в быстроразвивающихся странах Востока и Юга могут также в известной мере недооцениваться.

Отмеченный феномен связан не только с успехами восточноазиатских «тигров», но и стремительным наращиванием в последние два десятилетия экономического потенциала супергигантов развивающегося мира — Китая и Индии. Сочетание двух факторов — значительных абсолютных размеров ВВП (в паритетах покупательной способности — второе и четвертое место в мире), а также относительно высоких темпов его роста — позволило KHP и Индии занять в 1990-е гт. соответственно первое й третье место по показателю абсолютного прироста ВВП среди пятерки крупнейших стран мира (США, КНР, Япония, Индия, Германия).

Сравнительно быстрые (хотя и снижающиеся) темпы роста на- селения, а также относительно высокие показатели увеличения подушевого ВВП развивающихся стран способствовали повышению их доли в совокупном продукте мира примерно с 27—29 % в 1950 г. до 34-35 % в 1990 г. и 40—42 % в 1998—1999 гт. Если в 1950-е гг. по доле в мировом ВВП развитые капиталистические государства более чем вдвое превосходили развивающиеся страны, то ныне разрыв не превышает 10—12%.

Характерно при этом, что некоторые индикаторы, отражающие меру нестабильности и несбалансированности хозяйственного развития в быстро модернизировавшихся странах развивающегося мира, оказались в среднем не хуже, чем в ведущих капиталистических государствах как на этапе генезиса современного экономического роста, так и в послевоенный период. B эпоху до современного экономического роста (середина XIX — 30-е гг. XX в.) коэффициент вариации погодовой динамики ВВП составлял в среднем по ряду крупных стран Востока и Юга (Индия, Индонезия, Бразилия, Мексика) 260-280 %. (Иными словами, усредненная величина отклонений в ежегодных темпах прироста валового продукта от их среднего темпа примерно в 2,5-3 раза превышала среднегодовой темп увеличения ВВП). B период их современного экономического роста (ориентировочно 1950-1990-e гг.) отмеченный индикатор сократился в целом в три-четыре раза — до 70—80 %.

При этом, если в 1950-1970-e гг. коэффициент вариации темпов экономического роста в Индии все еще достигал 110—120 %, а в KHP —150—160 %, то в 1980-1990-e гг. показатель неустойчивости роста уменьшился в вышеупомянутых странах до 30-40 %. Разумеется, далеко не во всех быстро (не говоря уже о медленно) развивающихся странах отмечался такой прогресс в повышении стабильности экономической динамики. Однако факт увеличения устойчивости хозяйственного развития (по данному критерию) в крупнейшие, густонаселенных странах, отягощенных многими социально-экономическими и демографическими проблемами, не позволяет считать, что в конце XX в. развивающийся мир .в целом остается зоной повышенной экономической нестабильности.

B среднем по шести ныне развитым крупным странам (Великобритания, Франция, Германия, Италия, США и Япония), коэффициент вариации темпов экономического роста на этапе их промышленного рывка (конец XVIII — начало XX в.) составлял 190—210 %, а в послевоенный период 60—70 %, в том числе в 1951—1973 гг. 40-50 % и в 1974—1998 гг. 80—90 %. Следовательно, мера нестабильности хозяйственного роста в ряде крупных и средних стран Востока и Юга, вступивших на путь современного экономического роста, оказалась, вопреки ряду прогнозов, не выше, а существенно ниже, чем в странах Запада и Японии на этапе их индустриализации. B двух-трех десятках развивающихся стран отмеченный показатель в последние три-четыре десятилетия не превышал (а в Индии и КНР, как отмечалось выше, в 1980-1990-e гг. он был ниже) соответствующего индикатора развитых государств.

Существенное увеличение темпов экономического роста развивающихся стран в последние полвека было во многом связано с процессом ускоренной индустриализации, с распространением демонстрационного эффекта, со значительными сдвигами в структурах занятости населения, основного капитала, валового продукта, а также совокупного спроса. Вместе с тем ученые подчеркивают значительную диспропорциональность хозяйственного развития этих стран, «очаговость» передовых форм производства. Данные характеристики, оДнако, не следует абсолютизировать и тем более рассматривать как признаки и факторы устойчивой, долговременной специфики, присущей только афроазиатским и латиноамериканским государствам.

При оценке степени рассогласованности экономических и социальных составляющих народнохозяйственного развития периферийных государств некоторые исследователи нередко используют показатель соотношения доли сельского хозяйства в общей занятости и ВВП тех или иных стран. Этот показатель, фиксирующий меру отставания аграрного сектора по относительной производительности труда от народнохозяйственного уровня, принятого за единицу, по группе развивающихся стран обнаружил в целом определенную тенденцию к росту: с 1,4—1,5 в 1900 г. до 1,8—1,9 в 1950 r., 2,8-2,9 в 1973 г. и 3,3-3,4 в 1996 г.

Причины и характер отмеченного явления во многом различались в колониальный и постколониальный периоды. Судя по данным за первую половину XX столетия, отставание первичного сектора периферийных стран по относительной производительности труда было связано не только с уменьшением доли сельского хозяйства в ВВП, но и с увеличением степени аграризации занятости, вызванной усилением колониальной и полуколониальной экс- плуатации слаборазвитых стран, разрушением некоторых видов традиционных промыслов, которое обусловило стагнацию и относительное сокращение занятости в индустриальных отраслях и сфере услуг.

Доля самодеятельного населения, преимущественно связанногр с сельским хозяйством, увеличилась в Бразилии с 60—62 % в 1872 г. до 67—71% в 1920 r., в Мексике — с 62—64 % в 1895 г. до 67 в 1910 г. и 71—72% в 1921 r., в Индии - с 62-65 % в 70-80-е гг. XIX в. до 67-69 в 1901 г. и 72-74 % в 1911 r., в Таиланде — с 75—77 % в 1929 г. до 79—80 % в 1937 r., в Индонезии — с 72—73 % в 1905 г. до 73—74 % в 1961 г. B Египте этот показатель, составлявший, по некоторым оценкам, в 1882 г. 61—63 %, повысился до 68-69 % в 1937 r., а в Китае он возрос с 77—79 % в 1937 г. до 81—83% в 1950 г.

Переход развивающихся стран к современному экономическому росту привел, к снижению удельного веса населения занятого в агросфере. B целом к концу XX в. развивающийся мир утратил один из важнейших своих атрибутов. По отраслевой структуре занятости он перестал быть преимущественно аграрной периферией. Вместе с тем, несмотря на определенное ускорение динамики сельскохозяйственного производства, еще больше возросли темпы роста продукции в промышленности, строительстве и сфере услуг, в результате чего разрыв в относительной производительности труда существенно увеличился.

Напомним, что и в ныне развитыхгосударствах экономический рост в течение длительного периода сопровождался обострением отмеченной диспропорции. Показатель отставания аграрного сектора по уровню относительной производительности труда возрос в среднем с 1,3—1,4 в 1800 г. до 1,8— 2,2 в 1913 r., 2,7-3,2 в 1950 г. B целом по развитым странам этот показатель стал падать лишь в последние десятилетия: он уменьшился с 3,6-3,8 в 1960 г. до 1,7-1,9 в 1973 г. и 1,2-1,3 в 1990-1996 гг.

Что касается проблемы рассогласованности изменений в отраслевых структурах производства и занятости, то интенсивность сдвигов в структуре производства ВВП развивающихся государств возросла по сравнению с периодом их колониального и полуколониального существования в 2-2,5 раза, во столько же раз превысив соответствующие средние показатели по странам Запада и Японии в период промышленного переворота в них. Еще больше (в 8—10 раз]) ускорились темпы изменений в отраслевых пропорциях распределения занятости. B 1960-1990-e гг. развивающиеся страны по этому индикатору значительно опережали ныне развитые страны на этапе их промышленного «рывка» (соответственно 0,9—1,0 и 0,3-0,4 % в год).

Если в первой половине XX в. в колониях и полуколониях наблюдалась значительная разнотемповость в изменениях отраслевой структуры ВВП и занятости (0,4 и 0,1 % в год), то в последние три-четыре десятилетия ситуация в развивающихся странах во многом изменилась. B условиях осуществления, а в ряде государств — завершения первичной индустриализации, широкого развертывания процессов урбанизации, а также «сервисизации» их экономики была достигнута определённая согласованность в динамике приведенных выше показателей. При этом во многих периферийных и полупериферийных странах темпы прироста сдвигов в структуре занятостистали опережать изменения в пропорциях производства. Феномен такого рода «опережения» наблюдался в ныне развитых государствах в XX столетии, приняв ярко выраженный характер в послевоенный период.

Кроме того, вопреки некоторым из имеющихся представлений, ускорение темпов экономического роста развивающихся стран (примерно с 1,5—1,7 % в год в 1900—1950 гг. до 5,0-5,4% а 1950— 1998 гг.) было связано не столько с увеличением вклада индустриального, сколько третичного сектора экономики (соответствующие вклады аграрной сферы, промышленности, включая строительство, а также сектора услуг в повышение темпов общеэкономического роста составили соответственно 5-7 %, 37-39 и 55—57 %). Данные пропорции важнейших секторных источников экономического роста в гораздо большей мере характерны для постиндустриальной модели развития.

Отмеченные тенденции свидетельствуют не только о значитель- ныхтемпах трансформации обществ развивающихся стран, но и об относительно быстром — по историческим меркам — вызревании сравнительно эффективных экономических структур. B этой связи достаточно убедительными представляются следующие данные.

Если в 1900—1950 гг., когда наблюдался процесс относительной аграризации структуры занятости в периферийных странах, а темпы их экономического роста были сравнительно низкими, вклад межсекторного перераспределения рабочей силы в увеличение их ВВП был отрицательным, то в 1960—1998 гг. этот показатель составил 20—25 %, что вдвое превышает соответствующие данные по ныне развитым государствам в период промышленного переворота и первые послевоенные десятилетия. В результате перемещения занятости в отрасли с более высокой капиталовооруженностью и продуктивностью труда темпы роста народнохозяйственной производительности труда в развивающихся странах увеличились по сравнению с колониальным периодом более чем наполовину, а соответствующий показатель динамики ВВП возрос на 2/5.

Хотя в афроазиатских и латиноамериканских обществах традиционный сектор по абсолютным и относительным размерам остается весьма внушительным, доля нетрадиционных видов хозяйства в общей численности занятых периферийной зоны (без Тропической Африки) повысилась с 30—35 % в 1970—1975 гг. до 50—55 % в 1990—1995 гг. При этом удельный вес современного сектора вырос примерно с 1/10 до 1/5, а промежуточного — с 20-25 до 30—35 %. Эти показатели (первая половина 1990-х гг.) в среднем были значительно выше для латиноамериканских государств (соответственно 28—32 и 45—50 %), несколько ниже для стран Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока (20—25 и 38—42 %) и существенно ниже для Южной и Юго-Восточной .Азии —15—17 и 25—30 % (в Тропической Африке доля современното сектора в общем числе занятых не превышала в середине 1990-х гг. 10—12 %).

Чтобы оценить масштаб перемен в развивающемся мире, сопоставим приведенные выше показатели с данными исторической статистики по развитым странам. B странах Запада доля собственно традиционного сектора (в котором использовались не машинные, а инструментальные технологии) в одной из наиболее передовых отраслей производства — обрабатывающей промышленности составляла в общей численности занятых в 1860 г. 50—60 % и в 1913 г. 30—40 %. Если учесть данные по другим отраслям экономики, можно обнаружить, что к началу первой мировой войны, когда промышленный переворот в ряде ключевых звеньев народного хозяйства большинства западных стран завершился, удельный вес современного сектора в общей численности их занятого населения достигал 20—25 %, а промежуточного — 35—40 %. При этом перевод на индустриальные методы большинства отраслей первичного и третичного секторов экономики стран Южной и Западной Европы не был полностью закончен ни в межвоенный период, ни в первые годы после второй мировой войны.

Это означает, что охват их населения современными формами занятости не был полным, а кое-где (Греция, Португалия, Ирландия, Испания, Южная Италия) сохранялись достаточно заметные «очаги» полутрадиционных форм производства.

Таким образом, нестабильность, неравномерность, рассогласованность, а также «очаговый» характер современного экономического роста свойственны как для развивающихся, так и для ныне развитых стран на этапе их промышленного «рывка». Более того: многие развивающиеся страны в целом значительно быстрее преобразуют свои отсталые, традиционные структуры производства и занятости, чем государства Запада и Япония в XIX — начале XX в., и даже опережают последних по темпам отмеченных преобразований в послевоенный период.

Следует особо подчеркнуть возросшую, во многом катализирующую роль внешнеориентированного развития и собственно экспорта в хозяйственном подъеме отсталых стран, значительные сдвиги, произошедшие в его структуре (в целом по развивающемуся миру доля готовых промышленных изделий возросла с 1/10 в начале 50-х гг. до 1/6 в середине 60-х гг. и свыше 2/3 во второй половине 90-х гг.), стимулирующее воздействие в этом процессе филиалов ТНК, обеспечивающих приток новых (пусть не всегда новейших) технологий и передового опыта.

Наиболее интенсивно происходило наращивание чистого притока прямых иностранных инвестиций (ПИИ) в развивающиеся страны в 1990-е гг.'— он вырос в 8 раз. B результате доля этих стран в общемировом объеме ПИИ увеличиласьс 12—14 % в 1988—1990 гг. до 36-38 % в 1997—1999 гг. Однако распределение ПИИ остается крайне неравномерным — 80 % их объема приходится на 20 стран, в том числе около половины — всего на 5 стран (в 1998 г. в KHP объем накопленных ПИИ превышал 260 млрд, долларов, что примерно в 6 раз больше, чем для Тропической Африки). THK и их филиалы контролируют значительную часть экспорта развивающихся стран. B азиатских новых индустриальных странах (НИС) этот показатель составляет в среднем около 1 /3, а в KHP — 44-46%.

Отмечая существенную роль внешнего спроса в экономическом развитии стран Востока и Юга, полезно, однако, учитывать, что в целом по афро-азиатской и латиноамериканской полупери- ферии ускорение темпов роста ВВП в!1950-1990-е гг. лишь частично может быть связано с эффектом экспортрасширения. B целом же доля развивающихся странв мировом экспорте возросла меньше, чем в мировом ВВП — с 23—24 % в начале 1960-х гг. до 28—29 % в конце 1990-х гг., что говорит о сравнительно невысоком уровне интеграции большинства из них в мировое хозяйство.

He менее важное значение имело расширение внутреннего спроса. За счет этого фактора в 1960—1996 гг. было обеспечено в Таиланде 84—86 %, в Индонезии 90—91 %, в Индии и KHP — 94—96 % прироста ВВП. Успешное развитие внутреннего рынка (речь при этом идет не только об импортозамещающих, но и импортупрежда- ющих производствах) во многом зависело от создания нормальных условий для функционирования множества мелких и средних предприятий на конкурентной основе, что предгіолагало огромные усилия государства и общества по формированию надежных правовых и экономических институтов.

B целом можно констатировать, чтб достаточно высоких и устойчивых результатов в экономическом развитии добились страны, проводившие политику дозированного либерализма, стимулировавшие как экспорториентированные, так и импортзамещающие/ импортупреждающие производства. Такое сочетание позволило им не только не подорвать местное производство, но и обеспечить повышение его международной конкурентоспособности в соответствии с принципами динамических (а не статических) сравнительных преимуществ.

Здесь, вероятно, уместно вспомнить, что большинство стран Запада и Япония в период своего созревания до уровня развитых государств, т.е. в эпоху промышленного «рывка» в XIX — начале XX в. наращивали свою экономическую мощь и экспорт, проводя политику достаточно жесткого, хотя и выборочного протекционизма, нацеленного на всемерное укрепление внутренних и внешних позиций национальной индустрии и других секторов экономики.

Хотя в современных условиях правительства западных стран, представители МВФ, Всемирного банка и Всемирной Торговой Организации (BTO) активно выступают за повышение степени внешнеэкономической открытости в странах Востока и Юга, на практике США и западноевропейские государства нередко прибегают к протекционистским мерам. Часто устанавливаются весьма высокие и даже запретительные пошлины на импортируемые из развивающихся стран текстильные и продовольственные товары и металлы. Bce это свидетельствует о наличии элементов двойного стандарта во внешнеэкономической политике развитых государств. K тому же страны Запада и Япония осуществляют активную протекционистскую политику в отношении своих рынков рабочей силы.

Накопление Вопреки пессимистическим прогнозам ряда экспер-

физического и тов> особенно леворадикального толка, вычертив- человеческого ших еще в 50-60-е годы XX в. каскады «порочных» капитала, кругов отсталости и бедности развивающихся усиление нитей- стран, некоторые из них и в особенности страны гивных факторов Восточной и Юго-Восточной Азии достигли зна- Pocxa чительных успехов в наращивании физического и человеческого капитала. Норма валовых капиталовложений, едва ли превышавшая в колониальных и зависимых странах в 1900— 1938 гг. 6—8 % их ВВП, возросла в среднем по развивающемуся миру с 10—12 % в начале 1950-х гг. до 25-26 % в 1980—1996 гг. B целом группа развивающихся стран по этому показателю перегнала

развитые государства. Доля инвестиций в ВВП достигла в 1996 г. в Индонезии 32 %, в Южной Корее 38 %, в Малайзии, Таиланде и KHP41-42 %. Примечательно, однако, что относительно быстрые темпы роста ВВП, зафиксированные в среднем по группе развивающихся стран в 1980-1990-e гг., были обусловлены не только повышенной нормой, но также и сравнительно более высокой эффективностью капиталовложений, которая в отмеченный период была больше, чем в развитых государствах.

Увеличение нормы капиталовложений в целом по группе афроазиатских и латиноамериканских стран в 1950—1990-е гг. произошло, несмотря на пессимистические прогнозы, в основном за счет внутренних источников финансирования, тогда как доля притока иностранного капитала не превышала в среднем 10—15 %. Это не больше, чем во многих развитых странах второй «волны» капиталистической модернизации.

B то же время было бы неправильно недооценивать значение внешних инвестиционных ресурсов в финансировании внутренних капиталовложений многих периферийных стран, особенно на начальных этапах их развития. B этой связи нельзя не вспомцить, например, о солидном вкладе американской помощи Южной Корее и Тайваню в 50-х — первой половине 60-х годов XX в., без которой модернизация этих стран была бы крайне затруднена (если не невозможна).

B отличие от ряда крупнейших стран развивающегося мира, таких как КНР, Индия, а также Бразилия, Мексика, и азиатских НИС, в основной массе периферийных государств доля внешних источников финансирования капиталовложений по-прежнему достаточно высока. B 1995—1997 гг. соответствующий индикатор достигал в Турции, Пакистане, Марокко и Египте 25—33%, в Бангладеш и Вьетнаме 43—53%, в наименее развитых странах (Тропической Африки) — в среднем 40—70%.

Процессы либерализации и приватизации, активизировавшихся во многих развивающих экономиках в 80-90-е годы XX в., вызвали существенное увеличение’ доли частных инвестиций в общем объеме внутренних капиталовложений, что в целом являлось немаловажным фактором повышения их абсолютного уровня и нормы. B среднем по развивающемуся миру доля частных инвестиций повысилась с 58—60 % в 1980 г. до 68—70 % в 1996—1997 гг. в общем объеме внутренних капиталовложений, что в целом являлось немаловажным фактором повышения их абсолютного уровня и нормы. Доля частных инвестиций повысилась в 1980—1996 гг в Пакистане с 36—37 до 52—53%, в Египте — с 30—33 до 59-60%, в Индонезии — с 56—57 до 75-77%, в Таиланде — 68-69 до 77—78%, на Филиппинах — с 68-69 до 79-81%. B начале 1995/96 гг. он достигал в Южной Кореи 74-76%, в Турции, Мексике, Аргентине и Бразилии 79-86%.

Существенный рост внутренних сбережений в странах Азии, Африки и Латинской Америки, а также привлечение ими внешних средств привели к быстрому развитию их финансовых рынков. Если в среднем по ведущим странам Запада и Японии объем рыночной капитализации (в % от ВВП) увеличился u 1990—1996 гг. примерно на 2/5, то в развивающихся странах он за отмеченный период почти удвоился, в KHP — с 0,5 до 14%, в Египте и Марокко — с 3—4до21—24%.

Развитие фондовых рынков сопровождалось также определенным прогрессом в эволюции банковского сектора. Сдм по себе этот рост по ряду развивающихся стран (и субрегионов), в которых он наблюдался, — важное, быть может, необходимое, но еще не достаточное условие повышения эффективности их экономик. Ho в целом указанные перемены отражают возросшую роль финансовых систем, прежде всего в азиатских странах, способствующих аккумуляции и передислокации индивидуальных, семейных и институциональных сбережений.

Одновременно со значительным увеличением инвестиций в основной капитал для многих развивающихся стран был характерен существенный рост затрат на формирование человеческого потенциала. Хотя удельный вес государственных расходов в общих инвестициях в человеческий капитал в среднем по этим странам не превышал, как правило, 40-60 %, а в ряде стран имел тенденцию к снижению, государственная поддержка сфере образования и здравоохранения была достаточно весома (судя хотя бы по процентному вкладу в ВВП) и в целом эффективна, так как способствовала привлечению частных инвестиций в отмеченную сферу. Совокупные частные и государственные расходы на образование, здравоохранение и НИОКР, не превышавшие в развивающихся странах в начале 60-х годов 4—5 % ВВП (в 1920-1930-e гг. — 0,8—1,5 %), возросли в среднем до 10—11 %ВВПв 1994—1996 гг.

При этом данные по странам Востока и Юга существенно варьировались. B наименее развитых государствах, основной массе стран Тропической Африки совокупные расходы на формирование человеческого капитала составляли не более 6-8 % их ВВП. Сравнительно невысоким был и показатель в ряде крупных, густонаселенных стран. B Индонезии, Пакистане и KHP отмеченный индикатор (8—9 %) и в Индии (10—10,5 %) был ниже, чем, например, в Таиланде, Аргентине, Бразилии и Мексике (11—12 % ВВП). По Тайваню и Южной Корее удельные затраты на развитие человеческого фактора, достигавшие, по неполным подсчетам, соответственно 13—14 и 14—15 % ВВП, были сопоставимы с индикаторами по Великобритании (14,4 %), Японии (15,4 %) и Италии (15,9). B то же время Тайвань и Республика Корея заметно уступали Германии (16,7 %), Франции (18,1 %) и США (24,0 % ВВП).

Если учесть хотя бы частично некоторые неформальные виды обучения, например, профподготовку, обеспечиваемую предприятиями, то отмеченный показатель в 1994—1998 гг. мог составлять по Тайваню и Южной Корее примерно 18—19 % их ВВП, в Японии — 20-21 %, а в США - 30-31 % ВВП.

B целом по афроазиатским и латиноамериканским государствам доля инвестиций в совокупный фонд развития (в % к ВВП, расчет по данным в национальных ценах) выросла значительно — с 7—10 % в 1920-1930-e гг. до 19-20 % в начале 1960-х гг. и примерно 35—37 % в середине 1990-х гг. Однако этот показатель все еще существенно меньше, чем в среднем по развитым странам. B то же время азиатские НИС в целом опережали развитые государства как по норме традиционных капиталовложений, так и подоле фонда развития в ВВП (50-51 %). Подчеркнем при этом, что среди «тигров»- «драконов» также наблюдалась значительная дифференциация. По Индонезии последний показатель составил 40-41 %, по Тайваню41-42 %, в KHP 50-51 % (для сравнения в Индии 35-37 %), в Малайзии — 53—54 %, в Таиланде и Южной Корее 56-57 % ВВП.

Успехи развивающихся стран и азиатских НИС несомненны. Однако у них сохраняется не вполне сбалансированная структура накопления физического и человеческого капитала. Если вразвитых государствах доля последнего в фонде развития в целом превысила 1/2 (здесь различаются две модели: в США она достигла 65-66 %, в Японии лишь 41-42 %), то в целом по развивающемуся миру ситуация иная. Отмеченный индикатор вырос с 14—15 % в 1920-1930-e гг. до 23-24 % в начале 1960-х гг. и 28-29 % в середине 1990-х гг., но он значительно (почти вдвое) нижё, чем в развитых странах.

Интересно, что в целом по группе азиатских «тигров» на долю инвестиций в развитие человеческого потенциала затрат было меньше, чем в среднем по развивающемуся миру (это во многом объяснялось повышенным удельным весом расходов на обычные капиталовложения). Чрезвычайно низкие показатели в Индонезии (20—21 %), Таиланде и Малайзии (22—25 %). Кэтой группе, вероятно, примыкает и Южная Корея, хотя данные по ней все же больше — 32—33 %. Наиболее благоприятное соотношение компонентов общего капиталонакопления — по Тайваню, где вышеупомянутый показатель достигал 43—44 %.

Хотя разрыв по сравнению со странами Запада значителен, Тайвань, возможно, догнал или, с поправкой на ориентировочность расчетов, максимально приблизился в данном измерении к Японии, намного опередив новейшие индустриальные страны — Индонезию, Таиланд и Малайзию, а также KHP (17—18 %) и Индию (29—31 %). Представляется, что сложившаяся в большинстве азиатских НИС структура накопления, быть может, приемлемая в целом для периферийных государств, базирующихся на экстенсивно-интенсивной модели роста, не вполне адекватна для перехода на более интенсивную модель развития.

Согласно расчетам, выполненным по шести ведущим капиталистическим странам (США, Япония, Великобритания, Германия, Франция и Италия), доля «невещественного» человеческого капитала (капитализированные расходы на образование, профподготовку, НИОКР и развитие здравоохранения) в их совокупном национальном богатстве выросла с 9 % в 1913 г. до 12—13 % в 1950 г. и 29—31 % в 1996 г. Немалый прогресс отмечался и в группе крупных развивающихся стран (Китай, Индия; Бразилия, Мексика, Индонезия и Еги- пет),‘где она в целом выросла соответственно с 1 % до 3 и 10—11 %. To есть, если в развитых странах отмеченная пропорция их национального богатства увеличилась втрое-вчетверо, то в периферийных и полупериферийных странах Востока и Юга она выросла на порядок (примерно в десять раз), и относительный разрыв как будто сократился — был девятикратным, стал трехкратным (правда, одновременно увеличилось отставание слаборазвитых стран от передовых по уровню подушевого дохода и национального богатства). Однако, из приведенных данных можно сделать и другой вывод. B начале XX в. абсолютный разрыв по доле «невещественного» человеческого капитала в национальном богатстве между передовыми и слаборазвитыми странами не превышал в целом восьми процентных пунктов, а в конце столетия он уйсе составил 19—20 процентных пункта, то есть вырос в два-три раза. По этому весьма важному структурному параметру развивающиеся страны еще не достигли «рубежей» развитьи стран полувековой (а многие из них и вековой) давности.

Симптоматично, что подобная закономерность просматривалась и по бывшему СССР, в котором за годы советской власти в результате проведения форсированной индустриализации, наращивания инвестиций в ВПК, а также иных преобразований произошли крупные сдвиги в структуре совокупного производительного капитала: существенно, в 2,7-3 раза повысился удельный вес физического капитала (основных производственных фондов и материальных запасов) в национальном богатстве (примерно с 13 до 35 %), а также «невещественного» человеческого капитала — с 4 до 12 %. При этом прирост первого показателя составил около 22 проц, пунктов (!), а второго — 8 пунктов. Иными словами, происходило преимущественное наращивание не столько интеллектуальных, сколько материально-вещественных компонентов производительных сил. Подобная модель развития была характерна в целом для периферийных стран в XX в. и для ныне развитых государств примерно до последней трети-четверти XIX в. B XX в. странах Запада и Японии опережающими темпами увеличивалось количество и качество человеческого «невещественного» капитала. Что касается СССР, то он по структуре важнейших компонентов совокупного производительного богатства в конце 80-х гг. XX в. оказался заметно ближе не к развитым, а периферийным странам.

Наращивание инвестиций в физический и человеческий капитал способствовали значительному ускорению динамики не толь- коколичественных, но и качественных составляющих экономического роста развивающихся стран. По сравнению с 1900—1938 гг. среднегодовые темпы прироста капиталовооруженности труда в периферийных и полупериферийных странах в 1950—1996 гг. выросли примерно в 3,4 раза. Ho поскольку темпы увеличения средней капиталоемкости роста повысились лишь в полтора раза, то темп прироста производительности труда увеличился в среднем в пять- шесть раз, а совокупной факторной производительности (труда и капитала) — в 8—9 раз.

Это значительный успех: последний показатель оказался в полтора раза больше, чем в странах Запада и Японии в период их «промышленного рывка». (Ho примерно во столько же раз он уступает средневзвешенному индикатору по ведущим капиталистическим странам на этапе их послевоенного развития). B результате по сравнению с первой половиной XX столетия в развивающемся мире заметно, в среднем вдвое, повысился относительный вклад интенсивных составляющих экономического роста.

Разумеется, далеко не во всех развивающихся странах наблюдались высокие и устойчивые темпы роста производительности. При этом, как выясняется, и во многих быстро развивавшихся странах восточноазиатского региона, в которых высокими темпами наращивалось капиталонакопление и затраты живого труда, вклад производительности в прирост ВВП был в целом не выше, а в некоторых из азиатских НИС даже ниже, чем в среднем по развивающимся государствам. B 1950-х — середине 90-х годов, надолю интенсивных составляющих приходилось от 1 /5 до 1 /3 прироста ВВП в таких странах, как Индонезия (19—21 %), Южная Корея (28—30 %), Таиланд (33-34 %).

Этот индикатор в Индонезии существенно не отличался от соответствующих данных по Бразилии и Аргентине (15—19 %), а также KHP и Мексике (21—22 %); по Южной Корее и Таиланду он оказался сопоставим с показателем по Индии (30-31 %). Ho даже по Тайваню доля интенсивных факторов в приросте ВВП (в 1952—1995 гг. 43—44 %)была заметно меньше, чем в большинстве развитых стран: в Великобритании и Японии 52-57 %, во Франции 61—62 %, в Италии и Германии 66—70 %.

По относительному вкладу совокупной производительности в прирост ВВП народнохозяйственные модели азиатских НИС были экстенсивно-интенсивными, при всех немалых различиях между ними, тогда как в развитых странах, значительно больше продвинувшихся по пути формирования информационно-инновационной экономики, модель развития стала уже иной — интенсивно-экстенсивной.

Вместе с тем полезно иметь в виду, что немалая часть роста совокупной производительности в азиатских НИС и в ряде других стран Востока и Юга, в которых вообще наблюдалось увеличение эффективности экономики, связана с так называемым эндогенным, материализованным НТП — повышением качестватруда и капитала, а также с передислокацией основных учтенных ресурсов из отраслей с низкой эффективностью использования ресурсов в отрасли с более высокой ресурсоотдачей. B среднем по азиатским «тиграм», ряду других крупных и средних быстроразвивающихся стран на первые два компонента пришлось 40—45 %, а на третий — 30— 35 % прироста совокупной производительности.

Таким образом, доля так называемого нематериализованного НТП (организационно-институционально-инновационные факторы) в приросте совокупной производительности, которая в развитых странах в послевоенный период в среднем достигала 40— 60 %, а временами — 65—75 %, не превышала в азиатских НИС и в ряде других динамичных развивающихся государств 20—30 %. Следовательно, не только рост ВВП, но и увеличение производительности у «тигров» и азиатских «драконов» (например, Китая и Индии) было связано преимущественно с количественными факторами.

Неоднозначные социальные и экономические итоги развития

Если в итоге сравнить уровни развития периферийных и полупериферийных стран (без учета восточноевропейских государств), с одной стороны, и передовых стран — с другой, то можно обнаружить, что в течение почти двух последних столетий разрыв в средних показателях подушевого ВВП увели- чивался в пользу индустриально развитых стран: с 1:1,4—1,8 в 1800— 1820 гг. до 1:4,5-5 в 1913 r., 1:7,8-8,2 в 1950 г. и 1:9,8-10 в 1973 г. Ввиду замедления темпов экономического роста в странах Запада и Японии с 1970-е гг., отмеченный разрыв сократился, но незначительно — до 1:9,0—9,5 в 1980 и 1990 гг. И лишь в 1990-е гг., когда на фоне экономической стагнации в Японии и достаточно низких показателей прироста ВВП в Западной Европе происходил существенный экономический подъем в Китае, Индии и примерно полутора десят- кахдругих развивающихся стран, рассматриваемый показатель стал существенно уменьшаться — примерно до l:6,8-6,9 в 1996—1997 гг., оказавшись в результате несколько ниже отметки 1950 г.

Однако средние цифры скрывают весьма разноплановые тенденции, наблюдаемые в развивающемся мире. B 1950—1996 гг. отно- сительный уровень развития (подушевой доход в процентах от аналогичного индикатора США) повысился, например, по Южной Корее и Тайваню в 6,2-6,4 раза (достигнув в 1996 г. соответственно 44-45.И 50-51 %). Отмеченный показатель в Таиланде, KHP и Индонезии увеличился в 3,7; 2,4 и 1,9 раза (соответственно до 25-26 %, 12 и 14—15 %), а в Бразилии и Индии он вырос всего лишь в 1,1—1,2 и 1,2—1,3 раза (до 20—21 и 6—7 %). B то же время в Мексике рассматриваемый показатель практически не изменился (24— 25 % от уровня США), а в Аргентине он сократился с 44—45 до 31 —32 %, (Он снизился также в нескольких десятках других периферийных стран).

Вопреки ряду пессимистических прогнозов, сделанных еще в 50—60 e годы многие периферийные страны достигли, в целом существенного прогресса в социально-культурной сфере, в развитии человеческого фактора. Доля населения, живущего за чертой бедности, определяемой в соответствии с национальными критериями, сократилась в 1960—1990/1995 гг. в целом по афроазиатскому и латиноамериканскому миру с 45—50 % до 24—28 %, в том числе в Индии с 55—56 до 35-40 %, в Пакистане — с 52—56 % до 30—34 %, B Таиланде — с 57—59 до 13—18 %, в Бразилии — с 48—52 до 17— 19 %, в Южной Корее — с 38—42 до 4-6 %. Этот индикатор понизился в 1970—1990/1995 гг: в KHP — с 33—39 до 8—12 %, в Индонезии — с 58—60 до 15—17 %, в Бангладеш (1980—1996 гг.) с 81—83 до 35—38 %. Вместе с тем доля населения, живущего в нищете, во многих странах Тропической Африки все еще составляла в первой половине 1990-х гг. 35-65 %.

Эти расчеты и оценки выполнены в соответствии с национальными критериями бедности. По международным критериям (процент населения, живущего менее чем на 1 доллар в день, в паритетах покупательной способности валют 1985 r.), ниже черты бедности в Индии в конце 80-х — начале 90-х годов проживало примерно 1/2 населения, в КНР, на Филиппинах, в Бразилии и Нигерии — 23—31 %, в Мексике и Пакистане —12—15 %, в Малайзии и Колумбии — 5—10 % населения.

Улучшение экономических и санитарных условий вызвало резкое сокращение младенческой смертности (хотя она остается весьма высокой по меркам развитых стран). B то же время в странах Тропической Африки она остается еще очень высокой, примерно в полтора раза больше, чем в среднем по развивающемуся миру.

Bo многих развивающихся странах произошло феноменально быстрое увеличении средней продолжительности жизни, не имеющем аналогов в социально-культурной истории стран Запада и Японии. B среднем по развивающемуся миру она возросла в 1950— 1996 гг. с 35 до 64-66 лет. Она почти удвоилась в Китае и Индии. Однако эти государства, а также Индонезия, Таиланд и Филиппины в среднем достигли лишь уровня передовых стран начала 50-х годов. B 1995 г. индикаторы по Южной Корее и Малайзии, ряду латиноамериканских стран соответствовали данным по развитым государствам четвертьвековой давности. Только Тайвань (75 лет), Сингапур (76 лет) и Гонконг (79 лет) действительно приблизились или оказались на уровне развитых стран.

Вместе с тем в наименее развитых государствах, в том числе странах Тропической Африки, продолжительность жизни (51—55 лет) все еще на 20-25 лет меньше, чем в передовых странах мира. K тому же хотя стандарты санитарно-медицинского обслуживания населения в странах Восточной, Юго-Восточной, Южной Азии и Латинской Америки заметно улучшились, по многим характеристикам его качества, доступности и распространенности, существует заметное, а в ряде государств значительное, отставание от развитых стран.

Возросшие инвестиции в человеческий фактор способствовали существенному, но далеко не одинаковому прогрессу периферийных государств в сфере образования, просвещения и профессиональной подготовки населения. B целом по развивающемуся миру в 1950—1980—1995 гг. показатель охвата обучением в средней школе повысился с 7% до 31 и 55%, а в высшей школе — с 1 % до 8 и 12 %. Чтобы оценить эти достижения, целесообразно их сопоставить с показателями по передовым странам. B последних соответствующие индикаторы составили 48—50 %, 85—87 и 95—97 % rf7-9 % (в США — 22 %), 30—32.(56 %) и 47-49 % (82 %). Наиболее масштабный рост охвата обучением в средней школе наблюдался в Южной Корее — с 27 % в 1960 г. до 74—75 в 1980 г. и 95-97 % в 1995 г. (Такой же отметки достиг и Тайвань).

Весьма высокая «дифференциация успехов» обнаружилась по индикатору охвата обучением в высшей школе. B указанные годы он составил в KHP менее 1 %, 1—2 и 4-5 %, в Индии — 3 %, 5 и 6—7 %, в Малайзии — 1 %, 4 и 8 %, в Индонезии — 1 %, 3-4 и 10—11 %. B Таиланде и Гонконге (ныне Сянган) доля молодежи, охваченной обучением в колледжах и университетах, увеличилась больше — соответственно с 2 % до 13 и 19-20 % и с 4 % дц10 и 22 %. Действительно впечатляющие результаты у Тайваня (2 % в 1952 r., 18—19 % в 1986 г. и 30—32 % в 1995 г.) и Южной Кореи (5 % в 1960 r., 15—16 % в 1980 г. и 51-53%Bl995r.).

Южная Корея буквально прорвалась в ряды развитых стран, опередив по коэффициенту охвата обучением в колледжах и университетах (1995—1996 гг.) Италию, Японию, Германию, Швецию и Израиль (40—43 %), Данию и Испанию (45—46 %), Великобританию, Нидерланды, Бельгию и Францию (48—50 %), уступив лишь Норвегии (55 %), Новой Зеландии (58 %), Финляндии (67 %), Австралии (72 %), США (81 %) и Канаде (практически стопроцентный охват).

Если в странах Тропической Африки в середине 1990-х гг. рассматриваемый показатель не превышал в среднем 2—4 %, то, например, в Бразилии он составлял 11—12 %, в Мексике, Колумбии, Египте и Сирии — 14—18 %, в Перу и Чили — 28—32 % и в Аргентине — 38 %.

Вопреки еще встречающимся суждениям, современный развивающийся мир, при всех имеющихся перекосах — это сообщество, сравнительно быстро утрачивающее признаки неграмотной пери- ферии.Доля тех среди взрослого населения, кто хотя бы элементарно грамотен, составлявшая в среднем по развивающимся странам в 1900—1950 гг. 20—26 %, увеличила с 35—37 % в 1960 г. до 47—49 % в 1970 г. и 53—55 % в 1980 r., достигнув к 1995—1996 гг. 72—74 %. Правда, рассматриваемый показатель был существенно выше в Латинской Америке, Восточной и Юго-Восточной Азии (83—87 %), ниже в странах Северной Африки и Ближнего Востока — 60—62 % и существенно ниже (50—57 %) по Южной Азии и Тропической Африке.

B связи с изложенным необходимо подчеркнуть одну особенность азиатских НИС, исключительно важную для объяснения их феноменального роста. Речь идет о сравнительно высоких исходных индикаторах развития человеческого фактора, в данном случае грамотности населения (в конце 50-х годов в Южной Корее, Тайване и Таиланде — 68-72 %), при куда более скромных показателях подушевого ВВП (в 1955—1959 гг. соответственно 11,3 %, 11,6 и 8,7% от уровня США).

Bo многих странах и регионах развивающегося мира в последние полвека достаточно быстро увеличивался показатель срёднего числа лет обучения взрослого населения. B среднем по периферийным государствам он вырос примерно с полутора до семи лет. Однако, хотя по ряду стран, например, Южной Корее и Тайваню (14,5—15 лет) рассматриваемый индикатор уже находится на уровне передовых государств (и даже несколько выше, чем в Италии и объединенной Германии), в целом по развивающемуся миру, несмотря на сокращение относительного разрыва по отмеченному показателю с развитыми странами, абсолютный разрыв продолжал увеличиваться: если в 1950 г. в среднем по периферийным и развитым экономикам индикатор среднего числа лет обучения взрослого населения составлял соответственно 1,5 и 9,5 лет (разница — 8 лет), то в 1996—1997 гг. он достиг соответственно 7 и 16 лет (абсолютный разрыв — 9 лет).

Разумеется, такой агрегативный, расчетный индикатор, как среднее число лет обучения взрослого населения, даже будучи скорректировано на относительную цену года образования в начальной, средней и высшей школе, не учитывает множества других важных характеристик. Так, в частности, качество учебных программ и подготовки преподавателей в развитых странах существенно выше, чем в большинстве развивающихся стран. K тому же в последних про- цент тютери учебного времени, связанный с пропусками занятий, второгодничеством и отсевом учащихся в 3-7 раз больше, чем в центрах мирового хозяйства.

B целом можно констатировать, что по ряду важнейших показателей, отражающих развитие собственно человеческого фактора, периферийные страны подтянулись к стандартам передовых государств больше, чем по индикатору подушевого дохода. B результате по индексу человеческого развития, включающего помимо подушевого ВВП, продолжительность предстоящей жизни и среднее число лет обучения, разрыв между развитыми и развивающимися странами сократился в среднем в 1950—1996/1997 гг. в полтора раза и стал примерно трехкратным.

Вместе с тем, во-первых, важно учитывать не только количественные, но и глубокие^ачественные различия, сохраняющиеся (и даже возрастающие) в уровнях социально-экономического и информационно-инновационного развития стран Запада и Японии, с одной стороны, и большинства полу/перифе- рийных стран — с другой. Например, в 1996 г. Бразилия, KHP и Индия по индексу человеческого развития составляли соответственно 40 %, 34 и 26 % от уровня США, а по индексу информационного развития включакйцего как обычные, так и современные средства коммуникаций, соответствующие показатели оказались равными 10 %, 2 и 1,5 %.

По имеющимся расчетам и оценкам, в середине 1990-х гг. подушевой индикатор человеческого капитала, материализованного в знаниях, навыках и физическом здоровье населения, в передовых странах, по меньшей мере в 25 раз превышал (без поправки на качество!) соответствующий показатель по крупным развивающимся государствам, а по уровню инвестиций в НИОКР в расчете на душу населения разрыв достиг 35-кратной величины.

Приведенные цифры, возможно, несколько занижены. Недоучтено значительное распространение в развитых странах неформального образования, а также других видов инвестиций в человеческий фактор, реализуемых в нерабочее время. K тому же не принята во внимание дифференциация в качестве обучения. Например, в Индии в 1980-1990-e гг. школьники и студенты усваивали не более 20-50 % общеобразовательной и научной информации, которую и получали учащиеся развитых стран.

Во-вторых, в 80-90-e годы XX в. число быстрорастущих развивающихся стран резко сократилось. B особенно бедственном положении оказался, за несколькими исключениями, регион Тропической Африки. Голод, нищета, болезни, этнические и межгосударственные'конфликты, проявления геноцида — таков далеко не полный список человеческих трагедий, жертвами которых оказались десятки, а может быть, и сотни миллионов людей. По имеющимся оценкам, 36 и 41% населения Тропической Африки проживает в странах, в которых в 1995 г. еще не был восстановлен уровень подушевого дохода,,отмечавшийся там соответственно в 1960 и 1980 гг. Отток капитала в процентах от общей стоимости частного национального капитала, составлявший в первой половине 90-х гг. в странах Южной Азии 2-4 %, Латинской Америки 10— 17 %, в Тропической Африке достигал 37-39 %. Применительно ко многим миллионам бедствующих людей в Тропической Африке сами понятия экономического роста, наращивания человеческого капитала теряют всякий смысл. Мировому сообществу так или иначе придется столкнуться с необходимостью решения острейших проблем жизнеобеспечения в этих странах. Таково одно из реальных противоречий современного мира.

Кроме стран Тропической Африки, в целом замедлили темпы хозяйственного роста страны .Северной Африки и Ближнего Востока, а также латиноамериканские государства. B результате финансово-экономического кризиса 1997—1998 гг. оказались отброшены (на несколько лет) назад ряд азиатских НИС, понизились темпы роста ВВП в КНР, на Тайване и Индии.

В-третьих, несмотря на отмеченные достижения, остались нерешенными острые экономические и социальные проблемы. Многие, как менее, так и более «удачливые» из развивающихся стран испытывают значительные экономические трудности, связанные с внушительными размерами внешней задолженности (общий размер которой превышает 2,2 трлн, долларов), оттоком (нестабильностью движения) иностранного капитала, неустойчивостью экспортных цен, ухудшением экологической ситуации. Кроме того, если обратиться к абсолютным показателям, то следует заметить, что в странах развивающегося мира в 1997—1998 гг. насчитывалось по меньшей мере 1,3 млрд, человек, живущих ниже порога бедности, около 900 млн. неграмотных; 1,5 млрд, человек лишены элементарной медицинской помощи, каждый третий ребенок до 5 лет голодает.

Сохраняются значительные социальные контрасты, а дифференциация доходов, измеренная индикатором Джини, в ряде периферийных стран в конце 80-х — первой половине 90-х гг. оказалась выше, чем в развитых странах: в Восточной и Юго-Восточной Азии в среднем — 0,40—0,45, в Тропической Африке — 0,45—0,55, в Латинской Америке — 0,50—0,60 (В Южной Азии рассматриваемый показатель был ниже — 0,35—0,40).

Таким образом, несмотря на трудности, сбои и попятные движения, в 1950-1990-e гг. несколько десятков развивающихся стран сумели в целом встать на рельсы современного экономического роста. Однако мир в последние два десятилетия стал быстро меняться, выставляя значительно более жесткие критерии странам Догоняющего развития. Достигнутых успехов явно недостаточно. что- бы чувствовать себя уверенно, напримёр, в группе ОЭСР (финансово-экономический кризис в Турции в 1994 r., в Мексике в 1995 r., в Южной Корее в 1997—1998 гг.).

Сейчас, в обстановке резкого усиления глобализации экономических связей, что само по себе объективно не столько облегчает, сколько усложняет положение периферийных, неустойчивых экономик, происходит стремительное перерастание мировых производительных сил из индустриальных в научно-технические, или информационно-инновационные. B этих условиях дальнейший экономический прогресс развивающИхся стран в немалой мере зависит от ряда обстоятельств. Прежде всего от того, насколько международные финансовые и торговые организации (МВФ, МБРР, BTO и др.) способны обеспечить большую стабильность и предсказуемость экономической конъюнктуры. Одновременно усиливается необходимость большей ответственности национальных государств за обеспечение экономической безопасности, поддержание здоровой финансовой системы, соблюдение сбалансированности бюджетов и платежных балансов, минимальной инфляции и реалистичного обменного курса национальной валюты.

Роль рыночного саморегулирования народного хозяйства не стоит, однако, ни умалять, ни тем более фетишизировать B развивающихся и отставших странах необходимы действенные государственные меры по решительной поддержке кредитами, субсидиями, льготным налогообложением приоритетных сфер — сельского хозяйства, мелкого и среднего бизнеса, экспортных отраслей, а также экономической и социальной инфраструктуры. Привлечение ТНК, а следовательно, использование передового опыта, технологий и крммерческих связей должно органически сочетаться с максимальной мобилизацией внутренних резервов, сокращением престижных, малоэффективных проектов, урезанием военных расходов, борьбой с коррупцией и хищениями (сопоставимыми в ряде развивающихся стран с размерами их внешней задолженности), усилением контроля за качеством продукции и рациональным использованием ресурсов, а также значительным наращиванием инвестиций в человеческий фактор и НИОКР.

Однако, пожалуй, самое трудное, но одновременно и наиболее перспективное направление с точки зрения обеспечения догоняющего (и вообще ускоренного) развития — формирование и совершенствование экономических, социальных, политических и правовых институтов, нацеленных на создание конкурентно-контрактной социально-экономической системы (адекватной традициям той или иной страны, а также современным международным условиям), стимулирующей квалифицированный, высокопроизводительный труд.

<< | >>
Источник: A.M. Родригес. Новейшая история стран Азии и Африки: XX век: Учеб, для студ. высш. учеб, заведений: B 3 ч. / Под ред. A.M. Родригеса. — M.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 2001. — Ч. 2: 1945-2000. — 320 с.. 2000

Еще по теме § 7. Основные тенденции, факторы и противоречия экономического роста развивающихся стран:

  1. 1.2. Особенности применения МСФО в разных странах
  2.   §3. Внешние и внутренние факторы изменения политики Вашингтона в АТР.  
  3. Основные тенденциитрансформации мирового капиталодвижения в посткризисный период (методологический аспект)
  4. Теоретические и методологические аспекты обоснования экспорта ПИИ из развивающихся стран и государств с переходной экономикой
  5. 3.1. Экономическая природа оттока капитала из России и его составляющие компоненты
  6. Воздействие фактора BTO на формирование новой инвестиционной среды в Российской Федерации
  7. Современные тенденции и перспективы развития экспорта прямых инвестиций из России
  8. 3.1. Объективные условия и противоречия экономического развития
  9. Глава 7. Основные формы переходного периода и пути их реализации
  10. Тесты по дисциплине «Экономическая теория»
  11. ГЛАВА IX. НОВАЯ ИСТОРИЯ СТРАН ЕВРОПЫ И АМЕРИКИ
  12. ГЛАВА X. СТРАНЫ ВОСТОКА В НОВОЕ ВРЕМЯ
  13. ГЛАВА XII. НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ СТРАН ЕВРОПЫ И АМЕРИКИ
  14. 4.1 Современное евразийство: роль евразийской инициативы Президента Республики Казахстан Н.А. Назарбаева в современной истории Казахстана и стран СНГ
  15. § 3. Развитие политической мысли в странах Востока
- Археология - Великая Отечественная Война (1941 - 1945 гг.) - Всемирная история - Вторая мировая война - Древняя Русь - Историография и источниковедение России - Историография и источниковедение стран Европы и Америки - Историография и источниковедение Украины - Историография, источниковедение - История Австралии и Океании - История аланов - История варварских народов - История Византии - История Грузии - История Древнего Востока - История Древнего Рима - История Древней Греции - История Казахстана - История Крыма - История науки и техники - История Новейшего времени - История Нового времени - История первобытного общества - История Р. Беларусь - История России - История рыцарства - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - Історія України - Методы исторического исследования - Музееведение - Новейшая история России - ОГЭ - Первая мировая война - Ранний железный век - Ранняя история индоевропейцев - Советская Украина - Украина в XVI - XVIII вв - Украина в составе Российской и Австрийской империй - Україна в середні століття (VII-XV ст.) - Энеолит и бронзовый век - Этнография и этнология -