Глава 163 Трансляция и языковеды

1. Хотя понятие трансляции и не было до сих пор ясно осознано, формально представлено, методично изучено и эксплицитно воплощено в систематическом описании синтаксиса, тем не менее лучшие языкове­ды не раз подходили к нему, смутно улавливали его антеннами своего лингвистического чутья, интуитивно предвосхищали его в форме поло­винчатых догадок и прогнозов будущих исследований.

2. Насколько мне известно, первым почувствовал необходимость введения понятия трансляции Шарль Балли, которого неотступно пресле­довала мысль о том, какие богатые возможности для синтаксических ис­следований таит в себе это понятие.

3. В августе 1922 года в специальной статье Балли подвергает крити­ческому анализу книгу Ф. Брюно “La Pensee et la Langue”. В этой статье он пишет, в частности, следующее: ’’...Категории представляют собой ре­альность, и если язык с такой легкостью переводит знаки из одной кате­гории в другую, то это делается с помощью совокупности специальных средств транспозиции, которые язык предоставляет в распоряжение речи и которые рикошетом доказывают реальность категорий, затрагиваемых при таком переводе” (В ally 1922, 119). И далее: ”Мы говорим о транс­позиции лингвистического знака, когда он, не утрачивая значения, свой­ственного его собственной категории, играет роль знака, принадлежаще­го другой категории” (примечание 1 на с. 119). ’’Существование катего­рии доказывается транспозицией” (ibid 120).

4. Уже в то время Балли осознал, какие глубокие корни имеет трансляция в системе языка, и понял всю важность этого явления: ’’...она пронизывает весь механизм языка. Чтобы охарактеризовать язык, часто достаточно описать, каким образом он осуществляет функциональные изменения” (i b і d ., 119).

5. Хорошо понимая, какую пользу должен извлечь синтаксис из это­го многообещающего понятия, Балли уже в это время сожалел, что оно никогда не изучалось так, как оно того заслуживает: ’’Транспозиция никогда не была объектом исследования, статика которого ставит своей единственной целью анализ результата как свершившегося факта. В пер­вом случае на знак надета маска, которую при желании можно снять, во втором — маска приросла к лицу и заменяет его” (ibid., 119—120).

6. По существу Балли проводит здесь различение, о котором мы го­ворили выше (гл. 158, § 2 и сл.), между живой и застывшей трансля­цией: подлинная и функциональная транспозиция Балли, являющаяся статическим средством, — это живая трансляция, а транспозиция, став­шая привычной, отражающая исторический процесс, — это застывшая трансляция.

7. В последующие годы Балли еще больше укрепился в этой концеп­ции, и в 1932 году он уже без колебания утверждал, что в определенных случаях ’’существительное меняет категорию и перестает быть подлин­ным существительным”[70] (В а 11 у 1932,295).

8. Подобная идея уже носилась в воздухе. В эти годы (между 1926 и 1933) Жюре писал: ’’Сходство функции иногда заставляет слово или группу слов претерпевать переход (’’транспозицию”) из одной категории в другую. В греческом языке прилагательное может превратиться в имя собственное или абстрактное имя за счет изменения места ударения уХаскоя > ГХаикос, пакті > какі?. Кроме того в том же языке с помощью артикля переходят в категорию существительного прилагательное, на­речие, инфинитив и даже целое предложение ос n&kai. Латинский язык, не располагающий ни подвижным ударением, ни артиклем, менее свобод­но употребляет в качестве существительных наречия, прилагательные (asinarius ’относящийся к ослам’/’погонщик ослов’) и инфинитивы” (Jure t 1926).

9. В своем сообщении на заседании Лингвистического Общества 28 января 1933 года Г. Гийом говорил по поводу числительных в языках Дальнего Востока: ’’Подобно грамматическому числу (а также подобно артиклю во французском языке) числительные представляют собой главным образом средство, обеспечивающее определенное употребление существительных (эксплицитную транспозицию неисчисляемых существи­тельных в исчисляемые); факты классификации должны считаться второстепенными” (Guillaume BSL, 1933, t.

10. В 1933 году Гугнейм констатировал ’’употребление определенной грамматической категории не в своем собственном значении. Перед нами своего рода узурпация стилистикой прав синтаксиса. Именно благодаря такой узурпации язык обогащает свои выразительные возможности и приспосабливается к сложным формам мысли” (Gougenheim 1933, 117).

И. В 1933 году Э. Бенвенист, опираясь на работу Порцига об индо­европейских словах среднего рода на *-men, утверждал в числе прочего, что абстрактные производные на [71]-ti- демонстрируют ’’переход” действия в предмет. По существу речь идет о трансляции, а точнее говоря, о такой трансляции, которую мы назвали застывшей (ср. гл. 158, § 2, 7).

12. Два года спустя, в 1935 году, тот же Э. Бенвенист усмотрел в составе индоевропейских именных флексий давно застывшие древние суффиксальные элементы и пришел к выводу, что они обладают всеми признаками транслятивов.

Так, Э. Бенвенист заключил, что суффикс *-men- используется как специфическое средство в образовании именных словоформ и служит, в частности, для построения падежных форм на *-en-t>, *-en-g-, *-en-do- и др. (Benveniste 1935, 177) и составляет костяк форм косвенных падежей и других производных (ibid., 184). Это дает нам ценное под­тверждение того, что трансляция существовала еще в доисторическую эпоху, и доказывает, что подобное имеется в языке во все периоды его развития.

13. В 1934 году одновременно с моей ’’Краткой русской граммати­кой” (Tesniere 1934а) я решил опубликовать статью ’’Как строить синтаксис” (Tesniere 1934b), которая должна была разъяснить чита­телю некоторые загадочные и необычные моменты, возникающие в син­таксисе, задуманном в совершенно новаторском духе и совсем по ново­му плану. При этом мне пришлось выбирать между термином трансля­ция, который я с самого начала использовал для обозначения этого яв­ления, и термином транспозиция, который я к тому времени уже обна­ружил у Балли, Жюре и Гийома. Все тщательно взвесив, я предпочел со­хранить ранее принятый мной термин.

14. В статье 1936 года Е. Курилович приводит несколько примеров двойственной природы частей речи, на которую обратил внимание Слот­ти: ’’...существуют „анафорические” прилагательные, которые явля­ются настоящими прилагательными с точки зрения их лексического зна­чения, но с синтаксической точки зрения функционируют как существи­тельные; существуют причастия, лексическое значение которых экви­валентно лексическому значению соответствующего личного глагола, но которые с точки зрения их синтаксической функции могли бы рассмат­риваться как прилагательные, и т.д.” (Kurylowicz 1936,79)*.

15. Наконец, в одной из своих статей в защиту чистоты французско­го языка, А. Доза писал: ”В сочетаниях типа billet de banque ’банковский билет’, несмотря на то, что все элементы сохраняют свою индивидуаль­ность, предлог de, не сопровождаемый артиклем, относится к дополне­нию, обозначающему неиндивидуализированный объект: билет, выпу­щенный каким-то банком (ср. во множественном числе — des billets de banque ’банковские билеты’ — banque ’банк’ остается в единственном). Дополнение можно было бы заменить без изменения смысла прилага­тельным — un billet bancaire — если бы прилагательное bancaire ’банковс­кий’ имело бы такое употребление” (D a u z a t 1947).

16. Все эти цитаты показывают, что если трансляция еще и не приоб­рела права на гражданство в грамматике, то во всяком случае уже в те­чение тридцати лет наиболее проницательные лингвисты ощущают и даже частично признают ее существование.

Однако у всех них трансляция — не больше, чем смутный и неопреде­ленный образ. Никто из этих лингвистов не признал, что она имеет при­роду, существенную для языка, и не пытался построить цельную концеп­цию трансляции и отвести ей то место, которое ей по праву принадле­жит в единой системе синтаксиса.