Раздел 2. Содержание и составные части столбцов Посольского приказа начала XVII в.

B данном разделе будут анализироваться структура и содержание основной формы делопроизводства Посольского приказа — столб­цов, а также влияние на них обстоятельств Смутного времени.

Столбцы, изготовленные в Посольском приказе, первоначально представляли собою различное количество подклеенных последова­тельно друг к другу листов (в настоящее время хранятся в раскле­енном виде). Для удобства хранения и использования они сворачи­вались в свиток — «столбец» (отсюда и название этого вида источ­ников). Столбцы Посольского приказа классифицируются прежде всего по странам, контакты с которыми они отражают («столп» ли-

товский, иверский, «свейской» и т.д.) Кроме того, столбцы условно делятся на две группы: «приезды» и «отпуски» (часто в составе од­ного столбца содержатся и «приезд», и «отпуск»). Материалы, име­нующиеся «приездами», содержат в себе информацию о прибытии в страну иностранных дипломатов и о переговорах с ними. K этой группе столбцов относятся также документы о возвращении из заг­раничных миссий российских послов, а также их отчеты («ста­тейные списки»).

B рамках столбца объединялись материалы, касавшиеся одной или нескольких взаимосвязанных дипломатических миссий, как правило в пределах одного — двух лет. B соответствии с этими принципами деления столбцы и получали в Посольском приказе определенное заглавие, которое обычно записывалось на обороте одного или нескольких листов столбца: «Столп со 111-го по 115-й год грузинской»287; «Нагайской 122 отпуск и приезд Ивана Конды- рева»288; «Кизылбашской отпуск Михаила Тиханова 122-го»289; «Францовский отпуск Ивана Кондырева»290; «Свейской с марта 126-го году», «Свейской с сентября 126-го году»291; «Аглинской но­вой.

Столбец в Посольском приказе начинали составлять сразу после получения информации о прибытии к границе иностранного или возвращавшегося российского дипломата («приезд»), либо после принятия решения об отпуске из Москвы зарубежного посланника или об отправлении за границу русского посла («отпуск»). При этом столбец составлялся по-разному, в зависимости от ситуации. Рассмотрим основные варианты формирования столбцов в Посоль­ском приказе 1604-1619 гг.

Столбцы о приездах в Российское государство иностранных по­слов и гонцов, как правило, начинаются с отписки воевод погра­ничного города, куда прибыл зарубежный дипломат. B отписках сообщалось о том, из какой страны и когда прибыл посланник, в каком дипломатическом ранге он прислан (гонец, посланник, по­сол), его имя, количество сопровождающих его лиц, иногда в об­щих чертах излагались цели миссии. Кроме того, в отписке сооб­щалось о мерах, принятых воеводами по обеспечению посольства всем необходимым: определении дворов для проживания, назначе­нии корма, охраны и пристава для контроля и обслуживания инос­транцев. Как правило, отписки о приездах европейских послов (за исключением польских и шведских) присылались из Ивангорода или Архангельска, а после захвата Ивангорода шведами — только из Архангельска.

Оформлялись воеводские отписки следующим образом: на оборо­те первого листа отписки вдоль «загибки» записывался адресат: «Царю, государю и великому князю (имя и отчество) всеа Русии». По краю листа помещалась надпись: «В Посольской приказ» или «В По­сольской»299. B Посольском приказе на обороте первого листа вдоль «загибки» делалась пометка, которая сообщала, когда и кем отписка была доставлена в Посольский приказ. Оформление отписок воевод в Москву было четко установлено и практически не менялось на про­тяжении всего рассматриваемого нами периода. Исключение состав­ляют лишь документы эпохи «междуцарствия» и первых месяцев царствования Михаила Романова. Так, отписка архангельских воевод от 24 июля 1612 г. была направлена «Господам князю Дмитрею Ми- хайловичю с товарыщи»300, а отписка тобольских воевод от 1 ноября 1612 г. адресована «Московского государства бояром»301. Однако тра­диционный формуляр бьш настолько устоявшимся, что даже в усло­виях «междуцарствия» можно обнаружить следы его влияния на со­ставление отписок. Например, в отписке рязанских воевод, отправ­ленной 26 июля 1611 г. на имя возглавлявших Первое ополчение Д.Т.Трубецкого и И.М.Заруцкого, содержится любопытная описка: «Июля, государь, в 26 день...»302.

Следует отметить также, что в условиях внутреннего кризиса и дезорганизации центральной власти в 1611 -1613 гг., отписки по дипломатическим вопросам нередко посьшались не в Посольский приказ, а в другие ведомства.

Из пограничных городов в Посольский приказ присылались также копии грамот (называвшиеся в начале XVII в. «противнями» или «снимками»)306, присланных из-за границы. Подлинники пере­сылались в приказ не всегда: в качестве примера можно привести следующий случай. B конце 1606 г. в Ивангород были присланы грамоты из Любека. Ввиду того, что в Ивангороде не было немец­кого переводчика, грамоты были отправлены для перевода в Псков. Псковские воеводы отправили один экземпляр переводов в Иван- город, а другой — непосредственно в Москву; ивангородские воево­ды также переслали полученные из Пскова переводы в Посольский приказ. Подлинные же немецкие грамоты «до государева указа» остались во Пскове307. B конце 1612 г. тобольские воеводы отпра­вили в Москву ногайскую грамоту, написав при этом, что она от­правлена в столицу, «потому что в Тоболску переводчики худы, достоверно перевести не умеют»308. Это указывает на то, что пере­сылка подлинных зарубежных грамот из пограничных городов не была частым явлением. Иногда текст зарубежных грамот подвер­гался воеводами правке еще до отправления документации в По­сольский приказ. Так, в январе 1618 г.

Нередко отписки об иностранных дипломатах, посылаемые из городов в Москву, прочитывались воеводами других городов, рас­положенных на пути следования посольства. Эта практика являлась довольно распространенной и была необходима для быстрого ин­формирования местной администрации о возникающих проблемах. B том случае, если отписка содержала информацию, не подлежа­щую широкому разглашению, на ее обороте делали соответствую­щую пометку. Например, летом 1604 г. новгородские воеводы отчи­тывались: «Писали к тебе, ко государю, из Ыванагорода воеводы... в Посольской приказ четыре отписки, а на четвертой написано, что ее в Новегороде не честь»310. B сентябре того же 1604 г. владимирс­кие воеводы приказали распечатать и переписать пришедшую из Астрахани отписку, «а на подписи, государь, написано, что твои, государевы, тайные дела». За это воеводы получили весьма грубую отповедь из Посольского приказа: «И вы воры, ...страники и глуб- цы, делаете не гораздо. Как вы, деревенские мужики, смеете без нашего указу такие наши тайные великие дела розпечатывати и переписывати? Велели есте те наши тайные дела невесть кому — мужику, странику же, не земскому дьячку! A вам, глубцом, и самим таких наших тайных великих дел ведать не годитца»311.

Надо отметить, что не всегда в столбец подклеивался подлинник отписки. B отдельных случаях с отписки в Посольском приказе снимали копию (список), а подлинник отправляли в другое ведом­ство. Так, в одном из столбцов после текста отписки была сделана помета: «Подлинная отослана в Казанской Дворец»312. Подлинная отписка могла также быть включена в один столбец, а ее копия — в другой. B некоторых столбцах перед текстом отписки помещались записи вроде: «Подлинная такова отписка с пометою послана в Стрелецкой приказ с подьячим с Орефою Башмаковым»313; «126-го декабря в 17 день прислан от послов от князя Федора Борятинского с товарыщи..., а отписка об нем вклеена для иных дел в свейской столп»314.

Ha отписки воевод в Посольском приказе составлялись ответные грамоты, написанные от лица царя. Грамоты стандартно начинались с царского титула, имени и адресата: «От царя, государя и великого князя (имя и отчество) всеа Русии воеводам нашим (имена и фами­лии)». Далее излагалось содержание полученной в Москве отписки и отдавались распоряжения по различным вопросам. Завершалась цар­ская грамота датой: «Писан на Москве (день, месяц, год)». Чистовой вариант грамоты отправлялся по адресу, а черновик оставался в По­сольском приказе и подклеивался к столбцу, причем на нем нередко ставили помету — с кем и когда была послана грамота. B грамотах, исходивших из Посольского приказа, содержались самые различные указания. Прежде всего, воеводам поручали навести во вверенных им городах надлежащий порядок. Так, в связи с приездом в Москву ле­том 1604 г. имперского посла А.Логау, новгородским воеводам было велено, чтоб в городе было «людно и устройно по посольскому обы- чею: стрельцы и посадцкие люди были в чистом платье», а в Торжке распорядились выстлать грязные дворы соломой и хворостом, а так­же поправить мосты317. B 1607 г., когда в Москву ехали польские послы, дорогобужскому воеводе приказали, чтобы у него «по улицам и за посадом, куды ехати посланником, было людно и устройно, чтоб посадцкие и всякие люди, которые в Дорогобуже есть, гуляли B чис­том платье по прежнему обычаю, как преж сего при послех и при посланникех бывало»318.

B грамотах нередко приводились «кормовые росписи», по кото­рым следовало выдавать провиант для иностранцев в городах и в пути. Норма выдачи корма определялась рангом иностранного дип­ломата. Ивангородские воеводы в отписке в Москву сообщали: «А будет, государь, цысаревы послы придут в Ивангород небольшие и не ближние цысаревы люди, и мы, холопы твои, учнем давати им корм менши твоей, государевы, указные розписи, примерясь к роз­писи, смотря по людем»319. B грамотах нередко особо отмечалось: «Да и взапрос сверх росписи чего, корму или питья попросит, ве­лено ему давати, чтоб ему ни в чем нужи не было»320. Часто в гра­мотах содержалось требование информировать руководство Посоль­ского приказа о выполнении распоряжений: «...а отписку б велели отдати в Посольском приказе дьяком (имена)».

Грамоты, направляемые из Посольского приказа по городам, как правило, содержали в себе устойчивые формулы и освещали ограниченный круг вопросов, касавшихся обеспечения иностран­ных миссий продовольствием, жильем, подводами и охраной на пути следования к Москве. Гораздо более информативны наказы, составлявшиеся в Посольском приказе для приставов при иност­ранных дипломатах. Такие наказы (черновой вариант) также вклю­чались в состав столбцов — «приездов». B наказе приставу указыва­лось, что он должен сопровождать посла до Москвы; на него же возлагалась обязанность снабжать его продовольствием в пути. Традиционным было требование следить, чтобы никто из русских людей или иностранцев не приходил к посланникам и ни о чем с ними не разговаривал.

B годы Смуты в наказах приставам появились новые указания, отражавшие условия внутриполитического кризиса Московского государства. Так, в 1604 г. приставу при имперском гонце было приказано особо следить, чтобы по дороге не было нищих и боль­ных321 (каковых было немало вследствие голода). B дальнейшем, с углублением Смуты, в наказах приставам обязательно содержалось требование, чтобы они с послами «в дороге ставились в жилых и в крепких местех, и в ночи б сторожи и караулы были крепкие, чтоб в дороге и на станех воровские люди, ночью искрадом пришед, над послы какова дурна не учинили»322. B зависимости от обстоя­тельств, приставам предписывалось доставить посланника в Москву либо быстро, либо, напротив, рекомендовалось под разными пред­логами задерживать его в пути. Пристав должен был «выспра­шивать» у сопровождаемого им дипломата и его людей о внутрен­ней ситуации в их стране, взаимоотношениях с другими держава­ми. Предусматривалось, что иностранцы, в свою очередь, станут расспрашивать пристава о состоянии дел в стране и контактах царя с другими государями. B этом случае пристав должен был всячески преуменьшать масштабы охватившего Российское государство кри­зиса. Так, пристав при польских посланниках в 1607 г. должен был информировать их ополном прекращении Смуты: «И государь... на тех воров посылал людей своих, и тех воров побили, а иных живых поимали и к царскому величеству привели. A которые городы по воровской смуте посмутилися были, и те городы государю добили челом, а достальные городы у его царского величества в своих ви­нах милости просят»323. O связях с соседними странами пристав также должен был говорить в зависимости от того, какие отноше­ния поддерживались между державами. Например, имперским по­слам заявляли об отсутствии «ссылки» с Турцией, а крымским дип­ломатам, напротив, сообщали о братской любви российского царя и турецкого султана. B целом же, пристав не должен был вдаваться в подробности дипломатических связей Московского государства, отговариваясь словами вроде: «Яз человек служилой, живу в госу- дареве жалованье в поместье и в вотчинах, и тех дел не ведаю, а ведают то царского величества думные люди»324.

Особую часть наказа приставу составляла роспись церемониала встречи посланника под Москвой. При этом в Посольском приказе делалась выписка из прежних дел. Так, перед встречей под Моск­вой датского посланника Ивервинта в октябре 1614 г., в приказе была сделана выписка (включенная в столбец) о встречах под Мос­квой датских послов и гонцов в 1600-1603 гг.325 Этот порядок осо­бенно важен для нас, поскольку подобные выписки нередко дела­лись из несохранившихся до настоящего момента дел. Таким обра­зом, наказы приставам, включавшиеся в состав столбцов, содержат богатый материал, позволяющий делать выводы о том месте, какое отводилось в Посольском приказе отношениям с той или иной державой. При этом наказ часто копировался с предыдущих нака­зов приставам. Так, при въезде в Москву имперского гонца Б.Мерла в 1604 г., царь указал встречать его как прежнего гонца Лукаша Павлова (Луку Паули), «а наказ велел ему [приставу] напи­сати о встрече против прежнего»326. B конце 1614 г. английского посла Дж. Меррика было приказано встречать «за Устретенскими вороты, выехав за ров, где бывал деревяной город, с перестрел, где и прежних аглинских послов встречивали»327.

Между Посольским приказом и приставом по ходу продвижения посольства к столице велась переписка, также фиксировавшаяся в столбцах (куда подклеивались отписки пристава и черновые вариан­ты царских грамот к нему). Формуляр отписок и грамот к приставу совпадает с формулярами документов переписки Посольского прика­за с воеводами. Иногда в грамотах содержались выговоры, свидетель­ствующие о неудовлетворительной работе приставов. Так, приставу при ногайских послах было выговорено за то, что он не давал им корма: «И ты то делаешь своею дуростью, пьяным обычаем, не го­раздо, нашего указу не слушаешь»328. Приставу при английском пос­ле в 1614 г., задержавшемуся в пути, написали: «А ты такое наше великое дело своею простотою и оплошкою поставил ни во что: бражничал, или, заехав, жил в поместье и ехал мешкатно»329.

При организации встречи иностранных дипломатов и определе­нии их на жительство в столице Посольский приказ вступал в пе­реписку с целым рядом других центральных ведомств. Прежде всего, из Посольского приказа в Разрядный отправляли память, в которой было расписано, кто, где и в какой одежде должен встре­чать посланника330. Иногда составлялась роспись подьячих различ­ных приказов, участвовавших в церемонии встречи иностранной миссии331. Особая память посылалась в Конюшенный приказ (поскольку по российскому дипломатическому церемониалу послам присылали лошадей, возок или сани)332. Для размещения посоль­ства нужно было выделить особый двор, и из Посольского приказа отправлялась соответствующая память в Московский Земской при­каз333. Bo время первой аудиенции посланникам вручались царские подарки. Для этого в Посольском приказе, с учетом прежних пре­цедентов, составлялась роспись «государева жалованья». Ee отправ­ляли к казначеям вместе с памятью, в которой указывался срок, к которому подарки для иностранцев должны быть доставлены в По­сольский приказ334. По этим памятям в Посольский приказ из других ведомств поступали ответные отписки. Отписки рассматри­вались в Посольском приказе и подклеивались в столбец. Ha обо­роте одной из отписок из Нижегородской чети была сделана поме­та: «Чтена. Вклеить к отпуску»335. Формуляр памятей и отписок по ним также бьш постоянным. Память начиналась словами: «Лета (год, месяц, день) память диаком (имена и фамилии). По государе­ву (титул, имя и отчество) указу велено... (далее излагалась суть дела)». Завершалась память требованием прислать отписку по ней в Посольский приказ. Столь же устойчивым бьиі и формуляр отпи­сок: «Лета (год, месяц, число) по государеву (титул, имя и отчество) указу память диакам (имена и фамилии). B приказ (название) к диаком (имена и фамилии) в памяти за твоею, (имя), приписью написано: велено... (далее излагалось содержание памяти, по кото­рой пишется отписка, и сообщалось об исполнении поручения)». B столбец подклеивался черновик памяти, исходившей из Посольско­го приказа (часто с пометой — с кем была отправлена память), и подлинник отписки из другого ведомства (с пометой — кем она доставлена в Посольский приказ).

B состав столбцов о приездах в Москву иностранных диплома­тов включались также доклады посольским дьякам приставов, со­стоявших при иностранцах на подворье в столице. B докладах при­ставы сообщали, о чем говорили между собой или с ними члены дипломатической миссии, а также передавали дьякам просьбы по­слов. Так, например, в 1608 г. приставы сообщили, что польские посланники просят увеличить им выдачу корма рыбой336.

Особое место в составе столбцов — «приездов» занимало описа­ние аудиенций иностранным дипломатам, а также изложение хода переговоров с ними. Церемониал приемов зарубежных дипломатов у царя к началу XVII в. бьш разработан до мелочей и настолько оформился, что в годы Смуты служащие Посольского приказа ста­ли составлять описания аудиенций еще до того, как они происхо­дили. B дальнейшем в заранее написанный текст вносились ис­правления, если во время аудиенции имели место какие-либо от­клонения от установленного порядка, после чего текст вклеивался в столбец. Более подробно этот вопрос будет рассмотрен в первом разделе пятой главы.

Bo время аудиенции (а иногда и до нее) иностранный дипломат отдавал грамоты, присланные с ним. Грамоты переводились в По­сольском приказе, переводы также подклеивались к соответствую­щим столбцам. При этом особое внимание уделялось оформлению грамоты: в столбце записывали, какая у грамоты была печать, как зарубежный государь титуловал российского царя и как бьш напи­сан его собственный титул. Иногда в столбцы подклеивались и подлинники (грамоты не имевшие большого дипломатического значения — например, от крымских или ногайских мурз), но в большинстве случаев иностранные грамоты хранились отдельно.

B столбцах — «приездах» содержатся также материалы перегово­ров с иностранными дипломатами. Согласно материалам столбцов, в состав переговорной комиссии с послами обыкновенно входили два боярина, окольничий и думной дьяк — судья Посольского при­каза (после 1613 г., кроме того, второй посольский дьяк). Перего­воры с дипломатами более низкого ранга (с посланниками, гонца­ми) могли вестись в Посольском приказе дьяками этого ведомства, которые уведомляли об их ходе Боярскую Думу и царя. B некото­рых столбцах сохранились подробнейшие записи о ходе перегово­ров. При этом в посольской документации записи о переговорах также велись по строго установленному формуляру, даже если в реальности имели место отклонения от установленного церемониа­ла. Так, в книге по связям Российского государства с Англией пе­ред речью русских дипломатов английскому послу, в которой со­держался полные царский и королевский титулы, имеется любо­пытная запись: «Ce предословье, то послу не чтено»337. Следова­тельно, дипломатические процедуры в начале XVII в. могли не­сколько упрощаться, но в делопроизводстве это не находило отра­жения, поскольку составление документации Посольского приказа подчинялось строго установленным правилам и образцам.

По завершении переговоров посла вызывали на последнюю аудиенцию — царь указывал послу «быть у себя на отпуске». Эта аудиенция также протоколировалась служащими Посольского при­каза. При отпуске иностранному дипломату обыкновенно вручали ответную грамоту к его государю. Текст таких грамот составлялся в Посольском приказе, и черновики подклеивались в столбец. При этом также скрупулезно описывался внешний вид грамоты: печать, пропись золотом, подпись.

Через несколько дней после завершающей аудиенции посла от­пускали из Москвы в сопровождении пристава. Пристав получал соответствующий наказ и кормовые росписи. Копии этих докумен­тов также включались в столбец. По пути следования посольства рассылались по городам грамоты к воеводам, которые должны бы­ли обеспечить дипломатов и пристава провиантом, подводами и охраной. Черновики грамот, разосланных по городам, и отписки воевод также включались в столбцы. B целом же следует отметить, что в столбцах гораздо более широко представлены документы, свя­занные с продвижением посольства до Москвы, чем материалы, освещающие его обратный путь.

Несколько иначе составлялись столбцы об отправлении за гра­ницу российских послов и их возвращении в Москву. Столбцы та­кого рода обыкновенно начинаются с текста приговора царя и бояр об отправлении посланника в то или иное государство. Сразу после этого решения в Посольском приказе приступали к составлению документации будущей дипломатической миссии. Составлялся текст грамоты к государю страны-контрагента (черновой вариант грамоты с описанием ее оформления — титулов, печати и прописи золотом — вклеивался в столбец после записи о приговоре царя и Боярской думы). Обязательной частью грамоты являлось «имя Бо­жье» и полные титулы царя и его адресата. Титулование российско­го царя на протяжении Смутного времени не претерпело каких- либо серьезных изменений. Лишь в течение короткого времени царствования Лжедмитрия титул московского государя изменился радикальным образом: самозванец именовал себя «цесарем» и «всех татарских царств государем»338. По свержении Лжедмитрия царский титул вновь приобрел прежний вид. После подписания в феврале 1609 г. русско-шведского Выборгского договора царь Василий Шуйский исключил из своего титула слово «Лифляндский», по­скольку по договору отказывался от претензий на Ливонию. Одна­ко позднее царь Михаил Романов по-прежнему титуловался «Лифляндским»; лишь после заключения Столбовского мира в феврале 1617 г. это слово вновь было изъято из царского титула339. B течение короткого периода переписки с турецким султаном, с 1615 г. по 1617 г., в российских грамотах к прежнему царскому ти­тулу добавлялись слова «и государь земли Неметцкие»340.

Практически сразу после принятия решения об отправлении миссии в Посольском приказе начинали писать наказ для посла. Делалось это в большинстве случаев еще до того, как определялась кандидатура посланника за рубеж (доказательства этому будут при­ведены в следующей главе).

После выбора посланника и определения состава миссии из По­сольского приказа по городам предполагаемого маршрута следова­ния посольства рассылались царские грамоты. Обычно в них со­держалось извещение об отправлении в ту или иную страну «для государева дела» посольства; при этом главных участников миссии (посланников, толмачей и переводчиков, станичных голов) часто перечисляли поименно, указывалась также и общая численность миссии. Воеводы должны были обеспечить послов провиантом, подводами и провожатыми. Смутное время наложило, однако, свой отпечаток и на содержание царских грамот воеводам. Весной 1606 г. от Лжедмитрия I в Ногайскую Орду был направлен послан­ник Т.Кашкаров. Вскоре после его отьезда самозванец бьиі убит, и царем стал Василий Шуйский. Посольский приказ быстро отреаги­ровал на изменение ситуации — вскоре воеводы, назначенные в Астрахань, отчитывались: «Послан бьиі от Ростриги в Нагаи... Тре­тьяк Кашкаров, а как он в Асторохань приедет, и нам... велено у него грамоты и всякие дела, что даны ему от Ростриги, и посылку взяти»341. B ответ на грамоты из городов в Посольский приказ при­сылали воеводские отписки, которые, как и копии грамот, подкле­ивались в столбец. Отписки воевод также отражали реалии Смутно­го времени: в частности, в них нередко сообщалось о нападениях «воровских» отрядов. Отписки с мест иногда могли повлиять на задачи уже отправленных дипломатических миссий. Так, уфимский воевода князь Б.Хилков 19 января 1614 г. информировал Посольс­кий приказ о том, что И.М.Заруцкий выпустил на свободу содер­жавшегося в Астрахани в заключении Ян-Араслана-мурзу — сопер­ника князя Ногайской Орды Иштерека. Уже 22 января 1614 г. вслед выехавшему «в Ногаи» посланнику И.Кондыреву была от­правлена грамота, согласно которой он, исходя из информации уфимской отписки, должен бьиі склонять Иштерека к совместным действиям против Заруцкого, сообщив ему об освобождении Ян- Араслана342.

Участники миссии через Посольский приказ обращались к царю с челобитными. Обычно в них содержались просьбы о денежных или материальных пожалованьях, освобождении их поместий от сбора податей или выдаче в их отсутствие жалованья членам их семейств. При этом челобитчик нередко ссылался на прецеденты, имевшие место ранее. Так, Иван Кондырев, отправляясь в конце 1613 г. в Ногайскую Орду, просил увеличить ему денежную «подмогу»: «А при розстриге, государь, послан бьиі посланник, и тому было дано на подмогу сто рублев, а которые, государь, посланы от тобя, государя, в ыные государьства наша братья, и тем давано твое государево жало­ванье подмога... рублев по двесте»343. Иногда в столбцах содержатся челобитные, содержащие не совсем обычные просьбы. Например, назначенный в 1607 г. гонцом в Крым Степан Ушаков просил, чтобы в связи с тем, что «ныне от воров полем итти страшно», «для ны­нешнего нестройного времени» с ним вместе отправили его друга — тульского сына боярского Воина Пургасова, который знает степные пути, «и в дороге ему с ним будет невскучно»344.

Иногда в столбцах можно обнаружить списки документации, отправленной за границу с русским дипломатом. Подобные роспи­си позволяют представить масштабы делопроизводственной работы Посольского приказа при подготовке заграничной миссии. Напри­мер, в столбце 1604 г. сохранилась роспись документов, отправлен­ных в Грузию с российскими посланниками: две верительные гра­моты царю Александру и царевичу Юрию; грамота к сонскому кня­зю Аристову; три грамоты к черкесским мурзам о сопровождении посольства; список с грамоты прежнего посла в Грузию И.Нащокина; список с челобитной грузинского посла Сулеймана; список с «целовальной записи» (присяги) царя Александра и его сына Давида; список с грамоты Бориса Годунова, отправленной с грузинским послом Кириллом Ксантопуло; список с записи о пере­говорах с послом Кириллом в Москве; росписи кормов грузинским послам; росписи подарков кахетинскому царю и его семье; пять листов александрийской бумаги с каймами и начальным словом, прописанным золотом; запись речи от патриарха. Помимо перечис­ленного, послам вручили также запас александрийской и писчей бумаги, красный воск для печатей, образ Богородицы в серебряном окладе и два сорока соболей345. Роспись документации, отправлен­ной за рубеж, имеется и в столбце об отправлении гонца в Турцию в 1616 г.: в ней перечислены «большая грамота» на русском языке; запасной список с нее с печатью; копия этой же грамоты для нахо­дящихся в Стамбуле русских посланников; наказ посланникам; грамота к посланникам; грамота в Кафу о пропуске русского гонца в Турцию346. B том же году с посланниками в Империю были от­правлены: наказ, грамота к императору, список этой грамоты на немецком языке, «опасная грамота» на императорских послов, че­тыре проезжие грамоты к датскому королю и северогерманским городам и князьям, грамота в Любек «о деле думного диака Петра Алексеевича», грамота в Амстердам об отпуске в Российское госу­дарство на службу различных ремесленников, «опасная грамота» на этих ремесленников, «опасная грамота» на докторов, грамота в Лю­бек по челобитной московского купца, грамота от императора Ру­дольфа II к Борису Годунову от 1600 г. для образца и сравнения347. Аналогичная роспись содержится и в столбце об отправлении в Крым служилого татарина Тулубая Бавкеева в мае 1618 г.: грамота к хану «о большом деле»; пять грамот к ближним людям хана; гра­мота к находившемуся в Крыму русскому посланнику А.Лоды- женскому; списки с грамот от хана и калги (наследника ханского престола); проезжая грамота крымским гонцам о предоставлении им по городам корма и подвод; две грамоты (из Посольского и Раз­рядного приказов) в Ливны об отпуске гонцов и предоставлении им проводника; грамота в Валуйки об отпуске гонцов; роспись по­дарков хану и его ближним людям; роспись подорожного корма348.

B столбце об отправлении русских послов на съезд со шведами в Дедерино в 1615 г. перечень отправленной с ними документации составляет 11 листов (в том числе и на оборотах)349. Имеется пере­чень отправленной из приказа документации и в отпуске русских «межевых судей» на определение новых границ между Российским государством и Швецией в мае 1617 г.350 Как видно, при отправле­нии миссии за границу в Посольском приказе проводилась серьез­ная делопроизводственная работа.

Важнейшим документом, составлявшимся в Посольском прика­зе при отпуске за рубеж российского посольства, являлся наказ дипломатам, содержавший изложение целей миссии и правил пове­дения за границей. Ha приемах составления посольских наказов следует остановиться подробнее.

Начинались наказы обычно описанием маршрута следования посольства. Маршруты дипломатических миссий до начала Смуты были устоявшимися. Посольства в Европу отправлялись, как пра­вило, через Ростов — Ярославль — Вологду — Великий Устюг в Ар­хангельск, где послов сажали на корабли европейских купцов. B случае, если миссия не успевала добраться в Архангельск до завер­шения навигации, послы либо ждали наступления следующей вес­ны, либо отправлялись в путь «горою», т.е. по суше, через владения Швеции и Дании. Иногда российские посольства ездили иным маршрутом: через Тверь и Новгород в Ивангород, а оттуда морем или сушей через территорию Прибалтики. Этим маршрутом пользовались не так часто, поскольку с конца XVI в. прибалтийс­кие земли были ареной постоянных войн между Польшей и Шве­цией. B начале Смутного времени российская дипломатия попыта­лась получить более короткий путь в Центральную Европу: в 1606 г. русским послам в Польше было поручено добиваться раз­решения на проезд российского гонца в Империю через земли Ре­чи Посполитой351. Дипломаты, отправлявшиеся в Польшу и Шве­цию, ехали соответственно через пограничные города — Смоленск, Корелу или Орешек. Миссии в Крым и Турцию следовали через Коломну и Серпухов в Северские города, а далее степью в Крым и, при необходимости, сушей или морем в Стамбул. Посольства на Кавказ, в Ногайскую Орду и в Персию посылались по Москве- реке, Оке и Волге до Астрахани, а далее сушей или Каспийским морем до Терского городка, после чего через Кавказские горы по­слы отправлялись в Грузию или Персию.

Однако в Смутное время традиционные пути следования по­сольств были небезопасны, апорой находились в руках противни­ков московского правительства. После захвата Швецией северо­западных областей страны, русские посольства в Европу могли от- правляться только через Архангельск. Однако и этот маршрут бьиі очень опасен: в конце 1614 г. приставы при голландском послан­нике И.Массе получили приказ остерегаться нападения «воров» даже на последнем стане перед Москвой, в селе Братошино352. Час­то лицам, выполнявшим дипломатические поручения, приходилось ездить кружным путем, чтобы не попасть в руки мятежников. Так, в августе 1609 г. жалованье шведским наемникам в Новгород было отправлено через Коломну и Владимир353. Посланнику в Ногайс­кую Орду в марте 1610 г. было предписано ехать через Вологду и Вятку354. B конце 1613 г., когда Астрахань была в руках Заруцкого, посланник в Ногайскую Орду был послан не Волгой, как бывало раньше, а сушей, в связи с чем бил челом об увеличении «подмоги»355. Нетрадиционным путем отправилось в конце 1613 г. и посольство в Персию. B столбце об отправлении этого посольства можно обнаружить интересные данные о столкновении админист­рации Нижнего Новгорода, пытавшейся снарядить дипломатов в дальнейший путь, с посадским населением города. Причиной кон­фликта было то, что посольство намеревалось выехать не на стру­гах, как ранее, а на лошадях. Горожане же отказывались предоста­вить лошадей, ссылаясь на то, что прежде подобной повинности на них не возлагалось. Потребовалась особая царская грамота, чтобы посольство могло продолжить свой путь356. Данная миссия пред­ставляет интерес также тем, что русским дипломатам, пожалуй, впервые не предписали строгого маршрута следования: в столбце было записано: «И велел государь про дорогу, куды послом с Сама­ры идти степью лутче и ото всяких воровских людей безстрашнее, положити на посольскую волю, как они... приговорят»357. B итоге посольство отправилось в Персию через Хивинское ханство и при­было к месту назначения лишь через год после отправления.

После маршрута следования в наказ помещали предписания от­носительно поведения за границей. Прежде всего, российским дипломатам строго запрещалось быть на приеме у кого-либо из иностранных вельмож до аудиенции у государя, к которому они отправлены, поскольку визит к вельможе ронял авторитет царя. B наказе подробно описывались и правила поведения на аудиенции. Русским послам запрещалось быть на приеме одновременно с по­слами других государей, особенно же — с литовскими и турецкими; нельзя было также принимать вместе с ними участия в пирах358. Bo время аудиенции дипломаты должны были вести себя с достоин­ством и следовать российскому посольскому обычаю. B частности, посланники в Персию должны были отвечать отказом на возмож­ное требование целовать ногу шаха, ссылаясь на то, что с давних времен русские послы целовали лишь руку шаха359. B Крыму pyc- ские дипломаты должны были отказываться встать перед ханом на колени: «А правити... посолство стоя, а на коленки по их обычаю не падать, о том стоять накрепко, а молыти, что на коленки падают по их мусулманскому закону, а в нашем кристьянском обычае того не ведетца»360. Однако в условиях Смуты, когда Московскому госу­дарству требовались помощь или нейтралитет Крымского ханства, посланникам разрешалось отступить от этого правила. B наказе гонцу С.Ушакову, отправленному в Крым в 1607 г. также было ве­лено править посольство стоя, но при этом оговаривалось: «А будет о том учнут говорити, и Степану за то не стояти, и датись в том на цареву [ханскую] волю»361. Аналогичное предписание содержалось и в наказе посланнику, отправленному в Крым в 1617 г.362

Суть дипломатической миссии содержалась в особой части на­каза — посольских речах, которые обычно являлись переложением текста царской грамоты, отправленной с дипломатом.

Значительный интерес представляют также списки предполага­емых вопросов, которые могли быть заданы посланнику за грани­цей, а также ответы на них. Основу этих вопросов, как и в преды­дущее время, представляла тема отношений Московского государ­ства с соседними державами. B формулировке ответов служащие Посольского приказа, как и прежде, демонстрировали свою осве­домленность о системе взаимоотношений между зарубежными дер­жавами. Для иллюстрации высокой степени умения служащих По­сольского приказа ориентироваться в системе международных от­ношений приведем лишь примеры, связанные с лавированием мос­ковской дипломатии в вопросе о постоянном противоборстве Ос­манской империи и империи Габсбургов. B Крыму русские по­сланники должны были отрицать факт наличия дипломатических контактов между Российской державой и империей Габсбургов, заявляя, что император «с литовским де королем в миру и в ссылке, а на турсково де салтана литовскому цесарь вспомогает, и государю нашему затем с цесарем ссылки нет»363; «А в недружбе и в дружбе крепкой с цесарем быти не за што: земля его нигде с великого го­сударя нашего землею не сошлася»364. B Ногайской Орде о контак­тах с Империей следовало говорить лишь в случае, если об этом будет поставлен вопрос: «А говорить по вспросу ж, а не вспросят, и про цесаря ничего не говорить»365. B Персии же, враждебной Тур­ции, русские послы, напротив, должны были подчеркивать друже­ственные отношения Москвы и Империи, именуя императора бра­том царя366. Одновременно в Европе, стремясь заручиться поддер­жкой христианских государей, русские послы должны были гово­рить об отсутствии контактов русского царя с турецким султаном, с которым ссылки «и вперед не чаят», намекая даже на возможность вступления Российского государства в антитурецкую коалицию367. B Империи, в частности, послы должны были сказать: «И с ны­нешним Ахмет-салтаном царскому величеству ссылки не чаяти, потому что турки искони враги креста Христова, и турской салтан христианским государем всем недруг искони вечной»368. Ho во Франции, традиционно поддерживающей дружественные отноше­ния с Османской империей, русские послы должны были сообщить о «ссылке» царя с султаном и даже об их совместных планах войны против Польши369.

C проблемой взаимоотношений с мусульманскими государства­ми бьиі также тесно связан вопрос о набегах донских казаков на турецкие владения, крымские и ногайские улусы. Ответ на предпо­лагаемый вопрос также зависел от ситуации. B 1604 г., в самом на­чале Смуты, когда казачество примкнуло к самозванцу, на перего­ворах с ногайским князем Иштереком о казаках было сказано: «Ведомо им самим, что на Дону, и на Волге, и на Яике живут каза­ки — воры, беглецы, которые за воровство приговорены X казни, а иные — холопи боярские, и от того, збежав, воруют. И тех воров, сыскивая, побивают и вешают»370. Подобная версия излагалась также крымским и турецким дипломатам на протяжении всей Сму­ты и после ее окончания. B 1607 г. трудности в осуществлении рус­ско-крымских контактов объяснялись именно «воровством» каза­ков — единомышленников самозванных царевичей371. B 1617 г. в Крыму посланнику следовало говорить: «на Дону живут воры, хо­лопи беглые, убежав от смертные казни, и, сложась с такими ж воры с литовскими з запорожскими черкасы, Азову и крымским улусом тесноту чинят. И для того при дяде великого государя на­шего, при царе... Федоре Ивановиче..., и при царе Борисе по Донцу и по Осколу городы поставлены»372. Приблизительно те же объяс­нения казачьего «воровства» были даны турецкому султану; посыл­ку жалованья казакам из Москвы оправдывали тем, что в против­ном случае казаки не станут пропускать государевых посланников в Бахчисарай и Стамбул373. Однако в удобньгх случаях московская дипломатия объявляла казаков подданными царя, охотно выполня­ющими его военные поручения. B 1615 г., например, по инструк­ции из Посольского приказа русские дипломаты выговаривали но­гайским мурзам Казыева улуса: «ни при которых прежних госуда- pex донские атаманы и казаки так не служивали, как ныне служат великому государю... Михаилу Федоровичю... A только перед царс­ким величеством вашего исправленья не будет, и царское величе­ство велит на Дон атаманов и казаков еще и прибавить»374. По­сланник в Персию в 1618 г. должен был объяснить военные акции казаков повелением царя: «Под турского городы под Азовом на

Дону и на море многую шкоту царского величества казаки турским людем починили и ныне чинят»375. Списки предполагаемых вопро­сов и ответов на них, содержащиеся в наказах, позволяют, таким образом, делать выводы о степени знакомства российской диплома­тии с системой взаимоотношений между европейскими и азиатс­кими государствами.

Следует также отметить, что на протяжении всего рассматрива­емого периода российские дипломаты часто прибегали к дезин­формации, стремясь представить внешнеполитическое положение Московского государства в более выгодном свете, чем было в ре­альности. B марте 1606 г. посланник Лжедмитрия в Крым заявлял, что с поздравлениями к его государю уже приходили гонцы, по­сланники и послы из Империи, Речи Посполитой, Дании и других государств376 (точных сведений о контактах Лжедмитрия с Импери­ей и Данией нет). Посланники в Польшу, выехавшие в самом на­чале царствования Василия Шуйского, должны были сказать, что у их государя нет недругов, а шведские послы в Москве уже просят от Российского государства помощи против Речи Посполитой377. B 1607 г. гонец в Крым по наказу должен бьиі сказать, что един­ственным государством, с которым у Москвы натянутые отноше­ния, является Речь Посполитая, которая, однако, добивается про­дления мирного договора378 (как известно, продления перемирия в это время добивалось Российское государство, а не Польша). По­сланники в Персию в 1606 г. также должны были преувеличивать степень признания царя Василия Шуйского окрестными государя­ми и владетелями, заявляя, что крымский хан просится в российс­кое подданство, а также, что к Василию ГѴ присылали своих послов черкесские мурзы379 (черкесские послы приезжали в Москву значи­тельно раньше, при Лжедмитрии). B Ногайской Орде в 1613 г. по­сланнику предписали говорить о том, что в войне с врагами Мос­ковскому государству помогают крымский хан и турецкий сул­тан380. B Крыму в то же время сообщали о том, что Швеция доби­вается мира и союза с Москвой против Польши381; в 1614 г. гонец в Персию должен бьш уже сказать, что единственным противником Российского государства является Польша, а со шведским королем подписан мирный договор382. Одновременно с этим, в 1614 г., по­сланник в Польшу должен бьш, не опровергая данных о союзных предложениях шведов, рассказать о внушительных победах русско­го оружия над шведскими войсками, которые «на боех нигде... про­тив государевых людей не стояли»383. B Англии и Франции в 1615 г. было заявлено, что крымский хан Джанибек- Г ирей «учи­нился во всей воле великого государя»384. B Дании, Голландии и Швеции в 1617 г. русский посланник должен бьш отрицать факт отказа императора официально признать Михаила Федоровича ца­рем385.

B условиях Смутного времени в наказах российским диплома­там значительное место занимают также возможные вопросы о внутреннем положении Московского государства и ответы на них. B Посольском приказе допускали, что при иностранных дворах могут быть осведомлены о событиях Смуты. Поэтому в задачи рос­сийских посланников входило преуменьшать масштабы внутрипо­литического кризиса, доказывать законность прав на престол оче­редного государя и дискредитировать его соперников. Так, русский гонец в Крым в 1607 г., в случае, если к хану присылал своих лю­дей самозванец Петр, должен был обличать самозванство последне­го, напомнить об обострении русско-крымских отношений при Лжедмитрии, о нападениях «воров» на крымские улусы386. B нака­зах 1613-1616 гг. были предусмотрены вопросы иностранных дип­ломатов о гибели двух Лжедмитриев387. B 1613-1615 гг. практически во все наказы русским посланникам включался ответ на гипотети­ческий вопрос об Иване Заруцком и Марине Мнишек, державших под контролем Нижнее Поволжье. Российские дипломаты должны были сообщать о том, что Астрахань уже очистилась от «воровства», Заруцкий и Марина схвачены и доставлены в Москву. Кроме того, в наказах предписывалось сообщить о казни Заруцкого и «Во- ренка», но при этом всячески подчеркивалась непричастность мос­ковского правительства к смерти Марины Мнишек, которая «от болезни и с тоски по своей воле умерла», а государю она была нужна живая для обличения «неправд» польского короля. B случае же, если вопрос о Заруцком и Марине в процессе переговоров не будет поднят, посланники должны были обойти его молчанием: «А будет про Астарахань и про Зарутцкого не вспросят, и ...про Аста- рахань и про Зарутцкого ничего не говорити». Вопроса о Заруцком в Посольском приказе ожидали от польских, имперских, персидс­ких, крымских, английских, датских и даже французских диплома­тов388.

B условиях частой смены государей российские посланники должны были, согласно наказам, всячески доказывать легитимность власти пославшего их царя. Посланники Лжедмитрия I подчерки­вали, что «наияснейший и непобедимый цесарь» Димитрий Ивано­вич взошел на престол «по степени прародителей своих»389. Свер­жение и убийство Лжедмитрия I Василий Шуйский после оправды­вал его самозванством и еретичеством, за что его «осудя истинным судом, всенародное множество Московского государства убили»390. Права самого Василия Шуйского на российский престол в 1606 г. послы в Польшу подтверждали тем, что Василий Иванович покой­ному царю Федору Ивановичу «по родству брат»391. Русские послы во Франции в 1615 г. подробно изложили историю избрания на царство Михаила Федоровича Земским собором, а также упомяну­ли о его родстве с первой женой Ивана Грозного Анастасией и ца­рем Федором Ивановичем392. При этом прилагались значительные усилия, направленные на дискредитацию как внешних, так и внут­ренних врагов: в наказах русским послам и гонцам рассматривае­мого периода значительное место занимают изложения официаль­ной версии Смуты с разоблачениями самозванцев и их сподвижни­ков, а также перечисления «неправд к Московскому государству» польского и шведского королей. B 1607 г. гонец Василия Шуйского в Крыму обязан бьиі напомнить хану о враждебности Лжедмитрия I к татарам, что должно было убедить крымчаков не оказывать по­мощи сторонникам другого самозванца — царевича Петра393. Осо­бенно последовательно российская дипломатия стремилась настро­ить европейских государей против польского короля. B 1613 г., на­пример, в Крыму российский посланник должен бьш заявить хану, что люди Сигизмунда III нападают на крымские владения, а сам король «ко всем пограничным государем никоторым он... на прав­де, на чем укрепитца, не стоит»394. B 1616 г. в грамоте, отправлен­ной в Турцию, было сказано, что «польской Жигимонт король и паны рада безпрестани на ваше, брата нашего, Ахмет-салтаново величество, и на наше на всякое лихо с цесарем, и с папою римс­ким, и с ышпанским королем, и с свейским королем, и с ыными государи ссылаютца»395. B 1617 г. с той же целью в протестантских странах (Голландии, Дании, Швеции) посланник сообщал, что Сигизмунд III хочет «во всех... великих крестьянских государствах свою римскую веру утверждати, о том у него с папою крепкой со­вет»396.

B целях достижения положительных результатов, в наказах рос­сийским посланникам эпохи Смуты часто также предписывается при ответах на вопросы дезинформировать зарубежных диплома­тов, преуменьшая масштабы кризиса, охватившего Московское го­сударство. B 1613 г. российский посланник в Крыму заявлял: «немецкие люди, чаю, уж из Новагорода вышли»397. Летом 1613 г. русские послы в Англию получили наказ, согласно которому они должны были сообщить о капитуляции Ивана Заруцкого и Марины Мнишек398. B конце 1613 г., еще до подавления мятежа Заруцкого, посланник в Крыму должен бьиі заявить, что атаман уже покорился царю, «и чаем ныне, что Ивашко Заруцкой и Маринка с сыном ныне у великого государя нашего на Москве, а во всех городех вся­кие люди к воровству нигде не пристали»399. B 1614 г. русские дип­ломаты в Персии сообщили шаху Аббасу о том, что шведские войс­ка уже покинули Новгород, а русские рати отбили у поляков Смо­ленск400.

При этом российским посланникам в годы Смуты предоставля­лась некоторая самостоятельность в определении стиля и линии проведения переговоров, порой разрешалось даже отступить от ста­тей наказа. Так, уже в наказе русским посланникам в Польшу в 1606 г. было записано: «И выговаривати им [польским диплома­там. — Д.Л.] и встречати их по сему государеву наказу подлинно, и смотря по тамошнему делу и по их словам, как их Бог вразумит»401. B наказе гонцу в Крым в 1607 г. было предписано: «Будет царевы ближние люди учнут говорити в розговорех сердито и похвально, и дела доброво не почает, и... говорити безстрашно и надежно, а бу­дет... учнут говорити гладостию несердито, и ему говорити по госу­дареву приказу и, смотря по тамошнему делу, также пословно и гладко, чтоб государеву делу порухи не было»402. B 1613 г. послан­нику в Ногайскую Орду И.Кондыреву по обстоятельствам было разрешено отступить от некоторых статей наказа403. B том же году послы в Крыму должны были «государевым и земским делом про- мышляти во всем по сему государеву наказу и смотря по тамошне­му делу, и по вестям, как им Бог вразумит, как бы государеву и земскому делу было прибыльнее»404. Посланники в Крым в 1614 г. также должны были «делати, смотря по тамошней мере, как бы государьскому и земскому делу было прибыльнее»405. B 1614 г. по­сланник в Речь Посполитую получили наказ «...про те дела говори­ти, смотря по их речем, потому ему и ответ чинити, а сказывати про все доброе, чтоб государскому имяни к честью и к повышенью, и государству Московскому к добру. A чего допряма не ведает, или что и ведает, а государству не на пользу, и Федору [говорити], что он человек служилой, на Москве не бывал долгое время, а был на государевых службах, и ему про то слышати не лучилося»406. Почти дословно это требование повторяется и в наказе гонцу в Англию в 1615 г.407 B 1618 г. посланнику на съезд с поляками указано «говорить, примеряся к их спросу и смотря по делу, как бы царс­кому имени к чести и к повышенью, и Московскому государству не к укоризне. A о иных делех, чего ему неведомо, отговариватися, что он человек служилой и про те дела ему ведати не лучилось. A и про те дела, которые... в сем государеве наказе написаны, говорити с литовскими послы, смотря по их речам остерегательно гораздо, говорити б то, что государеву имени к чести и повышенью, а о чем не вспросят, самим не задирать»408.

Таким образом, события Смуты оказали влияние на составление набора гипотетических вопросов, среди которых, наряду с традици­онной темой международных отношений, значительное место за-

нимают проблемы внутреннего кризиса Московского государства. Русские дипломаты для выполнения своих миссий получали из По­сольского приказа инструкции, допускавшие некоторую самостоя­тельность действий в соответствии с быстро менявшимися в усло­виях Смуты обстоятельствами. -

B рассматриваемый нами период посольские наказы часто за­вершаются требованием держать документацию миссии в тайне, а в случае опасности уничтожать ее, иногда заменяя подложной. По­добные меры предпринимались и ранее, но в тех случаях, если по­сольство попадало в руки людей враждебно настроенного государя (например, если посольство, едущее в Персию, будет захвачено турками, воюющими с этой страной). Так, в 1606 г., посол в Пер­сию И.П.Ромодановский должен бьиі уничтожить документацию миссии в случае попадания в руки турок, а предъявить ту грамоту, «что послана с ними в запас». B «запасной» грамоте говорилось о том, что посольство отправлено лишь для извещения шаха о воца­рении Василия Шуйского. O том же должны были говорить и чле­ны миссии409. B Смутное время в наказах стали указывать и иную причину необходимости уничтожения посольской документации — опасность нападения со стороны «воров». B 1607 г. с гонцом в Крым была отправлена грамота к хану, написанная по-татарски, а на случай нападения людей самозванного царевича Петра гонцу вручили другую грамоту — на русском языке, которую и следовало в случае нападения предъявить «ворам», заявив при этом о полном неведении ее содержания. Татарскую грамоту, в которой были из­ложены истинные цели посольства, следовало «в землю вкопать, или в воду вкинуть, чтоб государев наказ и грамота царева вором не досталася». Наличие у него второй грамоты гонец должен бьш скрывать от остальных участников миссии: «А служилые б тотарове у него того не ведали, что с ним две грамоты»410. B ряде случаев дипломатам приходилось выполнять требования об уничтожении документации: известно, в частности, что гонец Д.Оладьин, воз­вращаясь из Польши, «изодрал» в Вязьме статейный список своей миссии411. Иногда, помимо основного наказа, посланнику вручался тайный наказ, содержание которого должно было быть известным лишь первым лицам миссии. B 1613 г. с посланником в Крым бьш послан тайный наказ о подкупе хана и мурз для их нападения на Польшу: «А сей государев наказ держати Обросиму у себя тайно и подьячему его не казати, и ничего про то ни с кем не говорити, а где почает какого дурна, и ему сей наказ как-нибудь схоронить: или зжечь, или в землю вкопать»412. Тайный наказ имели и по­сланники в Крым, отправленные в 1614 г.: в нем были расписаны действия русских дипломатов в случае захвата ханского престола соперником хана Джанибек-Гирея Шан-Гиреем. Этот наказ также подлежал уничтожению: «А сей государев наказ вычести неодино- во, чтоб допомнить наизусть, и изодрать или зжечь, а в Крым с собою не возить, и подьячие б и иной хто того наказу у них не ве­дал, и не розговаривать про то ни с кем»413. B том же году отправ­ленному в Персию гонцу И.Брехову было указано «государев наказ выучить наизусть на дороге, а вычетчи, изодрать или зжечь..., а с собою в Кизылбаши не возить»414. Гонец в Англию И.Грязев дол­жен бьш проведанные вести послать в Москву, «написав по лита- реи или затейным писмом, будет и роспечатают где, ино б нихто не знал»415. Служилые татары, отправленные в 1617 г. в Крым, в слу­чае опасности должны были уничтожить врученный им наказ416. B том же году тайным наказом «без дьячьей приписи» бьиі снабжен отправленный на Дон встречать турецкого посланника Ю.Бог- данов417.

Помимо наказов, для лиц, отправлявшихся за границу, состав­лялись «памяти», являвшиеся своего рода дополнениями к наказам. B отличие от наказов, памяти посвящались какому-либо одному, отдельному вопросу. Наиболее распространенными были памяти, предписывавшие русским послам, находясь за рубежом, «прове­дывать всяких вестей». Преимущественно следовало узнавать о вза­имоотношениях между странами, иногда — о внутреннем положе­нии государств. Как правило, круг вопросов, по которым следовало «проведывать вестей», бьш четко очерчен и касался преимуще­ственно контактов страны — контрагента с ее наиболее значитель­ными внешнеполитическими партнерами или противниками. B зависимости от ситуации, набор вопросов, интересовавших руко­водство Посольского приказа, мог меняться. Ha основании сохра­нившихся наказов можно составить перечень проблем, в наиболь­шей степени привлекавших внимание российского дипломатичес­кого ведомства.

Самые подробные памяти о проведывании вестей составлялись для дипломатов, ездивших в Польшу. B 1605 г. посланник Лжед­митрия должен был узнать об отношениях Речи Посполитой с им­перией Габсбургов, Османской империей, Крымским ханством, Данией, Швецией; ему было велено также собирать информацию о войне между Империей и Турцией, кто в этой войне выступает в союзё с императором, помогает ли «цесарю» польский король418. Тот же круг вопросов содержится в памяти послам, отправленным в Польшу в 1606 г. от Василия Шуйского419. B 1613 г. в памяти русскому гонцу Д.Оладьину доминирует иная тема: он должен был узнать, не помогают ли Речи Посполитой в войне против Московс­кого государства римский папа, император, испанский и французс­кий короли, а также другие «поморские государи»; предписывалось, кроме того, проведать, как складываются у Польши отношения с Турцией и Крымом420. Близкий круг вопросов затрагивался в памя­ти посланникам в Империю в 1613 г.: каковы отношения у Импе­рии с Турцией, Речью Посполитой и другими соседними государ­ствами, нет ли войны между императором и султаном; кроме того, русским дипломатам было велено узнать о внешнеполитическом положении Польши (перечень проблем совпадает с перечнем, со­держащимся в памяти Д.Оладьину)421. B 1614 г. руководство По­сольского приказа интересовали отношения императора с польским королем и турецким султаном422.

Довольно обширная проблематика поднималась в памяти рус­ским посланникам в Данию: они должны были узнать об отноше­ниях Дании с Империей, Турцией, Испанией, Францией, Венеци­ей, Швецией, Польшей, а также получить сведения о датско- шведской войне423. Столь значительный объем вопросов объясняет­ся, вероятно, десятилетним перерывом в контактах между Данией и Московским государством.

Несколько иные вопросы предстояло уяснить русским диплома­там, отправлявшимся на Кавказ, в Персию, Крым и Турцию: они касались преимущественно взаимоотношений между этими госу­дарствами, а также отношений Османской империи с европейски­ми странами. Так, в Грузии в 1604 г. следовало узнавать об отно­шениях Грузии с Персией и Турцией, а также об ирано-турецкой войне424. B Крыму в 1607 г. гонцу велели узнать о взаимоотноше­ниях Турции с Империей, Венецией, Францией, Испанией; кто является султаном, и кто при нем визирь и ближние паши; помимо того, нужно было установить, не было ли в Крыму послов из Но­гайской Орды425. B 1613 r. в Крыму следовало проведать о ходе польско-турецкой войны; прочие вопросы совпадают с перечнем 1607 г.426 B 1616 г. традиционный круг проблем, интересовавший руководство Посольского приказа, был дополнен вопросом «прочен ли на Крыме Джанбек-Гирей царь и где ныне крымской Шан- Гирей царевич»427. B Турции в 1616 г. российским дипломатам бы­ло указано узнать об отношениях султана с Литвой, Персией и Крымом428 B Персии в 1614 г., соответственно, следовало проведать про отношения шаха с Турцией, Крымом, Польшей, а также «про неметцкого короля»429 (вероятно — императора).

Как видно, на протяжении всего рассматриваемого нами перио­да, направляя за границу своих представителей, Посольский приказ снабжал их особыми памятями о «проведывании вестей» о между­народных отношениях. При этом круг вопросов, подлежавших уяс­нению, варьировался в зависимости от страны, куда отправлялась миссия и со временем существенно не менялся. Наиболее обшир­ные подобные памяти относятся к 1613 г., поскольку российская дипломатия в течение 1611-1612 гг. бьиіа лишена возможности по­стоянно следить за изменениями на дипломатической арене; по­зднее, когда в Москве составили связную картину взаимоотноше­ний между зарубежными державами, памяти сделались менее под­робными.

Однако, «памяти о проведывании вестей» эпохи Смуты имеют существенную особенность. Помимо вопросов международных от­ношений в них значительное место занимают указания узнавать о реакции зарубежных дворов на события внутриполитического кри­зиса Московского государства. Так, Лжедмитрий 1, направляя в 1605 г. в Польшу гонца, приказал вызнавать, что говорят про госу­даря «Димитрия Ивановича», и собирается ли король Сигизмунд в сложившейся ситуации соблюдать перемирие 1601-1602 гг.: «того проведывати накрепко тайно у всяких людей, а что проведает, то все записати себе тайно»430. Спустя год посланники царя Василия Шуйского в Польше должны были узнать, что говорят в этой стра­не относительно царя Василия, Расстриги и пленных поляков431. B 1607 г. гонцу в Крым указали проведать: «И что говорят про Рост- ригу: подлинно ль ведают, что он убит, и что слух у них про Илей- ку, что называет Петрушкою, и присылка от тех воров в Крым не бывала ли...»432. B 1613 г. русский посланник в Крыму должен был узнавать, не было ли у хана ссылки с атаманом Заруцким433. B Им­перии следовало выяснить, что говорят в Европе о Московском государстве и о Польше: «кого правят, кого винят»434. Русский го­нец в Персии в 1614 г. должен бьиі проведывать, не присылали ли к шаху после бегства из Астрахани своих грамот Заруцкий и Мари­на Мнишек, и не собираются ли они бежать под защиту Аббаса I435. Таким образом, события Смутного времени оказали значи­тельное влияние на содержание составных частей посольских нака­зов — «памятей о вестях».

K столбцам в Посольском приказе подклеивались также отпис­ки, присылавшиеся в Москву дипломатами после их огьезда и вое­водами городов, через которые они проезжали. Включались в стол­бец и черновики грамот, посланных по этим отпискам из Посольс­кого приказа. Переписка между дипломатическим ведомством и послами велась и во время их возвращения в Москву. Прибыв в первый русский город, посланники отправляли соответствующую отписку в Москву, получая в ответ грамоту с повелением немед­ленно ехать в столицу. Промедление строго осуждалось. Так, воз­вращавшемуся в 1614 г. из Дании послу князю И.Борятинскому из Посольского приказа было щэислано^звительное замечание по по­воду его задержек в пути: «И вы то делаете, не радея о нашем и о земском деле и не имея в себе от нас, великого государя, боязни, чего при прежних государех никоторые послы и посланники так не делывали, что вы ныне делаете: на Колмогорах и на Вологде буду­чи, мешкали затем, что товары всякими себе торговали, а з дороги ты, князь Иван, поехал к себе в поместье животов своих хоронить да княгине посольство править»436. Похожий выговор получил в то же время возвращавшийся из Англии посланник А.Зюзин437.

Следует также отметить одну особенность документации по свя­зям Московского государства с Крымским ханством, порожденную спецификой русско-крымских отношений. Еще в XVI веке сложи­лась устойчивая практика долгого задержания русских посланников в Бахчисарае, а крымских — в Москве. Смутное время не было в этом плане исключительным. B связи с этим, в крымских столбцах часто встречаются отписки русских послов, задержанных в Крыму, которые по своему содержанию гораздо ближе к статейным спис­кам, нежели к отпискам. B ответ на эти «отписки» из Москвы от­правлялись грамоты, которые часто содержали в себе новые наказы посланникам438. Грамоты с дополнительными наказами послам, задержанным за рубежом, и отписки от последних можно обнару­жить в рассматриваемую эпоху также в турецких и персидских де­лах439, но постоянной практикой подобная переписка дипломата с Посольским приказом стала лишь в русско-крымских отношениях.

Вернувшись в Москву, дипломаты отдавали посольским дьякам грамоту от государя, к которому они ездили, а также документацию своей миссии, среди которой важнейшее место принадлежало ста­тейным спискам. Отчеты русских дипломатов часто фигурируют в документации Посольского приказа именно под этим традицион­ным названием. Так, в 1616 г. статейный список бьиі подан гон­цом, вернувшимся из Англии440; документация гонца И.Фомина, вернувшегося в 1617 г. в Москву, также была названа статейным списком441. Однако, в посольской документации начала Смутного времени отчет вернувшихся дипломатов не всегда имел такое на­звание. Так, в грузинском столбце 1605 г. было записано, что по­слы подали государю «список, как у них что делалося в Грузех»442; вернувшиеся из Польши в 1607 г. посланники привезли «на свое посольство ответной список»443; в 1614 г. посланник А.Лоды- женский отдал в приказ «список, что у нево делалось в Кры­ме...»444; в 1615 г. посланники М.Тиханов и А.Бухаров «подали в Посольском приказе дьяком... езду своего список, как у них в Ки- зылбашех государево дело делалось»445; приехавший в 1619 г. из Ногайской Орды посланник С.Рагозин «тому [государеву] делу в Посольском приказе дьяку Саве Раманчюкову подал список»446.

Как видно, за отчетами русских дипломатов начала XVII в. еще не было окончательно закреплено общее название, широко использу­емое в историографии — «статейный список». Однако слово «список» в формулах, обозначающих отчеты русских посланников, используется практически всегда. B статейных списках в хроноло­гическом порядке излагался маршрут следования миссии, описыва­лись аудиенции, переговоры и обратный путь. Источниковедческая и общеисторическая ценность статейных списков русских послов не раз отмечалась в специальных исследованиях447. Здесь мы огра­ничимся лишь указанием на то, что статейные списки русских по­слов эпохи Смуты также являются ценнейшими источниками, от­ражающими реалии драматических событий начала XVII столетия.

Следует предположить, что послы, находясь за границей, вели не один список. B пользу этой версии можно привести ряд аргу­ментов. Согласно Описи 1626 г., два варианта статейного списка были привезены в 1614 г. из Империи русскими посланниками С.Ушаковым и С.Заборовским. B описи было записано: «Статейной список черной Степана Ушакова да дьяка Семово Заборовского, как посыланы они были во 121-м году к цысарю в посланникех, взят у них, у Степана и Семова; да и белой их, Степанов и Семова, статейной список 121-го ж году»448. B данном случае, правда, мож­но предположить, что «белый» статейный список был переписан с черновика позже в Посольском приказе, поскольку в описи не ука­зано прямо, что и он бьиі взят у посланников. Однако имеются и конкретные указания на составление посланниками двух вариантов статейного списка. B 1614 г. послы, возвращавшиеся из Дании, боясь нападения «воров», разделились: князь И.Борятинский от­правился в Москву, а дьяк Г.Богданов остался в Ярославле с по­сольской документацией. B частности, в Ярославле остались под­линники грамот от датского короля, а Бѳрятинский привез в Моск­ву их переводы. Кроме них, Борятинский подал в приказе статей­ный список еще до прибытия в Москву дьяка, причем в деле было особо отмечено, что этот список был подан до приезда Г.Богданова449 (если бы в распоряжении Посольского приказа был только один вариант статейного списка, подобное уточнение не имело бы смысла). Учитывая то, что проезд в Москву был опас­ным, можно предположить, что сначала в столицу послали доку­менты, утрата которых была восполнима — переводы грамот и чер­новой вариант статейного списка.

Версия о параллельном составлении участниками дипломати­ческих миссий двух вариантов списка — чернового и белового — прямо подтверждается указанием, содержащимся в статейном списке послов в Турцию П.Мансурова и С.Самсонова. Ha обратном пути в Московское государство, опасаясь нападения со стороны турок или казаков, русские дипломаты уничтожили часть докумен­тации, но оставили у себя «государев наказ да посольские два спис­ка, чистой да черной»450. B нашем распоряжении имеются оба ва­рианта статейного списка этой дипломатической миссии. Черновой вариант статейного списка скреплен на оборотах приписями по­сланников: «К сему списку Петр Мансуров руку приложил; к сему списку великого государя, царя и великого князя Михаила Федоро­вича всеа Русии диак Семейка Самсонов руку свою приписал»451. Этот вариант списка был рабочим, о чем свидетельствуют много­численные исправления, вставки и приписи по всему его тексту. Характер исправлений в черновом варианте позволяет утверждать, что его текст подвергался правке по меньшей мере трижды. На­пример, первоначальный вариант текста сообщает о совместном пребывании российских и польских посланников на приеме у ви­зиря следующим образом: «И как пан Кохоновский пришел к вези- рю к Ахмет-паше блиско, и везирь Ахмет-паша против его встал, а Петр и Семейка для везиря Ахмет-паши немного приподнялись [курсив мой. — Д.Л.] и опять на своих местах сели». B результате первой правки текст принял несколько иной вид: «И как пан Ко­хоновский пришел к везирю к Ахмет-паше блиско, и везирь Ахмет- паша против его встал, а Петр и Семейка для везиря встали ж [курсив мой. — Д.Л.] и опять на своих местах сели». Bo время вто­рой правки чернового списка весь этот абзац бьш вычеркнут; в «чистый» список он не бьиі перенесен, также как и другие выма­ранные фрагменты чернового варианта452. Третья правка чернового текста была произведена уже после составления «чистого» статей­ного списка: на этот раз оба варианта отчета русских дипломатов редактировались одновременно: в обоих текстах имеются одинако­вые исправления (например, и в «черном», и в «чистом» списках имя визиря Мустафы-аги исправлено на «Мустофа-паша»)453. «Чистый» вариант списка был составлен на основе «черного» вари­анта: в окончательном тексте списка учтены все исправления, сде­ланные посланниками в черновике. Таким образом, «черный» спи­сок являлся рабочим документом. Однако, анализ его текста позво­ляет утверждать, что и черновой вариант не был составлен в ре­зультате автоматического занесения в него записей о происходив­ших событиях в хронологическом порядке. 06 этом свидетельству­ют записи, сделанные в черновом статейном списке относительно речей иерусалимского и константинопольского патриархов: «И те патриарши речи писаны в сем списке особною статьею ниж сего»; «Да патриарх же Феофан сказывал за столом Петру и Семейке ко­торые речи, и те его речи писаны внизу сего списка особною ста­тьею царегородского патриарха Тимофея с речьми вместе, потому что говорили речи, быв меж собою порознь, а одни речи»454. Сле­довательно, и черновой список не был исходным вариантом, а со­ставлялся, в свою очередь, на основе более раннего списка, по­скольку составляя черновик, послы уже знали, в каком месте будут записаны те или иные сведения.

Таким образом, статейные списки были результатом многоэтап­ной и активной делопроизводственной работы членов дипломати­ческих миссий. Статейные списки составлялись в двух вариантах (черновом и чистом) еще во время посольства и позднее передава­лись в Посольский приказ. Подтверждением тому, что списки со­ставлялись именно членами посольств, являются многочисленные указания в документации Посольского приказа, согласно которым по возвращении в Москву списки передавались посольским дьякам уже в законченном виде, а не в виде разрозненного «сырого» мате­риала. Следует согласиться с точкой зрения А.А.Новосельского, пришедшего к выводу о том, что статейные списки составлялись именно членами дипломатической миссии Однако нельзя согла­ситься с другим выводом этого автора, согласно которому в По­сольском приказе статейные списки могли лишь переписывать, не подвергая переработке и редактированию455. Практика редактиро­вания статейных списков, как показано в исследовании Н.М.Ро­гожина, в Посольском приказе имела место еще в XVI в. 06 этом свидетельствуют некоторые разночтения между текстами статейных списков, содержащимися в столбцах и книгах456. Факт обработки статейных списков в Посольском приказе подтверждается также широко распространенной практикой записи «расспросных речей» и комбинирования их со статейными списками. Однако в данном случае речь может идти лишь о редактировании статейных списков в Посольском приказе, а не о составлении их в дипломатическом ведомстве. Подтверждения версии Н.А.Смирнова, предположивше­го, что статейные списки составлялись в Москве под непосред­ственным контролем думных дьяков457, в делопроизводстве По­сольского приказа начала XVII столетия обнаружить не удалось.

Завершающей частью статейного списка обыкновенно являлись «вестовые списки», в которых были приведены проведанные за границей вести. Обычно вестовой список состоял из общей харак­теристики международного положения посещенной страны (с кем «в миру», с кем «не в миру»), и отдельных вестей. Формуляр записи этих вестей был постоянным: фиксировалось в каком городе, како­го числа и от кого была получена соответствующая информация. Обыкновенно проведанные вести не объединялись тематически, а располагались в списке в хронологическом порядке. Однако, в столбце по связям с Турцией в вестовом списке имеются особые разделы — «недружба польского короля с турским салтан Ахметем», «С турским недружба ишпанскому и францовскому королем», «Турского Ахмет- салтана недружба с кизылбашским шахом»458; внутри соответствующих разделов вести расположены в хронологи­ческом порядке. Вестовые списки были важной частью отчетов рус­ских дипломатов, поскольку являлись одним из главных источни­ков, из которых Посольский приказ получал сведения о междуна­родных отношениях, на базе чего в дальнейшем во многом опреде­лялся внешнеполитический курс Московского государства.

Дополнением (а иногда и заменой) статейного списка являлись «расспросные речи» участников миссии. Представляется, что воз­вращавшиеся из-за границы дипломаты должны были подвергаться расспросам всякий раз, но «расспросные» речи записывались в По­сольском приказе лишь в отдельных случаях. Прежде всего, запись речей осуществлялась, если документация посольства по той или иной причине погибала. Так, были записаны речи гонца в Польшу Д.Оладьина, который, боясь нападения от поляков, уничтожил свой статейный список459. Были записаны и речи толмача Г.Есипова, вернувшегося из Ногайской Орды раньше посланника И.Кон- дырева460. Расспрос производился и протоколировался и в том слу­чае, если руководство Посольского приказа получало информацию о недостойном поведении членов миссии за границей. Примером могут служить допросы вернувшихся из Империи в 1614 г. послан­ников С.Ушакова и С.Заборовского461, из Персии в 1615 г. М.Тиханова и А.Бухарова462. Посольские дьяки расспрашивали по­слов и других участников миссии. Если их показания расходились, устраивалась очная ставка — членов посольства «с очей на очи ста­вили»; иногда использовались и пытки — в 1614 г. в присутствии П.Третьякова пытали обвиненного в «изменных речах» портного Федора Левонтьева463; в Описи 1673 г. упоминаются «роспросные и пыточные речи Степана Ушакова да дьяка Семена Заборовско- го»464. B этих случаях после статейного списка помещался перечень отступлений от установленных норм поведения и от государева на­каза. Этот перечень был результатом сопоставления статейного списка, поданного послами, и расспросных речей участников мис­сии. Такие перечни зафиксированы в персидских и имперских де­лах465; среди столбцов по связям Российского государства со Шве­цией имеется отдельное дело, посвященное рассмотрению ошибок русских ПОСЛОВ466. -

B ряде случаев статейный список, привезенный послами, ком­бинировался в Посольском приказе с расспросными речами участ­ников миссии. Так, в 1615 г. в статейный список посольства, вер­нувшегося из Персии, были включены расспросные речи толмача С.Афанасьева, значительно дополнившие отчет посланников. B данном случае расспросные речи не были отделены от статейного списка, как делалось обычно, а составили с ним единое целое, о чем свидетельствует запись после статейного списка и речей толма­ча: «И думной дьяк Петр Третьяков сей список вверх носил, и го­сударя докладывал, и бояром чол»467. Другой способ комбинирова­ния статейного списка с расспросными речами можно обнаружить в столбце по связям с Крымским ханством. Ha полях статейного списка Исаака Спешнева сохранились пометы: «Исак говорил, что грамоту увез, яз де говорил», «Исак сказал...», «Исак говорил...»468. Это свидетельствует о том, что статейный список посланника в данном случае сверялся и дополнялся его собственными расспрос­ными речами.

Наконец, следует отметить, что характерной чертой дипломати­ческой документации начала XVII столетия является то, что в ней довольно часто содержатся попытки объяснить причины и природу случившейся в Московском государстве Смуты. B данном случае для нас интересно, что излагаемая в наказах событийная канва от­ражала официальную версию московского правительства в том ви­де, в котором ее желательно было передать иностранным госуда­рям. B конце правления Бориса Годунова правительство еще не смогло разработать сколько-нибудь целостной концепции происхо­дившего, поэтому объяснения иностранным дипломатам давались довольно расплывчатые. Так, в конце марта 1605 г. крымскому гонцу сообщили, что Северская земля находится в шатости «по гре­хом»469. При Лжедмитрии I события 1604-1605 гг. изображались как торжество божественной справедливости: русские дипломаты заяв­ляли, что царь Димитрий Иванович получил престол «Божьим пра­ведным судом и его крепкою десницею и по степени прародителей своих»470.

Относительно законченная концепция причин начала Смутного времени сложилась в начале царствования Василия Шуйского. Суть официальной версии сводилась к тому, что главным виновником бедствий Московского государства объявлялась Речь Посполитая: «Начало злу сему бысть от коруны Польские и великого княжства Литовского». Русские посланники в Польше должны были заяв­лять: «государь ваш Жигимонт король и вы, паны рада, преступя крестное целованье и поруша мирное постановенье, злым умыслом и вспоможеньем навели того вора [самозванца. — Д.Л.] на Москов­ское государство и в Московском государстве смуту и кроворозли- тье учинили». Главным мотивом враждебных действий поляков объявлялось желание «истинную нашу православную кристьянскую веру порушити»471. B дальнейшем эта концепция принципиально не менялась, а лишь дополнялась новыми деталями по мере разви­тия Смуты: в дальнейшем польского короля обвиняли в том, что он «наслал» на Московское государство второго самозванца; затем — в том, что он, желая воцариться в Москве, способствовал низложе­нию Василия Шуйского и намеренно задерживал приезд в Москву королевича Владислава472. После вмешательства во внутренние дела Российского государства Швеции, в событиях Смуты стали усмат­ривать также «злой умысел» шведского короля473. Участие в собы­тиях кризиса широких народных масс объяснялось тем, что «воры казаки, которые были в совете с вором с ростригою з Гришкою Отрепьевым», боясь смертной казни за свои преступления, «учали называти государскими детьми казаков воров»474. Позднее, в начале правления Михаила Романова, концепция Смуты была несколько видоизменена: традиционное обвинение соседних держав в разоре­нии Московского государства было дополнено характерной для начального этапа Смутного времени идеей Божьего наказания за грехи: «ныне за грех всего христьянства от разоренья неприяте­лей — польского Жигимонта короля и панов рад и от воровских людей, от разбойников, в Московском государстве везде запусто- шенье»475. Дополнение официальной версии Смуты идеей Божьего наказания позволяло объяснить продолжительность кризиса и бе­зуспешность попыток преодолеть его, а также отводило Российско­му государству мессианскую роль, поскольку та страдала «за грех всего христьянства».

Некоторое отступление от приведенной выше концепции на­блюдалось в дипломатической документации лишь на начальном этапе «междуцарствия». B условиях, когда на российский престол бьш избран польский принц, от объяснения событий Смуты «злым умыслом» польского короля пришлось отказаться. B конце 1610 г. русскими послами, находившимися под Смоленском, в Москву была прислана грамота, в которой была изложена версия Смуты, предложенная польской стороной — переживаемый страной кризис объяснялся нелегитимностью московских государей, правивших после пресечения династии Рюриковичей: «после блаженные памя­ти царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии на Мос­ковском государстве были не природные государи, и потому в Мос­ковском государьстве и смуты учали быти, и многие воры назывались государьскими детьми»476. После восшествия на престол Михаила Романова данная концепция событий Смуты была отклонена, одна­ко, и она оставила свой след: царь Михаил старался представить себя законным наследником именно Федора Ивановича.

Таково основное содержание документации, составлявшейся в Посольском приказе в эпоху Смуты. Анализ материалов делопроиз­водства Посольского приказа начала XVII в. показывает, что работа дипломатического ведомства на этом этапе была довольно интен­сивной, свидетельством чего является большое количество столб­цов, тетрадей и книг, составленных в приказе за шестнадцать лет. Значительная часть документации Посольского приказа, относя­щейся к рассматриваемому нами периоду, к настоящему моменту утрачена. Состав документации Посольского приказа в начале XVII в. оставался прежним. Смута оказала заметное воздействие на содержание столбцов и книг, составленных в дипломатическом ве­домстве, но не привнесла сколько-нибудь заметных новшеств в оформление посольской документации. B рассматриваемый период в Посольском приказе использовались прежние, проверенные и устоявшиеся формы делопроизводства.