Заключение

Демографически-структурная теория была сформулирована для аграр­ных обществ, и возникает вопрос, является ли она применимой к разви­вающимся странам, таким, как Россия в 1900 г. Мы считаем, что теория, как правило, применима, так как в этот период подавляющее большинство населения России (более 80%) по-прежнему состояло из крестьян.

ку России, и это должно быть принято во внимание. Во второй половине XIX в. в России наблюдался значительный рост производительности сель­ского хозяйства, что было одной из важнейших предпосылок промышлен­ногоразвития (Rostow 1990). Повышение урожайности после 1870 г. (табл. 9.1) существенно расширило экологическую емкость и смягчило негатив­ные последствия быстрого роста населения.

Другим фактором, оказавшим большое влияние на динамику цикла Романовых, была территориальная экспансия и крестьянская колонизация завоеванных земель. Как отмечалось в пункте 9.1, в Центральном районе признаки стагфляции появились уже в 1730-40-х гг. Стагфляция была ус­корена высокими налогами, которые были введены при Петре I, но даже после снижения реальных налогов при Екатерине II положение крестьян не изменилось к лучшему из-за увеличения помещичьей ренты. Если бы не колонизация Черноземья, то вполне вероятно, что Россия пришла бы к кризису примерно в то же время, что и Франция, то есть в конце XVIII в. (Турчин 2003b). В России, однако, кризис был отложен на века. Формиро­вание межрегионального рынка зерна между Черноземным и Центральным районами позволили первому району специализироваться на производстве хлеба, а второму - на промыслах и ремеслах.

Таким образом, период 1620-1800 гг., который мы классифицируем как фазу расширения, не вполне соответствует описанию этой фазы в рам­ках демографически-структурной теории. Вместо этого, вероятно, было бы лучше рассматривать период между 1620 и 1905 гг., как две следующих друг за другом интегративных тенденции.

Фаза кризиса цикла Романовых также имела несколько особенностей, хотя поначалу кризис развивался по классическому демографически- структурному сценарию. В конце фазы стагфляции, в 1905 г., большинство крестьян не имело достаточно земли, чтобы прокормить свои семьи, в то время как перепроизводство элиты привело к глубокому фракционирова­нию правящего класса. В этих условиях для начала революции было дос­таточно поражения царизма в русско-японской войне. Когда требования оппозиции по осуществлению либеральных реформ были отвергнуты ца­рем, оппозиционная элита обратилась за поддержкой к народным массам, и результат превзошел ее самые смелые ожидания. Железнодорожная за­

бастовка, инициированная либеральным профсоюзом служащих, привела к всеобщей стачке, а затем - к крестьянским восстаниям. Крестьяне, основ­ной мотивацией которых был земельный передел, в первую очередь атако­вали не государство, а землевладельческую элиту. Частично удовлетво­ренная уступками царя и, что более важно, испуганная масштабами народ­ного восстания, основная часть элиты отказалась от борьбы против госу­дарства и даже присоединилась к государству в его усилиях по подавле­нию революции.

В период между двумя революциями уровень социополитической не­стабильности оставался намного более высоким, чем до 1905 г. (рис. 9.10). Таким образом, мы полагаем, что весь период 1905-1922 гг. следует рас­сматривать как непрерывный период кризиса.

Механизм, приведший к следующему кризису, включал в себя три взаимосвязанных процесса: падение авторитета власти в результате воен­ных поражений, галопирующую инфляцию, которая привела к нарушению снабжения и к голодным бунтам, и возрастающую ненадежность войск. То обстоятельство, что революция была вызвана голодным бунтом в Петро­граде 23 февраля было до некоторой степени случайностью. Но это должно было случиться рано или поздно, потому что голодные бунты начались предыдущей осенью и продолжались при Временном правительстве, кото­рое также оказалось не в состоянии решить задачу снабжения городов.

Февральские продовольственные беспорядки в Петрограде были бы, несомненно, подавлены, если бы правительство сохранило контроль над войсками. Но в отличие от 1905 г., этот контроль был потерян. Армия была подкошена военными поражениями, и правительство не могло даже на­кормить ее. Солдаты, которые подняли мятеж в феврале 1917 г., были по большей части крестьянами, которых призвали несколько месяцев назад. Это были те крестьяне, которые требовали землю в 1905 г. и не получили ее; многие из них ненавидели своих помещиков и государство, которое поддерживало помещиков в конфликте вокруг земли. Теперь они столкну­лись с выбором: либо идти в мясорубку войны и умирать, или присоеди­ниться к восставшим рабочим. Не удивительно, что они выбрали послед­нее. Симптоматично и то, что в то время как рабочие демонстрировали с лозунгом «Хлеба!», лозунг крестьян был: «Земля и воля!»

В 1917 г. элита была по-прежнему фрагментирована, однако главная оппозиционная сила, либералы, не желала революции (Нефедов 2005:404­405). Уцелевшие после поражения революции 1905-1907 гг. радикалы, со­циалисты-революционеры и социал-демократы, находились в изгнании. В 1917 г. радикалы совершенно не ориентировались в революционной си­туации, которая складывалась в России. В. И. Ленин в лекции, прочитан­ной в Цюрихе в январе 1917 г., говорил, что ему и его сверстникам, оче­видно, не суждено при жизни увидеть революцию (Катков 1997:18). В на­чале февральской революции эсеры и меньшевики называли ее «желудоч­но-стихийной». Очевидно, они не сознавали того, насколько близкой была эта характеристика к мальтузианскому истолкованию событий.