I.3. Демифологизация в пространстве языка и текста

Антропологический подход к проблеме структурации вербальных, метавербальных и паравербальных носителей семантического начала текста требует пересмотра устоявшихся категориальных понятий и сте-реоситуаций.

Ю. Н. Караулов, предлагая свой вариант структурации ЯЛ с помо­щью понятия ассоциативно-вербальной сети, выделяет четыре структур­ных ипостаси ЯЛ: лексикон, семантикон, грамматикон и прагматикон (Караулов 1987; Караулов 2002).

Используя термин П. В. Чеснокова "лексинтактика", мы предпола­гаем, что в структурации ЯЛА как идиоварианта ЯЛ важную роль играет лексинтактикон; именно он представляет лингвопрагматику.

В зоне лексинтактикона задействуются два "слоя" пространства ЯЛА: 1) общеязыковой, нормативный, узуальный, идионейтральный вы­ступающий в "сдерживающей" ЯЛА функции (сужение, упрощение); 2) индивидуальный, субъективный, идиостилевой (углубление и расшире­ние).

Слой ЯЛА, определяющий идионейтральную функционально-прагматическую область употребления СН, находясь в ведении ЯЛА, тем не менее, не позволяет выразить субъективный мир личности гово­рящего Ego в тексте. Мир текста "с" Ego или "без него" сотворен гово­рящим как знаковое отражение объективного мира и поэтому глубоко интертекстуален. Диалогичность монолога ЯЛА не затрагивает область субъективной ощущаемости действительности, он фонов, нейтрален, и модальные его характеристики вполне соответствуют тому, что тради­ционно квалифицируется как объективный и субъективный модальные планы организации сообщения (В.

Что касается идиомаркированной функциональной области праг­матики синтаксических наименований, то она имеет иную метафункцио-нальность.

Дифференцируя в данной функционально-прагматической сфере два слоя употребления, мы опираемся на идею метамодальности (оценка отношения ЯЛ говорящего к тому, что называется его текстом - выска­зыванием о действительности, производным речевого семиозиса). В структуре этого метамодального отношения мы дифференцируем собст­венно метатекстовый функционально-прагматический слой и слой пара-текстовый. Если первый из них выражается вербальными средствами, в том числе и интонационно, то второй глубоко имманентен и выражен имплицировано, находясь в области метаязыковых догадок, интуиции того, кто воспринимает текст. Считать его просто адресатом неадекват­но, хотя бы с учетом целого спектра различных реакций на любое сооб­щение, тем более если мы имеем дело с поэтическим дискурсом.

Метафункциональная перспектива текста, в создании которого участвует ЯЛА, использующая, в частности, прагматический потенциал СН, формируется благодаря семиозису номинации в тексте. Уже сам микротекст сложного предложения, где проявляется местоименная соот­носительность, есть своеобразное минипространство метафункциональ-ного типа.

Наименование как миф проявляет свои архетипические свойства в "лексико-фразеологическом сообществе" (Н.М. Шанский) - словаре ба­зовых концептов и семантических примитивов ( А.Вежбицка, Ю. Д. Ап­ресян ). Любой текст актуализирует интенциональные скрытые смыслы отдельных номинаций (Ф. Растье). Монотекст, т.е. монолог, определен­ным образом противопоставлен политексту, или диалогу (полилогу). Диалог показателен, с одной стороны тем, что именно с него начинается сама ЯЛА, определяющая индивидуальное ощущение текста как дискур­са; с другой же стороны, попадая в речевые условия диалога, номинация раскрывает не только собственно вербальный энергетический потенци­ал, но и метавербальный и паравербальный потенциал.

Разрушение мифа номинации связано с актуализацией тех семио­тических сил, которые проявляются в связи с номинационно-синтаксической конверсией - переходом лексической номинации на син­таксический уровень и образованием особых единиц синтаксической номинации. Любая синтаксическая единица - начиная синтаксической формой слова и заканчивая предложением как пропозитивной номина­цией - выступает функциональным производным семиозиса наименова­ния, употребляемого ЯЛ, необходимого и достаточного, с точки зрения говорящего, для решения определенных задач коммуникации, независи­мо от степени ее диалогичности (открытая, скрытая, потенциальная, фактическая, ритуальная и др. диалогические формы).

Диалог рассматривается нами в качестве идиоречевого регулятора подвижного динамического равновесия, в котором находится ЯЛ (как "Я") и окружающая ее реальность, в том числе реальность ее внутренне­го мира (как "не - Я"). В этом понимании диалога мы пытаемся учесть как концепцию М. М. Бахтина, рассматривающего диалог в качестве универсальной и всеобщей формы проявления всего сущего в мире, в том числе и текста, так и концепцию Л. П. Якубинского, заложившего основы современной интерпретации данной формы речи, обмен выска­зываниями в которой определяется непосредственным восприятием ре­чевой деятельности говорящих (коммуникативное намерение, логиче­ская и коструктивная связь, ситуативные фактор).

Ю. Н. Караулов предлагает трехуровневую модель языковой лично­сти применительно к художественному тексту (вербальный, когнитив­ный и прагматический). Создавая "коммуникативное пространство лич­ности", она, естественно, имеет ограничения, поскольку игнорирует диалогический уровень, позволяющий говорить о гибкости / негибкости структуры языковой личности, индивидуальности ее речевой идеологии (индивидуальный тип интерпретации словарных мифов).

Номинация есть регулятор отношений (кстати, также диалогиче­ского типа) между сущностью и именем явления (А. Ф. Лосев), между планом содержания и планом выражения денотата (В. Г. Гак), а по сути дела - между языком и речью. Если следовать теории мифа А. Ф. Лосева, то номинация мифологична, ибо представляет собой категорию сознания и бытия, вещественную знаковую реальность, живую "чувственно тво­римую" действительность, известный символ, имеющий элементы ин-туитивно-инстиктивного порядка, взаимоотнсящегося с человеческим субъектом (Лосев, 1999).

Мы предполагаем, что в номинации как развенчиваемом в речевом поведении мифе открывается сама возможность осуществления диалога и проявления языковой личности в культурном пространстве, когда: а) подвергаются сомнению ценностные, мировоззренческие компоненты, "жизненные смыслы"; б) происходит соотнесение уровней культурного "погружения" (от вербальных и паравербальных норм до уровня аллю-зийности речевого поведения ); в) реализуется то субъективное, что ин­тересно и важно любой личности в любом мифе и что сопоставимо и противопоставлено блоку фреймовых пресуппозиций (и онтологически, и гносеологически, и аксиологически).

Развенчивая мифологию архетипической номинации, диалог, одна­ко, сам мифом не становится: мифологичность обретает ЯЛА, отрицая мифологию словаря, переводя сам миф на уровень трансформации "текст — дискурс", а номинацию - в план номинационно-синтаксической конверсии и семиозиса единиц словаря текста, обладающих метазначи-мостью. Одной из таких единиц и являяется СН.

Демифологизация лексического наименования в метапространстве СН отражает субъективное, индивидуально ощущаемое приращение идиостилевого компонента в процессе двойной метаморфозы ЯЛ — ЯЛА — ЯЛА (иск), где ЯЛА (иск) - маркированная идиостилевым ком­понентом (ИСК) звено данной трансформационной цепочки.

Таким образом, имя в процессе исторического употребления теряет свою мифологическую основу, качественно видоизменяя ее за счет рас­ширения семантических компонентов.

Думается, для понимания процесса демифологизации важно учи­тывать и данные традиционной науки, в частности - теории архетипов.

Теория архетипов может быть рассмотрена как основа осознания степени демифологизации.

Как известно, термин "архетип" введен в обиход немецким ученым К. Юнгом. Исследуя ряд мировых культур: европейскую, китайскую, ти­бетскую и др. - и обращая внимание на их символику, он пришел к от­крытию коллективного бессознательного "начала", получившего назва­ние "аналитической психологии" (Юнг 1987).

По Юнгу, структура личности состоит из трех частей: 1) коллек­тивное; 2) индивидуальное бессознательное; 3) сознательное. Если по­следние две ипостаси являются чисто личностными, промежуточными "приобретениями", то коллективное (это бессознательная "память поко­лений") - тем психологическим наследством, с которым ребенок появля­ется на свет. Содержание того, что можно считать коллективным бес­сознательным, и составляют так называемые архетипы - формы, органи­зованные коллективным носителем опыта и канализирующие психоло­гический индивидуальный опыт. Юнг часто называет архетипы "первич­ными образами", поскольку они связаны с мифами и сказочными темами и сюжетами. Архетипы организуют как индивидуальную, так и коллек­тивную фантазию. Например, она лежит в основе мифологии этноса, его религии, психологии, самосознания, менталитета. Трудно утверждать, что для русской ментальности полностью показательны архетипы, рас­крывающиеся в том же поэтическом тексте Ф. К. Сологуба, однако не следует забывать, что сологубовский текст органически вплетен в тот ментальный дискурс, в котором, в принципе, находилась вначале Россия, потом, с 1917 г., лучшая ее духовная часть, а уже с 90 гг. ХХ века - и все население обновленной духовно страны. И здесь такие моменты, как равнодушие, своеволие, эпикурейство, равнодушие к смерти и под., за­нимают далеко не последнее место в коллективной психологии народа.

Между тем само понятие "вечные истины", "вечные темы" наибо­лее ярко раскрывается именно в языке художественной литературы. Су­дя по работам Ю.С.Степанова, богатый и многоплановый комплекс веч­ных тем составляет поле так называемых "культурных констант" (Сте­панов 1997), констант бытия, т.е. его фундаментальных свойств. В ряде исследований их еще называют базовыми концептами (Ю.Д. Апресян, Н.Д. Арутюнова, А. Вежбицка и др.). Это прежде всего - вселенная, космос, жизнь, смерть, свет, тьма, огонь, вода и т.д. - комплекс онтоло­гических (бытийных) тем искусства и литературы. Кроме того, необы­чайно значим и богат и антропологический аспект тематики, куда вхо­дят:

- собственно духовные начала человеческого, также антиномий-ные (добро - зло, гордыня - смирение, отчуждение - причастие, созида­ние - разрушение и др.);

- сфера инстинктов (пол, власть, влечение к комфорту, гедонизм

и т.д.);

- то, что в людях определяется их полом (мужество, женствен­ность) и возрастом (детство, зрелость, старость);

- надэпохальные ситуации человеческой жизни, исторически ус­тойчивые формы существования людей (труд, досуг, войны, мирная жизнь и т. д.)

Многие из вечных тем "архетипичны", восходя к ритуально - ми­фологической древности (архаике). Эта грань художественного творче­ства является достоянием всех стран и эпох, выступая либо как явный центр произведений, либо присутствуя в них подспудно, а то и оставаясь не осознаваемой авторами (мифопоэтический подтекст). По словам Юн­га, источник художественного произведения - в бессознательной мифо­логии, образы которой являются всеобщим достоянием человечества; творческий процесс складывается из "бессознательного одухотворения архетипа"; произведение обладает "символизмом, уходящим в неразли­чимую глубь и недоступным сознанию современности" (Юнг 1987: 225­230).

Представляет интерес контекстуальный анализ изучаемого произ­ведения (лат. Contextus - тесная связь, соединение). Различаются бли­жайшие (творческая история произведения, биография автора, свойства его личности, окружение его и т. д.) и удаленные контексты - явления социально-культурной жизни современности автора, а также феномены "большого исторического времени" (М.М. Бахтин), которым он причас-тен (сознательно или интуитивно). Здесь и литературные традиции как предмет следования или отталкивания, внехудожественный опыт про­шлых поколений, по отношению к которому автор занимает определен­ную позицию, и соотнесенность его мироощущения с воззрениями кон­фессиональными, национальными, сословными, социально-классовыми, корпоративно-групповыми. В этом же ряду "удаленных" контекстов -надысторические начала бытия: восходящие к архаике мифопоэтические универсалии, именуемые архетипами. Искусство ХХ века обращается к мифу и иного рода универсалиям сознания и бытия ("архетипы", "веч­ные символы") весьма настойчиво и активно, что стимулирует и начное изучение подобных универсалий (таково, в часности, психоаналитиче­ское искусствоведение и литературоведение, опирающиеся на учение Фрейда и Юнга о бессознательном). Сюжеты, в которых действие дви­жется от завязки к развязке и выявляются конфликты преходящие, ло­кальные, можно назвать архаическими (так как они восходят к историче­ски ранней словесности); они доминируют во многовековом литератур­но-художественном опыте. В них немалую роль играют перипетии (вне­запные и резкие сдвиги в судьбах персонажей) Перипетии имели нема­лое значение в героических сказаниях древности, в волшебных сказках, комедиях и трагедиях античности и Возрождения, в ранних новеллах и романах (любовно-рыцарских и авантюрно-плутовских), позже - в прозе приключенческой и детективной - как роль судьбы (Юнг 1987: 219-220).