<<
>>

Заключение

Судя по наблюдениям над давней российской исторической полонистикой, у С.М. Соловьева были все основания сказать, что «польский вопрос /…/ родил- ся вместе с Россией». На протяжении многих столетий вопрос этот бесспорно играл заметную роль в общественной жизни нашей страны.

Особую же остроту он приобретает в XIX веке, которому и посвящена данная диссертация.

Рассмотренные выше материалы убеждают в том, что состояние болезнен- ного для России польского вопроса самым непосредственным образом влияло как на восприятие Польши (в том числе как составной части империи) и поля- ков в целом, так и на характер и направленность занятий польской историей, на процесс становления и развития российской исторической полонистики. Со всей очевидностью это продемонстрировала резкая интенсификация полони- стических студий под впечатлением от Январского восстания.

Наиболее существенным, однако, следует считать то, что обратное влияние также имело место. Другое дело, что оно было не столь очевидным, – и, как раз это, обратное влияние остается недостаточно изученным. К отечественной по- лонистике XIX в. вполне приложимо грустное наблюдение: «воздействие исто- рической науки и исторической мысли на массовое историческое сознание представляется тем аспектом историографии, на который не обращалось доста- точного внимания»1490. Разумеется, по силе своего воздействия на общественное мнение мало что сравнится с эмоционально насыщенной художественной лите- ратурой, хрестоматийным тому примером могут служить пушкинские стихи 1831 г. и его же «Борис Годунов».

Насколько можно судить, именно из уверенности в том, что как публици- стика, так и ученые труды воздействуют на отношение русского общества к по- лякам, исходили чуть ли не все авторы, в большей или меньшей степени касав-

1490Мезин С.А.

Н.М. Карамзин и историческое сознание русского общества второй половины XVIII – первой четверти XIX века // Исторические воззрения как форма общественного сознания. Ч. 2. Саратов, 1995. С. 45.

шиеся польской истории. В одних случаях это воздействие подразумевалось, в других – о нем прямо говорится. В его эффективности был, как уже было сказа- но, глубоко убежден переводчик и издатель вышедшей осенью 1863 г. брошюры И. Лелевеля «Польша и Испания», на взгляд которого причинами неуспешности решения польского вопроса в России, были «наше общественное бессилие, без-

участие, наша бездеятельность, а главное – наше незнание»1491. Понятно, что это

достаточно расхожее заявление, склонность винить во всех случивших бедах собственное незнание – отнюдь не новость. Но для состояния, если угодно – ощущения, самооценки отечественной полонистики, такого рода признание имело характер принципиальный, тем более, что уже в начале ХХ столетия примерно то же самое был вынужден констатировать А.Л. Погодин, полагав- ший, что «причины неудачи русско-польского примирения» кроются «в полном

взаимном незнакомстве и непонимании»1492. Справедливости ради надо заме-

тить, что и сам А.Л. Погодин, и Н.И. Кареев уже имели некоторый (и достаточ- но позитивный) опыт в налаживании русско-польского диалога.

Вообще, взаимодействие польского вопроса и полонистики (в первом из этих компонентов решительно преобладали стереотипы в сочетании с эмоция- ми, а во втором – не без труда, но прокладывало себе дорогу позитивное знание) было достаточно тесным. Оперативно реагировавшая на злобу дня отечествен- ная полонистика, движение которой само по себе представляет интерес для ис- торика, даже способна служить своего рода индикатором отношения общества к польскому вопросу. Поэтому в Заключении, думается, есть смысл сосредото- читься именно на состоянии полонистических студий и переменах в них.

К началу XX века отечественная историческая полонистика успела пройти достаточно сложный путь своего становления и развития.

Подводя итоги рас- смотрению этого непростого процесса, обобщая сделанные в главах наблюде- ния и выводы, прежде всего, необходимо подчеркнуть, что давно практикуемые на Руси студии, посвященные русско-польским взаимоотношениям, и связанные

1491 Каширин Ф. От переводчика // Лелевель И. Польша и Испания. Историческая между ними параллель в XVI, XVII и XVIII столетиях М., 1863. C. II.

1492 Погодин А.Л. Погодин А.Л. Главные течения польской политической мысли (1863–1907). СПб., 1907. С. VI.

с этим выходы в историю собственно Польши не сразу, не без затруднений и издержек, постепенно, но набирали темп и размах. За долгие годы был накоплен и осмыслен обширный фактический материал, касавшийся Польши и поляков, существенно обогащен приобретенный ранее исследовательский опыт, создан значительный фонд исследований, не говоря уж о массе работ – пусть скорее публицистического характера. Что касается последнего, то это как раз говорит в пользу воздействия польского вопроса как на потребность выразить собствен- ное мнение, так и на стремление сформулировать собственное видение пробле- мы и методов ее решения.

Но важно отметить и то, что – как бы ни отражались на тональности и на- правленности наших исторических сочинений острые политические конфликты, осложняемые, в том числе, этноконфессиональными противоречиями, – все равно сохранялась тесная взаимосвязь, взаимодействие русской и польской ис- торической (если шире – общественной) мысли. На первоначальном этапе это найдет выражение в переплетении русской и польской летописных традиций, в Новое время – даже в условиях внутриполитического противостояния (когда дело дойдет до разделов Речи Посполитой и вхождения Королевства Польского в состав Российской империи) – русско-польские культурные и научные связи не только не порвутся, но заметно окрепнут.

В XIX веке появляются основательные, до сих пор не выпавшие из научно- го оборота исследования по истории Польши и русско-польских контактов – труды Н.М.

Карамзина, В.И. Герье, С.М. Соловьева. Труды этих и ряда других ученых являли собой не только отклик на злобу дня, но и весомый вклад в нау- ку. По отношению к пореформенной эпохе можно уже с уверенностью утвер- ждать, что российская историческая полонистика вырастает в достаточно авто- ритетную академическую и университетскую дисциплину.

При этом, несмотря на бесспорно сильную политизацию появлявшихся то- гда трудов на польскую тему, их эволюция, в конечном счете, все же подчиня- лась логике нормального, если можно так выразиться, движения исторической мысли. Вполне ощутимые в рассматриваемых выше трудах этнические и кон- фессиональные пристрастия, политическая ангажированность авторов, все же

не исключали – по крайней мере, в работах, которые делали погоду в россий- ской полонистике – критического подхода к бытовавшим представлениям.

Наглядным примером такого подхода может служить интерпретация пре- дания о подвиге Ивана Сусанина С.М. Соловьевым и Н.И. Костомаровым. Оба маститых ученых, разумеется, не пренебрегали исторической памятью народа, но считали нужным верифицировать даже ту информацию, которая была освя- щена традицией и приобрела значение национального символа. Не вдаваясь в детали полемики 1862 года между Соловьевым и Костомаровым по поводу Ивана Сусанина1493, скажем только, что для нашей темы наиболее существенно. Существенно то, что оба историка одинаково интерпретировали содержащееся в пожалованной в 1619 г. Богдану Сабинину, зятю Сусанина, царской обельной грамоте сообщение о тех «польских и литовских людях», которые хотели захва-

тить новоизбранного царя. Поскольку у обоих участников полемики имелись все основания считать, что в описываемую пору «поляков не было тогда более в этих местах», они пришли к выводу, что «польские и литовские люди», заму- чившие Сусанина, – это лишь «воровские козаки», «воровской отряд»1494. Вы- вод небесспорен. Но характерно, что авторитетные, олицетворявшие собой це- лые направления в отечественной науке, ученые пошли наперекор традиции, пренебрегли давним стереотипом – ведь предание об Иване Сусанине принято было трактовать в подчеркнуто антипольском духе.

Однако, говоря о попытке Костомарова и Соловьева по-новому подойти к костромским событиям весны 1613 г., приходится констатировать и то, что по- лемика 1862 г. не поколебала сложившегося в русском обществе представления. Ярким подтверждением тому может служить сборник статей М.П. Погодина

1493 Тем не менее, нельзя не отметить, сколь сильное воздействие на соотечественников оказала позиция в этом вопросе Н.И. Костомарова. Это видно, например, по двухтомнику Д. Щеглова («История соци- альных систем от древности до наших дней». Т. I. СПб., 1870. Т. II. СПб., 1889), где он, в частности пи- сал, что: «Костомаров подверг истинному поруганию все, что в русской истории имеет неоспоримое право на уважение истинно русских людей», что для него «самопожертвование Сусанина – миф, т.е. факт, никогда не существовавший». Но Н.Н. Страхов, делавший разбор этих книг Д. Щеглова, справед- ливо отметил: «Костомаров, по убеждению автора, делал “детски легкомысленные характеристики” и выставлял “противо-научные” положения; но автор, к сожалению, ничем этого не доказывает. /…/ по его мнению, все, несогласное с чувством патриотов, уже поэтому непременно есть противо-научное» (Цит. по: Страхов Н.Н. Борьба с Западом в нашей литературе. Кн. 3. СПб., 1896. С. 263–264).

1494 Соловьев С.М. Соч. М., 1990. Кн. V. С. 11, 343.

«Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями»1495, где, среди прочего, автором была помещена статья 1873 г. «За Сусанина». В этой статье патриарх русской исторической науки энергично выступил против пози- ции Н.И. Костомарова по поводу Ивана Сусанина, противясь самой мысли, что

«Сусанин – миф»1496, а также задался вопросом, так «кто прогнал поляков?»1497

Отойти от привычной версии и признать, что поляки, официальные ин- станции Речи Посполитой непричастны к драме, было тем труднее, что в России как раз в это время заметно усиливались антипольские настроения. Восстание 1863 г.

тем более вызвало новую волну подобных настроений, и накал страстей не скоро пойдет на убыль.

Знакомство с отечественной литературой убеждает в том, что если в XIX веке историей Польши у нас интересовались и занимались многие, если массив трудов, посвященных польским проблемам, был достаточно велик, то затрудни- тельно назвать исследователей, для которых польская тематика была главной в их ученой деятельности. Больше других под такое определение подойдет Н.Н. Любович, – да и то с оговорками. Русские полонисты – это (если допустимо та- кое выражение) скорее совместители1498. Центр тяжести в их разысканиях, как правило, лежал в области русской истории (Н.М. Карамзин, М.П. Погодин, С.М. Соловьев и другие). В иных случаях на первый план выходила история Запад- ной Европы (Н.И. Кареев), Балкан (В.В. Макушев), Литвы (М.К. Любавский).

Такого рода комбинации, с одной стороны, способствовали историко- сравнительному подходу к польскому материалу, с другой – в той или иной сте- пени вели к переносу на польскую почву шаблонов, сложившихся при занятиях историей других стран.

Собственно, чем бы отечественные полонисты ни занимались, они, вполне естественно, ориентировались, прежде всего, на историю России, прилагая к польским сюжетам российские мерки, если точнее – рассматривая польские де-

1495 Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874.

1496 Там же. С. 103

1497 Там же. С. 106.

1498 Аналогичное наблюдение обнаруживаем у В.П. Бузескула по поводу русских славистов в целом, хоть и выражено это у него несколько двусмысленно: «…особенно трудно провести границу между сла- вистами, изучающими историю славян, и собственно историками (подчеркнуто нами. – Л.А.). – Бузе- скул В.П. Всеобщая история и ее представители в России… С. 392.

ла под привычным для российской полонистики углом зрения. Российская ис- тория, задумывались они над этим или нет, выступала для них эталоном (это и М.П. Погодин, и К.Н. Леонтьев и др.). По адресу графа С.С. Уварова в литера- туре высказываются разные мнения, зачастую весьма негативные, но следует признать, что его триада включила в себя именно те ценности, какие высоко ко-

тировались в русском обществе XIX века1499. Польша же, напротив, в глазах как

отечественных историков, так и русской читающей публики являла собой пол- ное отрицание всех трех составных частей триады. Российские историки и пуб- лицисты могли по-разному расставлять акценты в уваровском конструкте, но в любом случае итог для поляков (в прошлом и настоящем) всегда оказывался не- благоприятным.

На Польшу отечественные авторы – сознавая это или нет – переносили ус- военные ими чуть ли не с колыбели представления о том, каким должен быть нормальный, так сказать, исторический процесс, и соответствующим образом оценивали явления польского прошлого и настоящего, даже когда эти явления для многих оставались едва знакомыми. Такие сравнения наблюдались много- кратно, и в центре внимания касавшихся данной проблематики исследователей и любителей были именно различия между российской и польской моделями исторического развития.

Сходства, как правило, при таких сопоставлениях наши авторы не находи- ли, точнее – им по существу изначально был известен результат, и результат от- нюдь не в пользу польской стороны. Напротив, нормой было и оставалось под- черкнутое противопоставление России и Польши. Государственные и прочие институты Речи Посполитой, да и вообще чуть ли не вся польская история вос- принимались как гибельное отклонение от российского образца. Пожалуй, единственным заметным исключением здесь была тема борьбы поляков против немецкого натиска. Полякам выражалось сочувствие, как объекту германизации

1499 И это вне зависимости от того, что сравнительно недавно В.А. Дьяков писал о «печально знаменитой триаде православие, самодержавие и народность», которой, по его вполне справедливой оценке, «во многом были созвучны ученые труды М.П. Погодина, М.О. Бодянского /…/ и других русских слави- стов». – Дьяков В.А. Политические интерпретации идеи славянской солидарности и развитие славяно- ведения (с конца XVІІІ в. до 1939 г.) // Методологические проблемы истории славистики. М, 1978. С. 240.

(одновременно, правда, и упреки в том, что они не смогли отстоять интересы всего славянства), но в остальном их обычно воспринимали как антиподов. Не- чего и говорить, что при этом даже у классиков – Н.М. Карамзина, С.М. Со- ловьева – нередко обнаруживались двойные стандарты при сопоставлении, ска- жем, деяний королей Речи Посполитой и российских самодержцев.

Дело, впрочем, обычно не ограничивалось антитезой: «Польша – Россия». Многие воспринимали Польшу как изгоя всего славянского мира, а Речь Поспо- литую – вообще как уникальное, и нежизнеспособное, явление, что, помимо прочего, снимало с восточного соседа Речи Посполитой всякую вину за ликви- дацию польской государственности. Ликвидацию эту воспринимали как дело неизбежное, исторически предопределенное. Априори признаваемая нежизне- способность Речи Посполитой практически исключала необходимость изучения этого государственно-политического образования из числа вопросов, подлежа- щих углубленной разработке в отечественной полонистике.

Такой подход почти обязательно предусматривал акцентирование также и этноконфессиональных различий. Латинство поляков расценивалось как черта, которая губительным образом сказалась на судьбе народа и отгородила поляков от прочих славян, даже католиков чехов, словаков или хорватов.

Тенденция подчеркивать, нередко – утрировать отличия социально- политического развития Польши от соседних монархий будет прочно держаться в XIX веке, и перейдет в век ХХ. Писавшие об этом профессионалы и любители не склонны были замечать сохранения в Речи Посполитой достаточно сильной династической тенденции, в то же самое время не принимая в расчет (или, по крайней мере, стараясь не акцентировать) потрясения, переживаемые Русским государством после смерти Ивана Грозного, или ситуацию во второй четверти XVIII века, вдохновившую в 1860-е годы М.Е. Салтыкова-Щедрина на включе- ние в «Историю одного города» главы, которая носит название «Сказание о шести градоначальницах» и снабжена красноречивым подзаголовком: «Картина глуповского междоусобия».

С одной стороны, открытая или подспудная ориентация на отечественную историю при занятиях историей польской в известной мере даже усиливала ис-

следовательский потенциал, стимулируя сравнительно-исторические изыскания. С другой, автор зачастую брался за польские сюжеты во многом с уже готовым, и нередко весьма предвзятым мнением, и в силу этой предвзятости ему факти- чески оставалось лишь подбирать соответствующий иллюстративный материал для подтверждения заранее данного тезиса.

Иными словами, априорные установки, примерка польских реалий к хоро- шо знакомой, прежде всего – «своей» исторической ситуации, выливались по преимуществу в подчеркнутое противопоставление польского варианта истори- ческого процесса тому, что наблюдалось в России, хотя нередко – в ход шли примеры других стран. И, что важно подчеркнуть, в известной мере эти априор- ные установки способны были ощутимо осложнять развитие исторической мысли в сфере полонистики.

Впрочем, представление об уникальности государственного строя Речи Посполитой и эффектное противопоставление «шляхетской демократии» госу- дарственному устройству других европейских держав прочно вошло, как из- вестно, и в саму польскую историографию. При этом такая исключительность истолковывалась по-разному. Если для Иоахима Лелевеля и его последователей такого рода противопоставление являлось предметом известной гордости, то для историков Краковской школы именно в этом крылась первопричина паде- ния Речи Посполитой. Что же касается российской исторической публицистики и науки ХIХ в., то они оценивали своеобразие польских государственных ин- ститутов однозначно отрицательно. В глазах наших полонистов – и, очевидно, их читателей – Речь Посполитая выглядела аномалией, которая была обречена на гибель. На противопоставлении «самодержавие – шляхетское безнарядье» базировалось большинство российских исторических построений.

Нельзя не заметить, что для такой, лестной российским государственникам, антитезы известные основания имелись. Но здесь многое надо отнести и на счет исторической аберрации. Собственно, подход к истории Польши – в особенно- сти к истории Речи Посполитой – как к явлению уникальному, отклонению от некоей нормы, трагической аномалии, будет унаследован и последующей исто-

риографической традицией. В особенности это относится к освещению истории государства и права.

Априорная убежденность в том, что едва ли не все беды Речи Посполитой проистекали из особенностей ее государственно-правового устройства (каковое, в свою очередь, нередко объявлялось производным от национального характе- ра), толкала российских профессионалов-историков, а тем более дилетантов на пренебрежение хронологией явлений. Однако если обращаться к реалиям XVI– ХVII вв., которые были в основном хорошо известны и полтора столетия тому назад, то вырисовывается несколько иная картина. Как известно, максимум по- литического усиления Польского государства пришелся как раз на время торже- ства «шляхетской демократии».

Если еще Н.М. Карамзин, касаясь событий польской истории, в основном придерживался канонов, сложившихся в литературе XVIII в., то постепенно в историописание будут проникать более современные идеи и методы. При обра- щении к пореформенной полонистике, гораздо более зрелой в научном отноше- нии и потому требующей к себе более пристального внимания, на первый план выходят показатели, тесно связанные с теми переменами, что происходили как в общественно-политической сфере, так и в недрах самой науки.

Соотнесение, сбалансирование этих двух показателей – общественно- политических и собственно научных начал – как известно, реализуется по- разному. Как уже говорилось во Введении, попытки разработать периодизацию, опирающуюся на методологические показатели, используя при этом общую стадиально-типологическую схему движения исторической мысли ХIХ века, тем более – длинного ХIХ века (идейное наследие эпохи Просвещения – ро- мантизм – позитивизм – неокантианские веяния), наталкиваются на значитель- ные трудности.

Прежде всего, нельзя не считаться с недостаточной разработанностью по- нятийного аппарата, с нередким использованием вневременных либо второсте- пенных характеристик в качестве классообразующих признаков, понятия «ро- мантик», «позитивист» зачастую толкуются в литературе слишком растяжимо и неопределенно. Этому в немалой степени способствует то обстоятельство, что

среди славяноведческих трудов позапрошлого века трудно отыскать рафиниро- ванные образчики той или иной методологии: решительно преобладали авторы и книги, чье разнесение по методологическим рубрикам требует массы уточне- ний и оговорок. Причисление историка к тому или иному методологическому направлению затруднено еще и тем, что его собственные декларации на этот счет не всегда подтверждались исследовательской практикой.

В таких условиях неудивительно, что по поводу методологии (да и иных характеристик) пореформенных работ на темы из польской истории можно встретить в литературе самые разные, нередко полемически заостренные ут- верждения. При этом заметна тенденция подчеркивать (порой – и несколько преувеличивать) черты, унаследованные пореформенными полонистами от сво- их предшественников. Так, по словам В.А. Якубского, полонистика 1860-х го- дов есть «прямое, органичное продолжение традиций, сложившихся в первой половине ХIХ в.», и «по направленности своего внимания, по духу и стилистике книги 1860-х годов сродни выходившим в дореформенную пору писаниям на

польскую тему М.П. Погодина, А.С. Хомякова и др.»1500. Родство, бесспорно,

ощутимо, направленность и дух (если понимать под ними, прежде всего, осуж- дение польской безурядицы и возложение вины за падение Речи Посполитой на самих поляков) остаются прежними. Но столь же бесспорно, что исследования Соловьева, Костомарова, Трачевского по своему уровню не имели себе аналогов в дореформенную пору, и акцент, думается, должен быть поставлен именно на этом.

Рассматривая состояние отечественной полонистики последней трети XIX в., когда взаимодействие российской и польской исторической науки становится все более тесным, едва ли можно абстрагироваться от того, как поляки характе- ризуют методологические сдвиги в своей историографии тех лет. Польскую ис- торическую продукцию, увидевшую свет после неудачи восстания 1863 года, они уверенно записывают за позитивизмом. Оплотом позитивизма признана Варшавская школа – недаром за Тадеушем Корзоном, Владиславом Смолень-

1500 Якубский В.А. Фундаментальные идеи российской полонистики ХIХ в. // Проблемы социальной истории и культуры средних веков и раннего нового времени. Вып.2. СПб., 2000. С. 3–4.

ским и их сподвижниками еще у современников утвердилось прозвание «вар- шавские позитивисты». Однако и их идейных противников – Валериана Калин- ку, Юзефа Шуйского, Михала Бобжиньского, представлявших Краковскую школу, – тоже причисляют к позитивистам. В широко известной антологии М.Х. Серейского «Историки об истории» все вышеназванные ученые фигури-

руют в рубрике «История под знаком позитивизма»1501.

Российские полонисты с такой постановкой вопроса, насколько известно, чаще всего согласны. Что касается российской полонистики, Л.П. Лаптева в свое время констатировала, что хотя в конце ХIХ – начале ХХ вв. позитивисты обратились к экономическим и социальным проблемам, «их исследования со- ставляют лишь незначительную часть русских трудов по истории Польши»1502. Даже если пропорция была именно такова и в начале ХХ века «значительная часть обзорных работ носила публицистический характер и была призвана ре- шать скорее политические, чем научные задачи»1503, есть ли основания для столь безоговорочного приговора российской полонистике рубежа XIX–ХХ вв.?

Вообще новаторские исследования – это все же штучный товар. Трудно вообразить себе ситуацию, при которой они численно превосходили бы работы традиционного направления. Монографии Н.Н. Любовича, Н.И. Кареева, а затем А.А. Корнилова, А.Л. Погодина и других наших ученых, в самом деле, можно пересчитать по пальцам и они составляли небольшую долю всей отечественной продукции такого рода. Но значит ли это, что не они делали погоду в отечест- венной полонистике, не они определяли ее место в отечественной и европей- ской науке? Не оттого ли полонистическое наследие Н.И. Кареева до сих пор остается недостаточно изученным, не оттого ли творчество А.Л. Погодина лишь недавно стало предметом специального исследования (и детального исследова- ния ожидают его полонистические труды)?

В капитальной «Истории славяноведения в России» Л.П. Лаптева отнесла к 1890-м годам процесс «смены научных направлений, когда, например, в области изучения истории славян наступает заметный отход от романтических теорий и

1501 Serejski M.X. Historycy o historii. Warszawa, 1963. S. 127–400.

1502 Там же. С. 190

1503 Там же. С. 189.

переход к позитивизму и иным методологическим течениям»1504. Наблюдение, возможно, справедливо для некоторых славистических отраслей. Но к полони- стике оно едва ли подходит – можно ли отнести, допустим, Н.Н. Любовича – ав- тора «Кальвинистов и антитринитариев» (1883) или Н.И. Кареева с его «”Паде- нием Польши” в исторической литературе» (1888) по их методологическим ус- тановкам к числу романтиков? На долю романтизма разве что следует записать сохранявшееся в 1890-е годы (но тут уж виной всему, пожалуй, юбилеи – второ- го и третьего разделов) убеждение, что особенности государственно- политического устройство Речи Посполитой есть свойство национального ха- рактера поляков.

Впрочем, Л.П. Лаптева прекрасно понимает особенности отечественной полонистики. По ее словам, «уже на раннем этапе развития /…/ позитивисты в своих конкретно-исторических исследованиях отводили главную роль источни- кам и стремились на основе их анализа к максимальной объективности освеще- ния исторических явлений и процессов. С таких позиций подходил к истории вообще и истории славян в частности Н.И. Кареев». Здесь же в монографии идет речь об авангардной роли русской науки в европейском славяноведении второй

половины XIX века1505.

Ни в коей мере не оспаривая достоинства Н.И. Кареева-полониста, хоте- лось бы сделать уточнения. Труды Н.И. Кареева по польской истории, как из- вестно, меньше всего строились на самостоятельном анализе источников, ка- сающихся Реформации или разделов Речи Посполитой. В том, что касается са- мостоятельных изысканий в области польской истории, больше оснований го- ворить об успехах А.С. Трачевского или Н.Н. Любовича. Кроме того, еще в на- чале монографии Л.П. Лаптевой, во вводном разделе «От автора», выход рус- ского славяноведения «на мировой уровень, а в некоторых областях и на аван-

гардные позиции»1506 датирован несколько по-другому – он сдвинут на начало

1504 Лаптева Л.П. История славяноведения… С.10.

1505 Там же. С. 494, 830.

1506 Примерно тот же тезис, что логично, нашел место в новейшей монографии Л.П. Лаптевой: «…с 90-х гг. XIX в. в науке о славянах наступает новый этап. /…/ Славянофильство уходило в прошлое, все более

прочные позиции завоевывал позитивизм. Однако историография славянофильского направления все еще существовала». – Лаптева Л.П. История славяноведения в России в конце XIX – первой трети ХХ в. М., 2012. С. 9.

ХХ века. Во введении содержится фраза, часть которой уже цитировалась выше:

«Конечные хронологические рамки исследования (доведенного до конца XIX в.

– Л.А.) обусловлены процессом смены научных направлений, когда, например, в области изучения истории славян наступает заметный отход от романтических теорий и переход к позитивизму и иным методологическим течениям»1507.

Как видно, не без колебаний, но Л.П. Лаптева все-таки отдала предпочте- ние поздней датировке позитивистского периода, относя его начало лишь к ру- бежу ХIХ–ХХ столетий. Колебания при датировке смены методологий, думает- ся, вполне естественны. Понятно, что граница здесь прочерчивается достаточно условно. Перемены методологического свойства вообще плохо поддаются сколько-нибудь точной диагностике, а используемые при этом критерии не мо- гут притязать на точность. Вообще нет уверенности, следует ли для последней трети XIX века так уж жестко придерживаться альтернативы: или романтизм, или позитивизм. Помимо всего прочего, среди сочинений последней трети XIX века (и не только там) находится немало таких работ, к которым высокие мето- дологические критерии попросту неприложимы, поскольку текст являет собой бесхитростное, – хотя при этом чаще всего еще и откровенно тенденциозное, – описание событий.

И все-таки, не рискуя судить о славяноведении в целом, применительно к исторической полонистике (которая среди дисциплин славяноведческого цикла стояла, как известно, далеко не на последнем месте), думается, есть основание отнести начало позитивистского периода к 1880-м годам, при этом подчеркнув, что влияние позитивизма уже заметно сказывалось и десятилетиями раньше (труды С.М. Соловьева тому примером). Качественные перемены зримо дадут о себе знать с появлением работ Н.Н. Любовича и выходом цикла статей и книг Н.И. Кареева, посвященных польской тематике.

О происходивших в пореформенную пору методологических сдвигах уже немало писалось в литературе1508, речь об этом заходила и в данной работе.

1507 Там же. С. 10–11.

1508 См.: Иванов Ю.Ф. Научная деятельность Н.Н. Любовича // Советское славяноведение. 1980. № 4; Дьяков В.А. Польская тематика в русской историографии конца ХIХ – начала ХХ вв. // История и исто- рики. историографический ежегодник. 1978. М., 1981.

Вдобавок к приводимым выше доводам (см. главу 3), сошлемся на авторитетное мнение А.Л. Шапиро, который, утверждал, что «основания говорить о господ- стве позитивизма в русской историографии 1870-90-х годов, безусловно, есть»1509.

Касаясь состояния отечественной исторической полонистики на подступах

к Новейшему времени, не уйти от вопроса о наблюдаемых тогда в российской науке неокантианских тенденциях. В советские годы сложная проблема реша- лась предельно просто – путем восхваления любых, даже самых дилетантских, попыток приложить к историческому материалу положения марксизма. Истори- ки, слависты в том числе, третировали так называемую буржуазную (вариант: буржуазно-дворянскую) историографию как науку второго сорта, к тому же в предреволюционные годы переживавшую глубокий методологический кризис.

Отечественные ученые, кто по доброй воле, кто вынужденно руководство- вались в своих трудах официальной установкой, согласно которой кризис в ме- тодологии воспринимался как «идейный перелом, отмеченный усиленной рабо- той буржуазных историков, активными поисками выхода из создавшегося идеа- листического тупика, идейной дифференциацией историков, из которых часть скатывается на реакционные позиции и идет назад, часть мечется в поисках

иных решений»1510. Так, говоря о российской славистике «примерно с 1890-х

годов до 1917 г.», А.С. Мыльников – в полном соответствии с принятыми в ту пору канонами – ставил акцент на «усилении в ней идеологической борьбы, на- растания кризиса старой, буржуазно-дворянской методологии и первых призна- ков проникновения в изучение славянских народов марксизма»1511. Вместе с тем, надо отметить, что и в эти годы далеко не все российские историки разде- ляли эту точку зрения на состояние отечественного славяноведения в начале ХХ века1512.

1509 Шапиро А.Л. Русская историография с древнейших времен до 1917 г. Б.м. 1993. С. 686.

1510 Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1963. Т. 3. С. 6.

1511 Мыльников А.С. Проблемы периодизации… С. 53.

1512 Особую позицию в этом отношении всегда занимала Л.П. Лаптева, с полным на то правом и теперь напоминая о том, что никогда не разделяла господствующей в советские времена концепции глубокого упадка, кризиса, будто бы переживаемого отечественным славяноведением в начале ХХ в. (см.: Лаптева Л.П. История славяноведения…С. 10).

Возникает, однако, вопрос, отказываясь (в угоду навязываемой сверху ис- кусственной схеме) домысливать признаки безысходного упадка буржуазно- дворянской славистики, не рискуем ли мы впасть в другую крайность, – неосто- рожно пренебречь действительно имевшими место в предреволюционную пору кризисными явлениями. Не приведет ли это к некоторой односторонности в подходе к предмету? Ведь нельзя не заметить, что, скажем, применительно к исторической полонистике остается недоказанным тезис о таком уж отчетли- вом, неустанном поступательном движении нашей отрасли. Сопоставление на- учной продукции 1880-х – начала 1890-х гг. – с трудами, появившимися на ру- беже XIX–ХХ вв., не дает, как нам представляется, достаточных оснований для категорического вывода о неуклонном росте и прогрессе. Даже обратившись к трудам А.Л. Погодина (как одному из высших достижений в сфере полонистики этих десятилетий), трудно не признать, что их содержание говорит скорее о том, что в них весьма сильна публицистическая, даже пропагандистская струя («Главные течения польской политической мысли (1863–1907)» – лишнее тому подтверждение). Характерно и признание самого автора, сделанное им в вы- шедшей в 1915 г. «Истории польского народа в XΙΧ веке», где автор прямо пре- дупреждал читателей, что эта «книга /…/ не представляет /…/ глубокого иссле- дования по первоисточникам и архивным материалам». Примечательно, что здесь же (не скрывая своей симпатии к полякам) автор выражал надежду, что

«его преемники будут располагать возможностью дать достойные темы много- томные сочинения, раскроют подробности несчастных заговоров, печальных исканий и сменившей их организации плодотворного народного труда в борьбе за лучшее будущее своего народа»1513.

Разного рода комментарии напрашиваются и в связи с восприятием Пого-

диным мирового военного конфликта в сугубо славянофильском духе – как противостояния двух миров, германо-романского и славянского. Хотя, с другой стороны, есть ли серьезные основания – с оглядкой на одного автора, делать выводы о состоянии полонистической составляющей нашей славистики в це- лом?

1513 Погодин А.Л. История польского народа в ΧΙX веке. М., 1915. С. I.

Кроме того, необязательно воспринимать кризис только как полное исчер- пание творческого потенциала и неуклонную деградацию. Не следует ли рас- сматривать его под иным углом зрения – как своего рода «болезнь роста». На- сколько понимаем, кризис в методологии – это, прежде всего, неудовлетворен- ность имеющимся исследовательским инструментарием, поиск новых путей в науке. И полонистические студии на рубеже XIX–ХХ вв., похоже, вовсе не ос- тавались в стороне от подобных забот. Возможно, историческая полонистика – вместе со всем славяноведением – была меньше, чем ряд других отраслей оте- чественной исторической науки затронута методологическими исканиями. Од- нако считать ли это таким уж неоспоримым достоинством – еще большой во- прос.

На темпе и характере движения отечественной полонистики XIX века са- мым ощутимым образом сказывались факторы, лежавшие вне поля самой нау- ки. Отзвуками давних русско-польских столкновений, а тем более таких собы- тий Нового времени, как разделы Речи Посполитой, наполеоновская эпопея, восстания 1830 и 1863 годов, поддерживались старые и порождались новые вза- имные фобии и подозрения. Фобии эти зачастую носили откровенно иррацио- нальный характер, что не мешало им бытовать и в просвещенных кругах обще- ства, среди литераторов и ученых.

Многие из предубеждений и предрассудков самым непосредственным об- разом связаны были с польским вопросом. Причем, касаясь в первую очередь статуса Королевства Польского в рамках Российской империи, польский вопрос в ХIХ веке, в конечном счете, охватывал весь комплекс взаимоотношений рос- сиян и поляков в прошлом, настоящем и будущем.

Казалось бы, если не для всего русского общества в целом, то хотя бы для его интеллектуальных верхов, равно как и для властных структур, важнее всего здесь должны были быть реалии и вытекающие из них, по возможности, трез- вые, свободные от предрассудков соображения. Однако, судя по всему, и в пуб- лицистике, и в научной литературе (а также в правительственных актах) на пер- вый план обычно выходили (и по сей день нередко выходят) все те же укоре- ненные в общественном сознании стереотипы. Они осложняли научные изыска-

ния и менее всего были способны помочь поиску взаимоприемлемых для рус- ской и польской стороны решений как в политике, так и в науке, вместе с тем обогащая, накапливая опыт – пусть непростого – взаимного русско-польского диалога.

Как показывает проведенное исследование, отечественная историческая полонистика, в основном разделяя преобладавшие в обществе настроения, при очередных русско-польских конфликтах, как правило, занимала негативную по- зицию по отношению к полякам. Вообще польский вопрос и польские студии составляли тандем, в котором первенствующую роль играл, пожалуй, первый из компонентов. Польский вопрос, его состояние и порождаемые им стереотипы, как уже говорилось, самым наглядным образом воздействовали на интенсив- ность, тематику, тональность посвящаемых Польше исторических студий. Не будет большим преувеличением сказать, что чуть ли не все появившиеся на продолжении XIX столетия российские работы о Польше носили на себе зри- мый отпечаток польского вопроса и связанных с ним эмоций.

После революции, в условиях советской власти, в отношении Польши ста- нут действовать совсем иные, не этноконфессиональные, а классовые критерии, но объект ненависти останется прежний – шляхта. Пик пропагандистской ак- тивности по поводу «панской Польши» придется на осень 1939 г. С тех пор много воды утекло, но и в современной литературе на историческую тематику находят себе место предрассудки, восходящие, по меньшей мере, еще к Н.Я. Данилевскому.

Один (можно сказать – самый безобидный) пример. При переиздании в 1991 году «России и Европы» – первом после почти столетнего перерыва – со- чли нужным разъяснить читателям, какую правовую норму олицетворяло упо- минаемое Данилевским польское «не позвалям». Комментатор пояснил, что норма, требующая полного единогласия при принятии постановлений сеймом,

действовала «во времена Речи Посполитой»1514. Когда спустя двенадцать лет

1514 Вайгачев С.А. Комментарии // Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 534.

трактат вышел в другом издательстве, новые комментаторы другими словами повторили буквально ту же информацию1515.

Излишне пояснять, что в обоих случаях толкование грешит, по крайней мере, неточностью. Принцип liberum veto был впервые реализован в Речи По- сполитой только в 1652 г., в ту пору, когда шляхетская демократия уже переро- дилась в магнатскую олигархию (если не вдаваться здесь в дискуссию по пово- ду модели устройства Речи Посполитой как «смешанной монархии»), а с 1764 г. норма практически перестала действовать, Конституция же 1791 г. ее вовсе от- менила. Иными словами, на протяжении более половины того срока, который Речи Посполитой был отпущен историей, принцип «не позвалям» не функцио- нировал. Данилевский, не исключено, об этом просто не знал; хотя, также мо- жет быть, что, всей душой ненавидя те принципы, которые были положены в основание шляхетской республики, он просто не пожелал нарушать традицион- ное отождествление Речи Посполитой с вечной безурядией, воплощением кото- рой привыкли считать liberum veto. Очевидно, одно из этих двух объяснений действует и в случае с современными нам комментаторами.

Рецидив безнадежно устарелых, романтических воззрений содержит, к примеру, «Русский полонез»1516 Станислава Куняева (почти прямой аналог трактату Н.Я. Данилевского – если, понятно, иметь в виду не историософиче- скую абстракцию высокого порядка, а занимающее в трактате столь важное ме- сто темпераментное обличение Европы и поляков). Все это вместе взятое, по- мимо прочего, лишний раз убеждает в том, что изучение истории польского во- проса и его преломления в российской полонистике ΧΙX – начала XX века в их неразрывном единстве, взаимосвязи и взаимообусловленности – является акту- альным и общественно-востребованным направлением научной деятельности.

1515 См.: Ефремова А.В., Галактионов А.А. Комментарии // Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 2003. С. 579.

1516 Куняев В. Русский полонез. М., 2006.

<< | >>
Источник: Аржакова Лариса Михайловна. ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС И ЕГО ПРЕЛОМЛЕНИЕ В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛОНИСТИКЕ XIX ВЕКА. 2014

Еще по теме Заключение:

  1. 3.1. Утверждение прокурором обвинительного заключения как процессуальное решение о доказанности обвинения
  2. 3.3. Выявление и устранение прокурором ошибок в определении пределов доказывания при утверждении обвинительного заключения
  3. 3.1. Умозаключение как форма мышления. Виды умозаключений
  4. 4.1. Умозаключение как форма мышления.
  5. § 3. Умозаключение по аналогии. Место аналогии в судебном Исследовании
  6. 447. Как соотносятся понятия "заключение договора банковского счета" и "открытие банковского счета"?
  7. Брак: понятие, условия и порядок его заключения; препятствия к заключению брака; прекращение брака. Недействительность брака
  8. 2.1. Брак, его требования и заключение
  9. От тюремного заключения арест отличался тем, что он мог отбываться в домах трудолюбия, и даже заменен общественными работами.
  10. Глава третья УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ
  11. В. УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ РЕФЛЕКСИИ (DER SCHLUSS DER REFLEXION)
  12. а) Умозаключение общности (Der Schlufi der Allheit)
  13. b) Индуктивное умозаключение (Der Schiup der Induktion)
  14. с) Умозаключение аналогии (Der Schluft der Analogic)
  15. а) Категорическое умозаключение (Der kategorische Schiup)
- Археология - Великая Отечественная Война (1941 - 1945 гг.) - Всемирная история - Вторая мировая война - Древняя Русь - Историография и источниковедение России - Историография и источниковедение стран Европы и Америки - Историография и источниковедение Украины - Историография, источниковедение - История Австралии и Океании - История аланов - История варварских народов - История Византии - История Грузии - История Древнего Востока - История Древнего Рима - История Древней Греции - История Казахстана - История Крыма - История мировых цивилизаций - История науки и техники - История Новейшего времени - История Нового времени - История первобытного общества - История Р. Беларусь - История России - История рыцарства - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - Історія України - Методы исторического исследования - Музееведение - Новейшая история России - ОГЭ - Первая мировая война - Ранний железный век - Ранняя история индоевропейцев - Советская Украина - Украина в XVI - XVIII вв - Украина в составе Российской и Австрийской империй - Україна в середні століття (VII-XV ст.) - Энеолит и бронзовый век - Этнография и этнология -